Облака из сахарной ваты

Руфине ещё ни разу не приходилось доставлять заказы в дом, где находились «Облака» — цивилизация хоть и разрешила людям погрязнуть в лени, однако жители этого дома оставались ещё достаточно активными, чтобы спуститься в кондитерскую своими ногами. Вот только девушка в очках, которая заказала клубничные меренги, такой не оказалась. В жизни Руфины было не так уж много интересных событий, отчего к подругам она возвращалась на всех парах — ей не терпелось рассказать о необычной покупательнице. К тому же Брун так смешно смущалась, когда говорила им с Урсулой про заказ девушки, которая нечаянно призналась ей в любви… Молчать об этом случае было бы невозможно. А молчать у Руфины и так плохо получалось. — Всё, заказ принят! — очутившись за прилавком, выпалила Руфи сторожившей покупателей Урсуле, и метнулась к Брунхильд, которая сидела на своем привычном месте у телефона, — эта Юстина с меренгами такая миленькая! Если бы не наша любовь, я бы посоветовала тебе с ней замутить, — прибавила она шёпотом, наклонившись к смутившейся девушке, и прикрыв рот пухлой ладонью, процедила тоном заговорщика: — Она просто прелесть! Выдав первую порцию новостей, Руфи шумно выдохнула и плюхнулась на скамеечку рядом с Брунхильд. К своим формам Руфина так и не привыкла, и каждая её попытка быстро двигаться заканчивалась мучительной одышкой. Услышав её прерывистое дыхание, Брун невольно свела колени — ей нравилось видеть свою обычно бодрую половинку такой слабой. Наверное, Пелле, с которым Руфи порвала ещё четыре года назад, она тоже нравилась именно такой. — И ты у меня хороша, — таким же тихим шепотом отозвалась Брун, и быстро чмокнув любимую в щёку, краем глаза оглянулась на Урсулу. Та стояла к девушкам спиной, но Брунхильд всё равно иногда стеснялась этой строгой красавицы, которая в их компании была самой старшей — летом Урсуле стукнуло целых тридцать шесть лет. Стесняться приходилось часто — каждый раз, когда они все втроём приходили на работу. Руфи, как всякая провинциалка, отличалась редкой напористостью, и поводов для смущения никогда не находила. — Какие вы милые, — усмехнулась Урси, любопытно следившая искоса за младшими подчинёнными. Она давно призналась девушкам, что ничего против их отношений не имеет, но Брун, как всегда, отшатнулась и уставилась на служебный телефон. Урсулу часто забавляла странная робость этой неформалки, которая с трудом поборола в себе ненависть к розовому цвету и стала походить больше на эмо, чем на рокершу. Сейчас Брун сидела, низко опустив покрасневшее лицо, и из-за длинной чёлки виднелись только её сочные губы, выкрашенные темно-коричневой, как шоколад, помадой. — И что же такого замечательного в этой девушке? — снисходительно улыбнулась Урси и повернулась к Руфине — медленно и осторожно, чтобы случайно не снести широкими бёдрами мелкие безделушки с прилавка. — Надеюсь, ты её не засмущала, и она ещё придёт к нам? Руфи фыркнула, пожимая плечами — в отличие от сдержанной Урсулы и застенчивой Брун, она неизменно лучилась оптимизмом и порой пугала некоторых замкнутых клиентов своим жизнелюбием. Вот и сейчас она, едва придя в себя, уже рыскала глазами по витрине, отыскивая некондиционные кексики или подгоревшие булочки, и на вопрос Урсулы ответила, не раздумывая: — Она миленькая. Такая сладкая булочка в очках, — Руфи улыбнулась и стиснула руками воздух, словно держала что-то круглое и мягкое. — Только очень уж скромная. Так стеснялась, когда я сказала ей, что у неё скидка. Но судя по её фигуре, в кондитерские она часто заглядывает. Недостатка в средствах у неё точно нет. Только выглядела она какой-то уставшей. — В очках и скромная, говоришь? — переспросила Брун, оживившись, и её карие глаза засверкали под чёлкой. — Да, она так и сказала, — подтвердила Урси, безразлично пожимая округлыми плечами, и заинтересованно подняла бровь: — А что исходит из этого? Женщина незаметно указала Руфине на несколько уже убранных с витрины неудачных сладостей и с любопытством обернулась к Брунхильд. — Ну, она по голосу очень похожа на мою бывшую одноклассницу, которая тоже была тихоней в очках, — девушка немного смутилась от такого интереса, и её лицо снова скрылось за чёлкой. — Только она всегда была до тревожного худой, — Брун задумчиво свела брови, припоминая почти стёршийся в памяти образ. — Это точно, хотя я не очень хорошо её помню. Пять лет прошло, я уже всех одноклассников забыла, — отмахнулась она. — Тем более я две школы поменяла, как уж тут упомнить всех. — А у вас не было встреч выпускников? — зачем-то поинтересовалась Урси таким тоном, словно хотела ей помочь, и ласково оглянулась на Руфи, которая уплетала кексы, восполняя потраченные за прогулку калории. — Помню, когда ввели новые деньги, у нас в школе как раз был выпускной, и мы все обещали друг другу, мол, будем видеться. И виделись, что характерно, — она усмехнулась, ненадолго возвращаясь в свою юность, но осеклась, заметив, как помрачнела Брунхильд. — Нет. В последней школе у меня были не то что бы плохие отношения с одноклассниками, но я не хотела с ними пересекаться. И с Юстиной, если это и вправду она, мы почти не общались. Только как-то раз я её уломала зайти сюда, когда у вас были бесплатные десерты. — Слушай, так я помню, как вы сюда заходили! — воскликнула Урси, хлопнув себя по лбу. — У нас тут за один день весь район может побывать, но вас я тогда запомнила. У меня очень хорошая память на лица, — прибавила она шутливым тоном и посерьёзнела. — Но Юстина вовсе не показалась мне худой. Нормальная стройная фигурка. До того, как ввели новые деньги, все девчонки в моем классе о такой мечтали. Тогда в моде были плоские доски, а не такие, как я, — она снова фыркнула и наклонила голову, разглядывая свой бюст, готовый выплеснуться из полуметрового декольте. Урси была хрестоматийным примером женщины, знающей, как подчеркнуть свои достоинства — все посетители «Облаков» приходили в восторг от её груди. — А что если Юстина и вправду та твоя одноклассница? — вдруг подала голос Руфина и протянула Брун поднос с оставшимися кексами — румяно-золотистыми, с нежными кремовыми розочками сверху, и тут же пустилась в предположения. — Тогда бы забавно совпало! Интересно, узнала она твой голос? Наверное, узнала, потому что людей, которые бы так смущались, я ещё не видела. А насчёт худобы — ты, когда к нам пришла, тоже особо пухленькой не была. Но эту девушку я худой даже представить не могу. По сравнению с ней я просто сушёная вобла! Брун благодарно улыбнулась возлюбленной и взяла кекс, который казался поменьше — от волнения у неё пропадал аппетит. — Да ну? Это настолько у моей Юстины удачно сложилась жизнь? Она внезапно вспомнила, как тогда, в школе, пыталась придумать, пошёл бы Юстине второй подбородок, и покраснела — даже сейчас представить бывшую одноклассницу полной никак не получалось. В памяти она всё ещё оставалась худенькой девочкой с вытянутым унылым лицом. — Неужели, она и меня больше? — улыбнулась Урси, удивлённо приподняв выщипанные брови. Из всего коллектива «Облаков» она была самой толстой, но назвать её так никто не мог. Наверное, оттого, что Урси единственная имела талию — весь вес доставался груди и бёдрам, а живот упорно оставался скромно-выпуклым. Торс казался тоненькой тростиночкой, которая с трудом соединяла неимоверный бюст с обширными бедрами, неизменно обтянутыми мини-юбкой. Женщины с такими фигурами обычно становились моделями. — Да, Урси, — крутобедрая Руфи, у которой за эти годы выросло порядочное пузо, а грудь так и не появилась, сощурилась, окидывая коллегу пристальным взглядом, — ты будешь поменьше. А Юстина вся равномерно пышная. Яблоко. Килограммов сто наличности у неё точно есть. Уж не знаю, кем она работает, чтобы столько получать — ну или ей кто-то подкидывает. Да, вот такие у нас сплетни, — подмигнула Руфи смущенной Брун, хотя разговоры о лишнем весе она всегда слушала с огромным любопытством. — Когда в следующий раз к ней пойдёшь, пригласи её зайти к нам. Хочу посмотреть на неё, — рассеянно заметила Урси и приподняла обе груди так, что они на мгновение коснулись подбородка и повисли, раскачиваясь, как штормовые волны. Сама она сморщилась, словно пыталась представить, как бы выглядела, если бы это всё расположилось на теле равномерно, и осталась недовольна получившейся картиной. Брун тоже не могла представить Урсулу с животом и крепко задумалась, по чуть-чуть отщипывая от своей сладости: — Юстина никогда не была похожа на человека, который бы стал жить за счёт другого. Да и не искала она себе никого. Я помню, она была независимой, хоть и скромной. Поэтому я скорее буду считать, что она просто очень успешная. — Живёт она не так далеко, так что может быть мы её и увидим, — прощебетала Руфина, беспечно жуя кекс. — Но мне кажется, что она работает где-то в общепите, иначе где ещё столько получают? Урсула хотела пожать плечами в недоумении, но вместо этого насторожилась, услышав щелчок замка в подсобке, и напустила на себя самый гордый вид. — Это господин Ланзо, — испуганно прошептала Брунхильд и поспешно проглотила остатки кекса. Румяное лицо под лохматой, как у терьера, чёлкой, тут же сделалось недовольно-страдальческим, словно её заставляли съесть что-то ужасно невкусное. — Снова он будет… — проворчала Руфи и продолжила невозмутимо подъедать кексы. Когда за стойку, на ходу снимая пальто, прошёл Баптист, она как раз доедала последний. — Как проводят время мои прекрасные подчинённые? — тоном, который ему казался очень соблазнительным, полюбопытствовал он и оглядел сжавшихся девушек. — Смотрите у меня, а то, если проболтаете всю работу, я уже не буду с вами так мил и добр. Не обращая внимания на то, что рядом с ним все трое старались казаться поменьше и поскромнее, словно их тут не было, Баптист показушно погрозил им пальцем и свёл брови, но скрыть изучающе-похотливый взгляд не смог. Руфи, на дух не переносившая мужчин после разрыва с Пелле, раздражённо обернулась и выпалила: — Что? У нас всегда все в порядке! Вот, даже заказ приняли и вручили уже! Она потрепала себя по животу, показывая, как тот округлился после визита к Юстине, и в глубине души понадеялась, что этот маленький маневр ненадолго избавит её подруг от созерцания неуклюжих попыток Баптиста в флирт. — Верю-верю, — Баптист улыбнулся и осторожно коснулся вздрагивающего от обиды живота Руфи. Урси не выдержала этого зрелища — отвернулась и принялась шёпотом пересчитывать пирожные на витрине. — Вот, посмотрите, сколько кусочков чизкейка мы уже продали. Всего один остался, — процедила она сквозь зубы и качнула бедрами, представляя, как блестящие глаза Баптиста за массивными очками бегают туда-сюда, словно наблюдают за покачиванием маятника. Для управляющего это оказалось слишком впечатляющим зрелищем. — Ну я же пошутил, ну что же вы… — он тут же переменил интонацию на что-то заискивающее и виноватое, — я ведь знаю, что вы все молодцы. За такое можно было бы и наградить вас, пусть даже неофициально… Чего хотят наши ценные работники от своего начальника? Баптист сощурился и попытался говорить на тон ниже — наверное, хотел придать своему грубому лицу томное двусмысленное выражение. Но получилось так комично, что Брунхильд с трудом сдержала улыбку и тихонько пробурчала: — Было бы неплохо не мешать нам общаться, но тут вы уже ничего не сделаете. Как самая младшая, она пока немного опасалась Баптиста, хоть и довольно скоро раскусила его. Управляющий, несмотря на свою должность, пальцем не тронул бы всех троих. И вправду, он пропустил намёк мимо ушей, и, всё ещё надеясь, будто ему сейчас ответят что-то, что ему понравится, осведомился медовым голосом: — Ещё пожелания? Руфи воспользовалась короткой передышкой, чтобы встрять в разговор и спасти Брун от нападок Баптиста, и оживлённо затараторила: — Нам сегодня завезли новый вид чизкейка, хотите попробовать? Дар от ресторана имени Тобиаса Буттерброда — сырный крем и яблочное желе! — А я хотела вам предложить вернуть в меню пончики с черникой, — подхватила Урси, — а то вы почему-то сняли их с продажи. Апельсиновые тоже хороши, но почему нельзя немного разнообразить ассортимент? Они обе ободряюще взглянули на жмущуюся к телефону Брун, которая молилась, чтобы сейчас им кто-нибудь позвонил и заказал хотя бы один маленький пончик. — Ладно, я вас понял, — кисло ответил Баптист, не заметив, с каким облегчением вздохнули все трое. — Сейчас я переоденусь и попробую. Он снова скрылся в подсобке, но Брун успокоилась, только когда шаги управляющего окончательно затихли. — Спасибо вам, — прошептала она и обняла Руфину, доверчиво уткнувшись носом ей между грудей. Урсула, не любившая подобные нежности, холодно проронила: — За пять лет даже ты могла бы научиться его отшивать. — Сколько тут работаю, а он не прекращает попыток к нам подкатывать! — возмутилась Руфи, поглаживая Брун по плечам. — Интересно, представительниц других профессий он боится, что ли? — Знаю, — Брун прижалась к Руфине покрепче и накрыла её руку своей. — Но у меня просто все слова пропадают, когда он начинает это. Мне как-то слишком мерзко об этом думать. И о том, что он так вообще ко всем липнет. Страшно представить, если у него есть девушка или жена. Наверно, это очень несчастный человек. Она неприязненно сморщила широкий нос и замерла, прислушиваясь к шорохам в подсобке. — Может, мы с тобой как-нибудь намекнём, что точно им не заинтересуемся? — лукаво предложила Руфи и взъерошила чёрно-фиолетовую шевелюру Брунхильд, топорщившуюся во все стороны колючими прядями, как иголки обиженного ежа. — Ну намекнете вы ему, и дальше что? — Урси хотела сказать это в шутку, но получилось сердито, она даже уперла руки в бока, как сварливая старая тётка. — Он всю свою тяжёлую артиллерию ко мне будет применять? У меня, между прочим, есть ухажёры получше! Руфи беззаботно рассмеялась: — Не беспокойся, он специализируется на девушках попроще, а ты пугаешь его своей красотой. Знаешь, как разноцветные тропические лягушки, ядовитые которые. Урсула оскорбленно задрала носик, но на её круглых щеках появились ямочки — шутки она понимала. А вот Руфина настороженно нахмурилась и выпустила руку Брун, словно вспомнила что-то важное. — Жена или девушка, говоришь? — протянула она, и её внимательные карие глаза превратились в маленькие щелочки. — Подождите-ка. Он же живёт в той же квартире, куда я сегодня отвозила заказ! Вместе с той милой девушкой, ну! — Да не может быть, — Брунхильд развернулась так резко, что случайно вывернулась из рук любимой. — Юстина просто не может жить с таким, как он. Она тоже достойна гораздо лучшего, чем он! — вся красная, прибавила девушка почти возмущённо, но всё ещё не очень громко, чтобы Баптист случайно не расслышал её слов. — Хотя это бы объяснило, почему она такая уставшая… Она же это, получается, всё время должна терпеть. Как он вообще может на кого-то другого смотреть, если его Юстина его пара? Нет, это не может быть правдой. Она удручённо закачала головой и подперла руками щёки, готовая расстроиться до слёз. Как вообще могло так получиться? Даже если эта Юстина была другой, всё равно ситуация выходила просто отвратительная. — Да, девушку жалко, — Урсула не была сильна в сочувствии, но тоже покачала головой и озабоченно цокнула языком. — Она же молоденькая такая, раз твоя одноклассница. Баптисту-то чего от неё надо? Он только жизнь портит человеку. После таких отношений Юстина ни на одного мужчину не посмотрит, я вас понимаю теперь. Да, девочки, похоже вы правы — ничего хорошего в этих мужчинах нет. — Надеюсь, она скоро уйдёт от него… — взмолилась Брунхильд, но не успела закончить. Дверь подсобки снова распахнулась, впуская Баптиста, который произнёс свою всегдашнюю фразу: — Мне показалось, я слышал своё имя, — прищурившись, он оглядел девушек, но те не повели подкрашенными бровками, словно так и сидели тут, не проронив ни слова. При виде их хмурых взглядов у Баптиста хватило благоразумия не портить положение. — Ну ладно, храните свои секреты, если не хотите говорить, — отмахнулся он и потёр сухие ладони, желая поскорее уйти с опасной дорожки. — Руфи, про какой ты там чизкейк говорила, м? — А вот, — Руфи немного растерялась от его внезапного и бесшумного появления, но ловко сняла с витрины порезанный на кусочки чизкейк, у которого на верхушке дрожало зелёное желе. — Как видите, мы его даже не трогали. Если вам понравится, оставим его. — Я лучше сейчас попробую, пока никого нет. А то потом забуду, да и сам торт будет не таким свежим… — Баптист улыбнулся, показывая идеально ровные крупные зубы человека, лакомившегося сладким в детстве лишь по большим праздникам. Девушки переглянулись и чинно застыли, наблюдая, как управляющий отрезал себе маленький кусочек и сел за ближний к кассе столик, и Руфи, заметив, как он на них оглядывался, выдохнула: — Пронесло. А Брунхильд слишком поздно вспомнила, что тогда, в девятом классе, Юстина дала ей номер всего лишь своего дядюшки. *** — Ты всё-таки дай Юстине свой телефончик, — мимоходом заметила Руфи неделю спустя, когда за завтраком наливала молоко в миску, доверху наполненную шоколадными шариками. — А то она так упорно звонит в кондитерскую, словно ждёт, когда оператором окажешься ты. Брун, клевавшая носом над стаканом сока, вздрогнула. Стояло раннее утро, холодный сентябрьский рассвет чуть-чуть наливался красным на горизонте, над домами около парка неподалеку. С высоты десятого этажа в новом доме, где девушки снимали квартиру, серые панельки казались просто крошечными. Кое-где в их окнах горел свет — это встали те, кому на работу приходилось отправляться так же рано, как Руфине и Брун. Обе девушки работали в «Облаках» уже пять лет, но никак не могли смириться, что вставать надо в шесть. Особенно Брунхильд — она считала себя совой. — Думаешь, она пытается загладить тот случай с признанием? — задумчиво вздохнула Брун, рассеянно наблюдая за тем, как молоко пошло мраморными коричневыми разводами, а хрустящие шарики запрыгали по его поверхности, как поплавки. На завтрак Руфина обычно приговаривала целую коробку сахарных кукурузных хлопьев, которые другие люди покупали для детей. Руфи же обожала сладкое, как ребёнок. Особенно шоколад. За четыре года жизни вдвоем Брун заметила, что Руфи могла бы целый день питаться одним шоколадом и не жаловаться на недостаток жиров и белков — хотя, жиров в меню этой сластёны тоже было предостаточно. Вчера, например, Руфи специально встала пораньше, пожарила булочек, сочащихся сиропом, и съела шесть штук, густо намазав их шоколадно-ореховой пастой. И хотя Брунхильд не притрагивалась к её еде, от трапез возлюбленной рот всё равно сводило оскоминой. Вот и сейчас она неприязненно изогнула губы, стоило Руфине до краев налить свою розовую кружку горячим шоколадом и сбрызнуть сверху сливками из баллона — тоже шоколадными. — Мне кажется, она хочет подружиться с тобой, — закончив с приготовлениями, Руфи тяжело опустилась на мягкий диванчик, целиком заняв его грандиозной задницей. Брун сидела напротив, на стуле — размеры бёдер Руфины не разрешали сесть рядом. — Тогда наверное стоит. Ведь она так радуется, когда я оказываюсь у телефона. — Брун подцепила со стоявшей посреди стола сковородки аппетитно поджаренную картофельную вафлю, положила на неё три румяные сардельки, на которых капельками росы выступил жир, и смешно фыркнула, подув на обожжённые пальцы — сардельки были горячие, только что с огня. Рядом со сковородкой стоял стакан томатного сока — густого и соленого, как кровь. Брунхильд сделала один глоток и спросила недоверчиво: — А ты разве меня к ней не ревнуешь? — А с чего я могу ревновать? — Руфи удивлённо приподняла тонкие брови и облизнула ложку. На её губах остался коричневатый след шоколада. — Тебе же двадцать два, а из друзей у тебя только я и Урси. Мне тебя наоборот, жаль. Я-то за эту неделю, что была на доставке, почти сдружилась с Юстиной. И хочу тебе сказать, что она просто прелесть! — Всё равно неловко, — горячая сарделька вдруг стала совсем невкусной. — О чём я с ней буду говорить? Если она действительно моя одноклассница… Юстина же собиралась уйти в юридический колледж после девятого. Она всегда была такая умная и интеллигентная. А я что? Всего лишь продавщица. — А мне кажется, совсем неважно, даже если она кандидат юридических наук, — возразила Руфи, поглядев на Брун поверх кружки. — Для дружбы главное понимать друг друга, а что-нибудь общее у вас точно найдется. — Ладно, сводница. Я положу ей в заказ лишний пончик, — Брунхильд усмехнулась и вернулась к своему бутерброду. За спиной ведущий в телевизоре, стоявшим под самым потолком на полочке, говорил что-то про некачественную шоколадную пасту. Руфи внимательно слушала — она держала ушки на макушке всякий раз, как где-то упоминали обожаемый ей шоколад. Брун не осужала её за однолюбие, но в глубине души посмеивалась — ведь на полочках в холодильнике, которые занимала Руфина, шоколадным было всё. Молоко, масло, мороженое, даже плавленый сыр. В соседнем магазине такой продавали ещё с клубникой. Молоко Руфи пила овсяное — хотела иметь в меню хоть один полезный продукт. Вот только Брунхильд в полезности растительного молока, овсяных хлебцев с шоколадом и прочей «здоровой пищи» сильно сомневалась. Жирные сардельки и масляные картофельные вафли вызывали у неё куда больше доверия. К счастью, Руфи на её еду не претендовала — она питалась только шоколадом. Хрусткие шарики в её миске немного размякли и ушли на дно, окрасив молоко в густой цвет какао. Девушка отвлеклась от телевизора, надеясь выловить их до того, как они окончательно растают в теплом молоке, и задумчиво спросила, водя по дну миски глубокой ложкой: — А как думаешь, Баптист удивится, если увидит в списке постоянных клиентов свою девушку? — Ну, если Юстина любит солёное, он удивится только если такой резкой любви к сладкому, — Брунхильд потянулась за кетчупом, который скромно жался к баллону со сливками. — Но я не думаю, будто Юстина знает, что он работает в кондитерской. Тем более, у нас. Он же никогда ничего не берет с витрины домой, ты заметила? — Странный он, — пренебрежительно заметила Руфи, отпивая чуть остывшего шоколаду. — Надеюсь, если Юстина действительно умная, то додумается с ним расстаться. — Может она и хотела бы, да ей жить больше негде, — предположила Брунхильд, надкусывая сочную сардельку, которая так хорошо сочеталась с поджаристой и мягкой внутри вафлей. — Как ты жила с Пелле, пока я не предложила тебе снимать вместе. — Ох, Господи, не напоминай мне, — Руфи скривилась, словно в её миске вместо сладких шариков были горькие пилюли. — Я же только из-за него устроилась в «Облака», которые рядом с юридическим колледжем. Брун вздохнула, всем своим видом извиняясь, что подняла эту тему. Все эти года Руфи упорно пыталась изжить из памяти все воспоминания о Пелле. Когда Руфина только приехала в столицу, он великодушно предложил ей поселиться у себя, и девушка, боясь потерять благосклонность божества, старалась во всём угодить своему господину. Господин оказался тираном — его желания доводили Руфину до слёз. Урсула и Брун не на шутку переживали за её состояние, но помочь ничем не могли — Урси содержала старую мать и воспитывала маленького сына, а Брунхильд ещё не выбралась из-под родительского крова. Пелле пользовался беззащитностью Руфи и вёл себя так, будто она никогда не ушла бы от него. Однажды Руфина пришла на работу, стыдливо прикрывая налившийся под глазом синяк. Урси хлопотала над ней, помогая замазать след кулака Пелле тональным кремом, а Брун решила — пора действовать. И пока Руфи плакала в подсобке, предложила снять квартиру где-нибудь поблизости от работы, но подальше от Пелле. Она неумело, по-детски упрашивала, пытаясь доказать, что жить вдвоем будет дешевле и безопаснее. И главное — так Руфина смогла бы выскользнуть из-под опеки уже не возлюбленного. Руфи зашмыгала носом, размазала крем на синяке и согласилась. В маленькой квартире из одной комнаты, где стояли две кровати, а на кухне висели красные часы и маленький натюрморт с маками, который нарисовала хозяйка квартиры, действительно оказалось спокойнее и уютнее. Вскоре девушки сдвинули обе кровати вместе, а совместные завтраки под бормотание телевизора возвели в традицию. «Наверное, в том колледже и Юстина училась», — задумалась Брун, уставив рассеянный взгляд на футболку Руфины. Футболка была белая, с ярким принтом в виде красных губ, которые высунули розовый язык. Логотип какой-то старой рок-группы. Вместо нарисованных бликов были нашиты серебряные пайетки. Брун плохо разбиралась в музыкальных вкусах любимой — ей самой нравилось что-то более современное. Но футболка выглядела стильной. Только вот некрасиво обвисала на груди и топорщилась на животе. Вместо груди у Руфины до сих пор была бесформенная складка жира, которую так и хотелось спрятать в лифчик. Брун шутливо называла эти целомудренные выпуклости «печенюшками», и немного стеснялась перед возлюбленной за свой бюст — за время работы в «Облаках» он так вырос, что вся еда, которую девушка не доносила до рта, падала ей в декольте. У Руфи же все крошки оказывались на коленях или на животе — однако та над этим простодушно смеялась. — Ты и сегодня туда поедешь? — уточнила Брун и отметила, что со своей огромной порцией Руфина справилась быстрее обычного. Торопилась. Ехать предстояло на другой конец города, и Брунхильд не хотела её задерживать. — Да. Килограмм-другой лишним не будет, — проглотив последнюю ложку, отозвалась Руфи и порывисто встала. Не с первого раза — оторвать огромные ягодицы от диванчика было не так-то просто. Брун хотела бы ей помочь, но сама порой испытывала трудности с этим простым движением. — Тогда я сегодня на телефоне и на доставке? — уточнила она, с удовольствием глядя, как Руфи подтягивала низко сидящие джинсы. — Да, — она один длинным глотком выдула остаток шоколада и взяла из буфета несколько шоколадных плиток— погрызть в перерыве. Брунхильд как-то пыталась сосчитать, сколько плиток её девушка съедала за день, но быстро сбилась со счёта. Порой Брун думала, что если Руфи поранится, вместо крови из пореза потечет горячий шоколад. — Ты не скучай без меня. И надень теплую куртку, для твоей косухи сегодня прохладно, — напомнила Руфи, взяв с диванчика рюкзак и похлопала по карманам, отчего её бедра призывно задрожали, заставляя Брун облизнуться. — Так точно, капитан, — усмехнулась Брунхильд. — Взять тебе что-нибудь, как вернусь? — Наверное, две плитки горького и какао. Хочу сделать себе куриные бедрышки в шоколадном соусе с томатом, пока ты ещё кетчуп не съела, — распорядилась Руфи, стоя в дверях. Её бёдра касались дверных косяков, и Брун каждый раз боялась, что однажды её любимая застрянет в дверях и не сможет уйти на работу. И против такого расклада Брун ничего не имела. Как завороженная, она пристально следила за подрагиванием ягодиц Руфи, и только когда за ней, щёлкнув, закрылась входная дверь, опомнилась и выключила надсадно бормочущий телевизор. Доела в одиночестве остывшие вафли и сардельки, и тоже собралась на работу. От их дома до кондитерской было полчаса пешком, но Брун давно не могла осилить это расстояние без передышки. К счастью, бензин для её блестящего черного скутера, похожего на растрепанного панка с пирсингом везде, где только можно, оплачивал господин Ланзо. Для «прекрасных подчинённых» он ничего не жалел. Выезжая на дорогу, где холодный осенний ветер как будто усиливался и приятно шевелил волосы, Брун невовремя подумала, что обед на работе будет состоять в лучшем случае только из сладкого. Пришлось завернуть в маленький сонный продуктовый, где натирали полы сонные стройные уборщицы. Торопливо выбирая пиццу, чье изображение на коробке казалось самым аппетитным, Брун вспомнила о сластёне, исполненной радужных, как маленькие фруктовые драже на кассе, мечтаний, которая пять далёких лет назад стояла на пороге «Сладких облаков» и надеялась каждый день есть мороженое. В реальности Брунхильд очень скоро начало мутить от сладкого — она нервно сглатывала ком тошноты, видя, как Руфи поливала шоколадными сливками всё, до чего дотягивались её разукрашенные татужировками руки. При виде витрины с кексами и тортиками Брун порой делалось дурно — только запивая томатным соком острую горячую пиццу, она чувствовала отдохновение. Подобной болезнью страдала и Урси. На работе она ела сладости без удовольствия, по привычке, и всё непроданное забирала домой — но не себе, а сынишке, который и без того довольно часто наведывался к ней на работу. Юхан учился в той же школе, что закончила Брун, однако та не помнила раньше этого застенчивого пухлогубого мальчика — наверное, Юхан ещё пешком под стол ходил, когда Брунхильд прощалась с одноклассниками. И всё-таки, как бы Брун не разлюбила сладкое, искать другую работу ей не хотелось. Она не спрашивала себя, почему — хотя другая давно бы уволилась, устав терпеть неуклюжие подкаты Баптиста и разговоры Урсулы о дороговизне школьных тетрадок. Несмотря на внешность роковой женщины, она оказалась самой обычной домохозяйкой — доброй, но увы, скучной до оскомины во рту. Брун не любила, когда по расписанию выпадало работать с ней. В такие дни она скучала по Руфине и невольно тянулась к пирожным. В последние дни тоску немного развеивали мысли о Юстине — Брун могла подолгу гадать, чем теперь занимается когда-то любимая девушка, вспоминала школу и сама того не замечая, больше всего ждала, когда Юстина позвонит и попросит оформить доставку. Она звонила каждый день, ближе к вечеру, когда все уже возвращались с работы, а продавщицы в «Облаках» коротали время за кексами и глупыми разговорами. Юстина заказывала кексы, пончики, вафли с мороженым, тортики, маленькие пирожные — словно хотела перепробовать весь ассортимент. Руфи всегда бралась сама доставлять её заказ, и Брунхильд с волнением думала, как посмотрит в глаза бывшей однокласснице, если придёт её очередь развозить заказы. Голос юной госпожи Кэйсер, слегка искаженный телефоном, немного походил на почти забытый голосок Юстины. И манера говорить у неё была такая же — неуверенная, чуть сбивчивая и пугливая. Сегодня она позвонила неожиданно рано — в двенадцать, когда под наплывом посетителей «Облака» больше напоминали залитый медом, жужжащий пчелиный улей. Продавцы из телефонной компании в соседней двери торопились проглотить кофе и перехватить по пирожному — остальным, к счастью, хватало ума не заказывать доставку, а прийти за сладким самолично. Брун и Урси и так сбивались с ног, раскладывая тортики на бумажные тарелки и прыская сливками на кофе и какао из грозно рычащей кофеварки. Услышав звонок, Брунхильд бросилась к телефону — и, дыша в трубку, почувствовала, как сильно запыхалась за эти несколько часов. Она с трудом перевела дух и устало выдохнула кодовую фразу, которая больше не казалась механической, словно в исполнении робота: — Кондитерская «Сладкие Облака» приветствует вас. — Это снова Юстина Кэйсер, — раздался с другого конца милый застенчивый голос, звучавший так, словно его обладательница всё утро бегала по лестницам. Брун чуть улыбнулась, ощущая родство с бывшей одноклассницей. Да, голос был похож, очень похож. Брунхильд твёрдо помнила, как Юстина иногда рассеянно принималась поглаживать бровь во время разговора. — Скажите, — последовало после короткой паузы, — я могу оформить доставку в центральный городской суд? Просто тут рядом нет отделения «Облаков», — прибавила она, будто извиняясь. Брун представила, как Юстина застенчиво прикусывает губку, и ответила, не раздумывая: — Какой у вас адрес? Название улицы ничего ей не сказало — но Брунхильд чувствовала, что готова ехать хоть на край света, лишь бы увидеть обладательницу этого нежного голоса. А Юстина, заказав целую гору сладкого — наверное, для всех своих коллег по суду, осторожно предупредила: — Вам примерно полчаса будет ехать. Другая продавщица грубо оборвала бы её, но Брунхильд лишь ласково улыбнулась в трубку: — Вам спасибо. В час дня ваш заказ уже прибудет. В центре города Брунхильд бывала часто, когда училась в школе — среди подростков водилась мода тусоваться на фоне старинных особняков и делать селфи рядом с недоумевающими туристами. Со временем друзья-неформалы нашли новую компанию, а гулять среди людей в одиночестве Брун не любила. Иногда она выбиралась погулять с Руфиной, которая знала центр и все его интересные места поразительно хорошо для провинциала. Но Брунхильд ещё никогда не отвозила заказ так далеко. Обычно её маршрут заканчивался на соседних с «Облаками» улицах, где всех постоянных клиентов она знала в лицо. А сейчас навигатор вёл девушку прочь от знакомых пейзажей спального района, вслед за блестящими машинами, чьи хозяева спешили на работу в роскошные офисы. Опоздать Брун не боялась — полоса для курьерских мопедов пустовала. Странно, обеденный перерыв всё-таки. Центральный городской суд находился недалеко от ярких столичных памятников. Со стороны его можно было принять за большой особняк, выходивший фасадом на реку, за которой шелестел листьями парк, не желавший примерять осеннее оранжево-бурое платье. С реки доносился прохладный ветерок — приятно-освежающий на прошлой неделе, сегодня он казался леденящим. Пристроив мопед на тротуаре, рядом с огромным небесно-голубым автомобилем — чтобы точно не потеряться — Брун отстегнула с багажника коробку сладостей. Приехала она вовремя и к нужному месту, если верить медной табличке на двери особняка, но заходить не решалась. Это место почему-то внушало ей глупый трусливый трепет. Брунхильд пристроила коробку под мышкой и неуверенно потянула за причудливую ручку тяжёлой деревянной двери только после того, как послала Юстине сообщение о том, что курьер прибыл. В служебном телефоне у них была бурная переписка. В суде она была впервые — когда Руфи и Урси судились с Пелле, её оставили убирать битое стекло и объясняться перед Баптистом. За это Брунхильд до сих пор немного обижалась на них — она любила новые впечатления, однако сейчас, увидев перед широкой мраморной лестницей блестящие турникеты и высокого крепкого пристава в сером камуфляже, чуть было не попятилась обратно. — Куда направляетесь? — строго спросил пристав, с величайшим подозрением разглядывая коробку, на которой голубело нарисованное облачко. — Доставка, — пробормотала Брунхильд, догадываясь, в чём её подозревает этот грозный тип с черными бровями, и поставила перед ним коробку. Пристав бесцеремонно раскрыл её, и, увидев внутри безобидные пончики в разноцветной глазури, разрешил пройти. Юстина как раз спускалась с центральной лестницы — Брунхильд ни разу не сомневалась, что видит именно её. Хотя этот колобочек в розовом джемпере, забавно переваливающийся с боку на бок, имел мало общего с худощавой девочкой из школы. Но очки с круглыми стеклами и каштановые волосы, причесанные на ровный пробор и собранные в низкий хвост на затылке, показались Брун очень похожими на привычный облик Юстины из прошлого. Только фигура смущала её — Брунхильд никак не могла поверить, что у её бывшей одноклассницы мог появиться такой живот, подпрыгивавший на каждой ступеньке, и руки, колыхавшиеся, когда Юстина хваталась за перила. Но даже если это могла оказаться совершенно другая девушка, Брунхильд она уже нравилась. — Боже мой, я так устала после этого спуска, — Юстина обмахнула вспотевшее лицо пухлой ладошкой, и, хихикнув, воскликнула, — а ведь когда-то преодолевала лестницу за несколько секунд! Здравствуйте. С меня полкило за эту красоту? В реальности голос у неё оказался ещё приятнее, чем по телефону. Брун могла бы сравнить его звук с густыми взбитыми сливками. Или с теплым молоком, которое так утешительно пить, если сидишь в кровати с простудой. — Да, — Брун неловко включила переходник. — Я поняла, что у вас спуск займёт много времени, — объяснила она с неловкой улыбкой, услышав тяжёлое дыхание. Юстина запыхалась, и её массивный второй подбородок мелко трепетал при каждом вздохе. Щёки у неё сделались пунцовые, как глазурь на клубничных пончиках. И хотя назвать её красавицей было трудно, Брун подумала, что создания милее ещё не видела. Руки дрожали, когда она отдавала Юстине коробку. Оплата происходила тут же, на глазах пристава — новые деньги отбили у людей всякую стеснительность. И всё-таки Брунхильд застенчиво отвела взгляд, стоило клиентке закатать джемпер и выправить из брюк бледно-розовую рубашку. Из-под неё тут же выкатился гладкий аккуратный живот с нежно-розовыми полосками растяжек на белой коже. Словно шарик ягодного мороженого из какой-нибудь красивой рекламы. Брун нервно сглотнула — это был самый очаровательный женский живот, который ей случалось видеть. «Баптист точно изводит её комплиментами», — пронеслось в голове Брун, пока она пристраивала на живот Юстины холодные присоски переходника. Помнится, Урси выполняла эту процедуру с автоматизмом уставшего врача. Но Брун привычное действие вдруг показалось очень волнительным. Опустив глаза, она успела разглядеть на Юстине розовые носки в чёрный горошек, ненадолго показавшиеся между длинными брюками и черными туфельками. Милое сочетание. Юстина почувствовала это и ласково улыбнулась растерянной курьерше, и от этой безмятежной улыбки Брун ощутила себя оставленной на солнце шоколадкой. Бывшая одноклассница улыбалась очень похоже, отчего Брун спохватилась, стоило Юстине поудобнее перехватить коробку. Увидев любопытный огонёк в голубых глазах, которые мягко сияли из-за круглых щек, Брунхильд решила — пора действовать. — Кстати, пока вы не убежали. Дело в том, что я — Брунхильд Декстер, оператор «Облаков», которому вы нечаянно признались в любви, — торопливо призналась она, чувствуя, как вспыхивают щёки. — Я бы хотела дать вам свой телефон. На всякий случай, вдруг с рабочим случатся какие-то неполадки… Ложь придумалась на ходу, но, кажется, прозвучала вполне убедительно. Юстина, тронутая, покраснела тоже, готовая бесконечно извиняться за тот случай, однако телефон всё же взяла. И даже дала свой. О большем Брун пока и мечтать боялась, отчего ещё долго стояла у подножия лестницы, глядя, как похудевшая на полкилограмма, но по-прежнему очень-очень круглая Юстина взбиралась наверх, отчаянно раскачивая широкими ягодицами для равновесия. Под мягкой тканью джемпера дрожали складки на спине. Только когда фигура госпожи Кэйсер скрылась в лестничном пролёте, Брун решилась развернуться и с пылающим лицом прошла мимо равнодушного пристава. Она ещё не знала, что называется любовью с первого взгляда. *** Юстина позвонила этим же вечером — наверное, хотела проверить, как работает связь. Но Брунхильд уже внушила себе, что обязана подружиться с человеком, который нечаянно признался ей в любви, и попросила девушку поговорить ещё немножко. Руфи, которая вернулась домой и отдыхала после шумного дня, проведённого верхом на мопеде, ободряюще кивнула возлюбленной и развернула шоколадку. Брун густо покраснела и сбежала на кухню, под присмотр красных круглых часов, похожих на клубничную ватрушку в негативе. И, машинально передвигая на белой дверце холодильника веселые магниты в виде динозавров и космонавтов, прижимала телефон покрепче к уху — чтобы не проронить мимо ушей ни одной нотки нежного спокойного голоса, каким Юстина рассказывала о повседневных делах, и который был так не похож на звонкий голос Руфины. С тех пор они начали перезваниваться каждый вечер, а иногда и переписываться — молчаливая Юстина больше любила сообщения. Первое время она отвечала односложно и как будто неохотно, отчего Брунхильд переживала — интересно ли ей, строгой девушке с такой солидной профессией, с ней — всего-навсего продавщицей? И хотя свободного времени даже в выходные оставалось не так уж много, Брун пыталась интересоваться тем, чем, как ей казалось, могла увлекаться Юстина. Она попробовала слушать классическую музыку, читать умные книги и ходить в картинные галереи — и пусть даже это оказалось не столь скучно, как Брун думала сначала, расширять кругозор в одиночестве было не слишком уж увлекательно. Урси и Руфи, добрые, но простые, как вареная картошка, слушали рассказы Брунхильд о культурной жизни без любопытства. Руфину интересовало только то, как продвигались её отношения с Юстиной. Но заказы Юстины она по-прежнему бралась отвозить сама, словно не доверяла возлюбленной и ревновала её — однако соглашалась передавать записки. Брун не знала, как понравиться человеку из возможного прошлого, и подолгу ломала голову над каждой весточкой, написанной на розовом стикере. Ей казалось, будто через пропасть между ними нельзя повесить никакой, даже самый хрупкий мостик из общих интересов. Поэтому Брун рассказывала Юстине обо всём, что видела, боясь показаться такой же простой и скучной, как товарки — и той, казалось, было тоже приятно разговаривать с ней. И прекращать перезвоны и переписки она не стала. Наоборот, вскоре сама писала первой и заботливо спрашивала, как у Брун прошёл день. Она не жаловалась ни на парней, ни на детей, которые могли бы у неё быть — наоборот, негромкий мелодичный голос неизменно лучился сдержанным жизнелюбием. Выходит, в любви и дружбе Юстина была совершенно одинока. Это обнадеживало. Брунхильд упорно пыталась с ней подружиться: присматривалась, прислушивалась, не тоскливо ли Юстине с ней. Несмотря на скромность, характером Брун отличалась пробивным. Юстина не могла не сдаться под её напором. Долгое время Брунхильд не спрашивала себя, отчего вдруг так прикипела к этой застенчивой девушке с тихим голосом, которая любила апельсиновые пончики и ставила в сообщениях милые смайлики. Сначала она думала, что они слишком разные, и сводить верхушки айсбергов будет бесполезно — но потом присмотрелась к своему окружению и всё поняла. Просто с Урси и Руфи ей внезапно сделалось скучно. Хотя с Руфиной у Брун разница в возрасте была меньше, чем с Юстиной — у той голос звучал совсем по-детски, да и общего рокерши-сладкоежки находили между собой больше. Но порой Руфина казалась чересчур шумной, чересчур подвижной — в такие минуты Брун молча сетовала, что приходится держать себя в тонусе. Ей хотелось валяться на диване в обнимку с кем-то мирным и неторопливым, лениво хрустеть воздушной кукурузой под фильм — жить так, как позволяли собственные объёмы. А жизнь с Руфи предполагала бесконечную трату калорий. К тому же в глубине души Брун больше тянулась больше к противоположному, чем к подобному, и круглый живот Юстины вызывал у неё больше симпатии, чем дрожащие бедра Руфины, похожие в розовых лосинах на клубничное желе. Но дело было не только в фигурах — Брунхильд чувствовала в Юстине спокойную и домашнюю девочку, с которой было бы так уютно проводить вечера за просмотром кулинарных передач. Или подолгу сидеть за столиком в ресторане, медленно смакуя каждое блюдо. Наверное, Юстине не хватало того же. Вряд ли Баптист развлекал её достойным образом. Вот и она тянулась к человеку, который впервые ей заинтересовался. Иногда она даже передавала Брунхильд через Руфину какие-нибудь маленькие подарочки, если в коробке с заказом попадался лишний пончик. Но в кондитерскую по-прежнему не заходила. Намекать хоть на такую встречу Брун побаивалась — не хотела, чтобы её посчитали тем самым навязчивым продавцом, который хочет каждому встречному тиснуть свой товар подороже. Смелости хватало только просить фотографии — но в этом Юстина упорно отказывала. Говорила, что не любит свою внешность, плохо получается на фотографиях и вообще не самая симпатичная натура. У Брун оставалось только смутное воспоминание о приятном личике с пухлыми розовыми губами и нежными голубыми глазами, которое бледнело с каждой неделей, пока не стёрлось окончательно. Брун ничего не могла поделать со своей ужасной памятью на лица. Бывшие одноклассники, посетители и знакомые родителей смывались в одно стертое блеклое пятно. Увы, Брунхильд могла запомнить человека, только если смотрела на него каждый день. А Юстину она видела только один раз — тогда, в суде. И, может быть, в школе. Но это было неточно. Брун ни разу не осмеливалась спросить, где Юстина училась — по себе знала, что разговоров об учебе никто не любит. А у Юстины, похоже, теплых воспоминаний о школе тоже не осталось. С охотой она говорила только о своём отце, которого ласково называла папой, и о еде. Пока Брунхильд искала у них общие интересы, Юстина расспрашивала её о любимых блюдах. И такой путь к сближению оказался гораздо надёжнее и проще. За несколько разговоров Брун узнала, что её новая подруга любит запеченную свинину, пиццу с толстым слоем сыра, мясные пирожки, пасту со сливочным соусом, картофельный салат — всё, что во времена бумажных денег называли тяжёлой и почему-то мужской пищей. Все эти вкусные вещи Брунхильд любила не меньше. А пиццу и вовсе обожала. Юстине только томатный сок не очень нравился — она была больше по персиковому. В остальном же вкусы у девушек оказались совершенно одинаковые. Да, с Юстиной ей точно было бы проще, чем с Руфиной — они могли бы есть одинаковые блюда, и не делить холодильник пополам, как супруги при разводе. Юстина об отношениях Руфины и Брун не знала, но наверняка считала так же. Про Руфину Брун не рассказывала — решила не рисковать и не гадать, как новая подруга относится к меньшинствам. Юристы наверняка о таких, как она с Руфи, ничего хорошего не думают. Юстина же не рассказывала про Баптиста — наверное, плакалась про него кому-нибудь другому. Может быть, отцу. Господин Кэйсер явно был для неё большим авторитетом. Юстина ссылалась на него, как адвокат ссылается на законы, но Брунхильд это нисколько не раздражало. Человек в хороших отношениях с отцом — чего в этом плохого? Иногда в словах Юстины проскальзывали упоминания о неком Устине — Брун так и не поняла, кто это. Не то старший брат, не то близкий друг господина Кэйсера, который наверняка был ей как второй отец. Но каждый раз, как в разговоре появлялось имя Устина, Брунхильд настораживалась и вспоминала школьные сплетни про двух отцов застенчивой Юстины. Никто из её одноклассников не мог утверждать точно, правда ли Юстину воспитывают двое мужчин, но сплетня была вкусная. Почти год Брун переписывалась с Юстиной по телефону — и хотя девушка по-прежнему жила в квартире над кондитерской и работала в суде, Брунхильд никак не могла набраться смелости заявиться к ней самолично, чтобы увидеть её хоть раз и услышать голос, не испорченный телефоном. Госпожа Кэйсер и одноклассница Юстина по-прежнему оставались в её воображении двумя разными людьми. И Брун не могла понять, кто ей нравится больше. Но рано или поздно надо было положить конец этой странной дружбе через телефон — раз они обитали не только в одном городе, но и на одной улице. Брун и сама не знала, что её останавливало. Но разговоров и переписок ей стало мало — она захотела увидеть Юстину вживую. Ведь они общались всю осень, переговаривались долгими зимними вечерами, поддерживали друг друга весной, когда сваливались от усталости — и Брун уже не мыслила своей жизни без милого голоса. Юстина, если ей верить, скучала не меньше. Однако ожидать от неё первого шага было бесполезно. *** Однажды поздним весенним вечером, когда пение птиц, сидевших на дереве за открытой форточкой, заглушало шум машин, Брунхильд лежала на пустой кровати и пользовалась отсутствием Руфины, чтобы в полном одиночестве вдоволь насладиться тишиной и свежим воздухом. Когда Руфи уходила, Брун сразу выключала телевизор и открывала окна, лишь бы из тесной квартиры выветрился запах шоколада. Проветривание помогало не сильно — за четыре года шоколадные пары насквозь пропитали обои и просочились в стены. Руфи предупреждала, что вернётся поздно — сегодня она опять развозила заказы в другом районе, а ещё надо было вернуться, сдать служебный мопед и доехать до дома. В распоряжении Брунхильд точно имелся целый час. И она не намеревалась потратить его, глядя в потолок и слушая воробьев. День сегодня и так выдался бурный — при тоскливой жизни продавщицы визит в тату-салон вполне можно считать ярчайшим впечатлением. Брун становилась сама не своя при виде серёжек в виде колец, перстней с камнями в целый орех и крупных ярких бус, которые сделали бы честь королю Соломоновых островов. Но самой большой любовью девушки был пирсинг. Вдохновившись примером Хендрикье, своей первой серьезной любви, Брунхильд ещё в девятнадцать проколола брови. На бровях она не смогла остановиться и сейчас бережно касалась кольца в носу, пока набирала номер Юстины. Хотела узнать, понравится ли ей эта новость. И, как только гудки прошли, радостно выпалила: — Привет! У меня тут есть глупая новость, которая мне нравится, но я сначала хочу услышать, как у тебя дела. Много сегодня работы было? — заботливо прибавила она, ясно представляя, как Юстина смешно хлопала ресницами, испуганная градом вопросов. Память у Брун никуда не годилась, а воображение было хорошее. — Привет, — донеслось с того конца трубки умильное. — Я так соскучилась и так хотела поговорить! На работе-то совсем не с кем. У меня тоже есть хорошая новость — я справилась со всей работой и не задерживалась. Теперь сижу дома, со мной тут мороженое, — Юстина хихикнула, но её тут же пробило на кашель. Видно, мороженого она съела уже много. — А у тебя что за новость? — У меня на работе, конечно, есть интересные люди, но с тобой поболтать мне всегда приятнее, — тоже улыбнулась Брун и облизнулась, представив коробку мороженого. — Приятного аппетита, кстати. — Вишневое, — Юстина кокетливо фыркнула, и Брун почувствовала, как тает от этого звука, подобно пресловутому мороженому. — Спасибо. — А вот новость, — вспомнив о проколе, который на каждое касание отзывался ноющей болью, Брун оживилась и села на кровати, глядя в окно на серые крыши. — Я себе септум сделала, и у меня теперь есть колечко в носу, — наконец горделиво призналась она, не в силах скрыть довольства. — Болит только ещё чуть-чуть, но это совсем скоро пройдёт, — заметила девушка и замолчала. Вот и решающий момент. Если Юстина не любит неформалов — что ж, очень жаль, но общаться с ней было приятно. Плоские дома на фоне чистого голубого неба казались нарисованными на картоне и приклеенными к безупречно однотонному, без единого облачка, заднику неба. — О, пирсинг?! — Юстина воскликнула это с таким восхищением, что Брун невольно вздрогнула. — Это так классно! Я бы может тоже себе сделала что-нибудь такое, но мне положение не позволяет даже цветные волосы, — она грустно вздохнула и тут же прибавила доверчивым шёпотом, — хотя… Я как-то на втором курсе взбунтовалась и сделала татужировку тайком от папы, представляешь? — Да ну? — не в силах поверить своим ушам, Брун слезла с нагретой кровати и в удивлении подошла к подоконнику. — И он до сих пор не знает? А что за татужировка? И где, раз в тайне сделала? Или это какие-то интимное место, куда друзья обычно друг другу не смотрят? — расслабившись, она хихикнула собственной шутке. Чудесно, у них уже чуть больше общего, чем осенью. — Нет, он ещё в начале прошлой осени узнал. Чувствую, придется потолстеть, чтобы папа на меня не сердился, — немного смущённо объяснила Юстина, и Брун как наяву увидела её покрасневшие щёчки и улыбнулась, когда та весело ответила намеку, — но она довольно расплылась с тех пор. И нет, она простая, в виде спиральки. На спине, на пояснице. Там никогда её не видно. Мне тогда было семнадцать, и я не очень умела скрытничать, поэтому чтобы уж наверняка… Ну, оказалось заметнее, чем я думала. Брун смогла лишь громко вздохнуть в знак сочувствия. Господина Кэйсера девушка представляла строгим, но добрым человеком — и со слов Юстины он уже нравился ей. Почему-то Брун думала, будто он ни в чём не отказывает единственной и любимой дочери, но теперь ненадолго в нём разочаровалась. Не всяким отцам нравится видеть у дочерей проколотые носы и татужировки в виде спиралек. И хотя Юстина от этого воспоминания явно расстроилась, Брунхильд зачем-то уточнила: — Папе не понравилось, да? — Папа вообще идейный противник цветных волос, пирсинга и татужировок тем более. Но он не очень злился, когда увидел мою спиральку, — тихо ответила Юстина, и Брун, услышав, как её ложечка грустно звякнула об угол контейнера, поспешила переключиться: — А она большая? Сильно расплылась? Насколько она уже сгладились? Я знаю девушку с татужировками, — заметила она неуверенно, вспомнив Руфину, — они у неё уже почти сгладились, так что она их обновить хочет. Вообще их качественно делают, можно поправиться килограммов на двадцать, и они будут всё ещё прилично выглядеть. — Ну, она размером с небольшую булочку с корицей. Я на неё целых восемь килограммов потратила, представляешь?! — возмутилась Юстина и громко сглотнула, заедая обиду на взвинченные цены мороженым. — Жалко будет, если она совсем расплывется. Но я бы хотела ещё немного поправиться и потом её обновить. А то мне как-то мало себя. Ну, я говорила, что не из тех, кто толстеет только ради денег. Я себе такой нравлюсь. — А дашь тогда потрогать и сравнить? — осмелев, попросила Брунхильд и вытянула руку, словно Юстина уже сидела перед ней, неловко согнувшись, чтобы закатать джемпер. — У моей знакомой они, конечно, тоже есть, но ни одной спиральки. А я люблю по их бороздочкам пальцем водить, только у неё так долго не получается. У тебя, наверно, будет здорово: внутрь по спиральке, наружу по спиральке, а потом опять… — мечтательно протянула она, хотя внутренне почему-то этого желания устыдилась. Юстина же не увидела в её словах ничего постыдного и ответила ласково: — Дам конечно. Только для этого нам надо увидеться. Брун встряхнула головой — разноцветные пряди, розовые, фиолетовые, упали ей на глаза, но поправлять причёску она не торопилась — пыталась осмыслить услышанное. Остальное донеслось белым шумом: — Я тоже люблю людей с татужировками, но у меня нет таких знакомых. Есть ты, но у тебя только кольцо в носу. Я бы хотела посмотреть, как оно на тебе выглядит. Хотя чего я, я же даже не знаю, как ты выглядишь. — А я не знаю, как ты, — задумчиво отозвалась Брунхильд, очнувшись. — И как мы тогда узнаем друг друга, если решим встретиться? Вот если бы им удалось встретиться! И почему они раньше не говорили об этом? Зачем было хранить инкогнито? — Ну, скажи мне, как ты выглядишь, и я смогу сориентироваться. Хотя, мы же по телефону общаемся, можем обменяться фотками, — это Юстина прибавила немного нерешительно, и Брун вспомнила, как она искала отговорки, лишь бы оставить свою внешность в тайне. — А давай лучше попробуем угадать внешность друг друга, а потом уже обменяемся фотками и посмотрим, насколько мы хороши в угадывании! Как тебе идея? — Брун пришла в восторг от идеи, достойной школьниц-подружек, но старалась говорить осторожно, чтобы не смутить более спокойную Юстину. — Хорошая идея! Я как раз очень не люблю фоткаться, — дружелюбно напомнила она в очередной раз, и Брун мягко осадила её: — Ну, хоть одно фото всё-таки придётся найти. — Ладно, так уж и быть, найду, — Юстина произнесла это таким капризным и мрачным тоном, как будто с самооценкой у неё были большие проблемы. — Так, я хочу угадать первой. Наверное, у тебя короткие черные волосы и блестящие карие глаза? — неуверенно предположила она. — И ты любишь чёрный цвет, да? — Очень верно. Ты ясновидящая? — изображая удивление, Брун немного притворилась, но, воскрешая в памяти внешность бывшей одноклассницы, свела брови изо всех сил. — Так… Мне кажется, у тебя обязательно должны быть очки. Голубые глаза, наверное? А вообще ты дама серьёзная. У тебя очень умный голос, — пояснила она, боясь, что юрист-крючкотвор неправильно растолкует её слова. — Ещё ты, наверно, выше меня, но мягче. Не думаю, что под жирком у тебя много мышц, так что трогать тебя, должно быть, одно наслаждение.  — Я будущее не угадываю, — смутилась польщённая Юстина и таинственно пообещала, — но потом расскажу, почему так похоже вышло. А у тебя почему прямое попадание в образ? За умный голос спасибо. Мне всегда казалось, что он у меня очень детский. И да, я очень мягкая, самой приятно. А ты должна быть плотная и крепкая. Можешь поднимать большие тяжести? — Ну, себя ношу и, может, ещё кого-нибудь смогу, — Брунхильд загадочно повела бровями. — А вообще у меня тоже есть причина, почему я так тебя описала, но раз ты не хочешь говорить до встречи, то и я не буду, а то как-то нечестно выйдет. И не забудь про фото! Юстина шутливо надулась: — И не говори тогда. А себя покажешь? Как же я тебя узнаю, если мы встретимся? И где мы встретимся? Мы же увидимся, да? Раньше, раньше надо было с ней об этом заговорить! Брун сердито ударила себя по виску, но вслух ласково заверила: — Конечно покажу, не сомневайся. И мы обязательно увидимся, не переживай. Предлагаю где-нибудь на нейтральной территории, где можно поесть. В ресторан не зову, но, например, в Макдональдс или в булочную, если ты больше любишь сладкое, можем сходить. Когда тебе будет удобно? — Мне бы поскорее хотелось тебя увидеть, — жалобно напомнила Юстина. — Когда ты свободна? У меня рядом с работой как раз есть "Королевский бургер", я туда часто хожу, он проверенный, и там вкусные сырные подушечки. А рестораны я не очень люблю. Там еду ждёшь-ждешь, а приносят два хвоста на тарелке размером с велосипедное колесо. Голос у неё действительно на некоторых нотах пускал петушка, и тогда казалось, будто телефон держит пятилетняя девочка. И Брунхильд это показалось невероятно милым. В такую девушку нельзя было не влюбиться. Она постучала пальцем по подоконнику и замолчала, вспоминая, когда у Руфины выдастся смена подольше. И после недолгого раздумья прикинула: — Пойдет послезавтра вечером? Я так понимаю, мы примерно в одно время заканчиваем, но мне больше идти. Так что, наверно, тебе лучше прийти туда заранее и занять столик, а то мы наверняка не одни, кто решит туда сходить после работы. А я потом прибегу. Как тебе вариант?  — Да, конечно, очень удобно, — оживленно отозвалась Юстина, видно, и вправду мечтавшая о встрече. — Я постараюсь тогда закончить работу поскорее. Буду очень тебя ждать! А адрес скину сейчас, это же центр города. — Про фото не забудь! — напомнила Брун, отключаясь. Она бы поболтала ещё, но их разговоры никогда не получались долгими — Брун волновалась и чувствовала себя виноватой, ведь проводить время с Юстиной ей было куда приятнее, чем с Руфи. Что же будет, если они начнут встречаться в реальности? Не хотелось бы, чтобы Руфи начала ревновать — Брун совсем не была готова терять внимание единственного любимого человека. Она сердито задернула синие кисейные шторы и отвернулась от шипящего и гудящего города. Всё-таки, Брун мечтала об этой встрече — и радость, вскипавшая при мысли о том, что Юстину она увидит совсем уже скоро, не давала перезвонить и отказаться.