Ночь утонувших звуков

— Ты похудел, — заметил Уинант одним утром. Это было первое мая — самый первый погожий день после разрушительных налётов в апреле. — Разве? — озадаченно спросил Альфред, щупая скулы. Уинант в последнее время с головой ушёл в работу и почти перестал есть, пытаясь, видимо, даже тут облегчить жизнь англичанам. Дела продвигались медленно. Часто Уинанта можно было застать с опущенным на стол лбом или с убитым выражением лица. Отклик от президента приходил очень редко, и дело было не только в плохой связи. С поездки в Бристоль прошло три недели, и ни одного спокойного дня. Альфред помогал послу всем, чем мог, даже брался звонить и посылать устные сообщения Рузвельту. Уинант очень надеялся, что это заставит их лидера отреагировать скорее, но, как оказалось, напрасно. Альфред теперь виделся с Англией в редкие минуты на митингах, заседаниях парламента или пробегом в коридоре. Простой силуэт или даже тень, кивок в приветствии или пара слов о погоде запоминались ему на весь день. Джонсу стало сложно не думать об Англии. И том, как много для него, оказывается, значат такие моменты. — Сейчас, к сожалению, не получается питаться нормально, — заметил Уинант, явно чувствуя вину перед Джонсом. — Да ничего страшного, — подбодрил его Альфред. — Дома с экономикой всё нормально. Здесь просто моё физическое тело немного меняется. Посол помрачнел. — Всё в порядке, правда, — с улыбкой заверил Джонс. Уж что-что, а скорее внешний вид Уинанта вызывал тревогу. Послу теперь можно было дать намного больше лет, чем на самом деле. Он сильно отощал, глаза ввалились, а поза была столь шаткой, что казалось, одна ходьба отнимает у него все силы. Но он всё равно не поддавался слабости. Альфред чувствовал искреннее благоговение перед своим послом и понимал, что не может не гордиться знакомством с ним. Недели бомбёжек завершились первым солнечным днём мая, однако долгожданное облегчение быстро сменилось угасанием духа. Весна принесла новые нелёгкие времена. Корабли с провизией по-прежнему не доходили, и Альфред с каждым днём замечал последствия голода в местных жителях. Как и в сотрудниках посольства, включая Уинанта. Сам Джонс не чувствовал, что исхудал, хотя полагал, что это возможно. Он провёл столько времени на бедствующей земле, ни разу не заглянув в зеркало, что тут сложно было сказать. Даже уменьшись он хоть в два раза, всё равно показалось бы, что так было всегда. Альфред, правда, отлично видел перемены в Англии. Впалые щёки, сломанная рука и тяжёлые синяки под глазами, как и спокойная решительная осанка — до сих по стояли перед глазами. Хотя самым страшным в британце оставался его тёмный опустошённый взгляд при подъезде к Бристолю. Джонс встал и заходил по комнате, чувствуя на себе взгляд Уинанта. Хотя его это не тяготило, а скорее поддерживало. Альфред давно жаждал воссоединиться с духом своего народа. Жаждал, но никак не мог уехать. — Я понимаю, — устало сказал Альфред, выглядывая в окно, — голод коснулся всех. — Да, — кивнул Уинант. — И это прискорбно, — бессознательно добавил Джонс. — Да, — снова отозвался посол. Альфред развернулся, опираясь спиной о подоконник. Уинант выжидательно смотрел на него, но слов так и не последовало. Джонс нервно покусывал губы. Как же он сейчас мечтал о сигарете. — Разве ничего нельзя сделать? — наконец, спросил Альфред. Произнес он это спокойно, однако внутри всё затрепетало. — Разве людям нельзя помочь? Они ведь страдают. Должен быть способ помочь им выстоять. — Им не на что опереться, чтобы выстоять, — ответил ему посол. — Голод, вероятно, сильнее всего их подкосил. Англичане сильные, но они тоже смертные. — Это и понятно! — выпалил Альфред и стыдливо умолк. Как будто его слова могли что-то изменить. Уинант встал и медленно подошёл к собеседнику. Он с чувством сжал плечо державы, стараясь, видимо, поддержать, но Джонс только сильнее стал ощущать собственный пульс. — Ты беспокоишься за них? — спросил посол, и звучало это не как вопрос. — Я же не каменный, — с ноткой возражения ответил Альфред. Уинант улыбнулся не то тепло, не то грустно. — Похоже, этот приезд всё же повлиял на тебя. — Немного, — неохотно согласился Джонс. — И, видимо, не так сильно ты ненавидишь сэра Кёрклэнда, как говорил. Повисла пауза, в течение которой Джонс мучительно хмурился. Ему не нравилось сказанное, но он почему-то не находил слов, чтобы возразить. — А может, твоя ненависть к нему никогда не была ненавистью. Альфред снова промолчал, но посол и не ждал ответа. Улыбнувшись, мужчина быстро, почти незаметно потрепал Альфреда по затылку и вернулся к своему рабочему столу. Джонс только в недоумении смотрел ему в спину. — Я не знаю, — начал Альфред и содрогнулся, так как ему ни с того ни с сего стало холодно. — Я не знаю, ненависть это или ещё что-то. — Как бы там ни было, ты об этом задумался, а это уже что-то значит, — успокоил его Уинант. — Что значит? — нахмурился Джонс, не представляя, как его внутренняя неуверенность — единственное четкое чувство за последние недели — может что-то прояснить за пару минут. — Это значит, — протянул посол, не глядя на державу, — что ты не можешь по-настоящему ненавидеть Англию. Альфред прирос к месту и некоторое время боялся вдохнуть. Чуть погодя он неровным шагом дошёл до дивана и тяжело опустился в него, стиснув голову руками. Джонс хотел что-то сказать, озвучить хотя бы одну мельтешащую в голове мысль, но сейчас они будто убегали от него. Уинант, как всегда, терпеливо ждал. — Нет, — тихо произнёс Альфред. — Нет. Я не ненавижу его. Вопреки тяжести, с которой эти слова дались, Джонс почувствовал почему-то облегчение. Он наконец-то что-то понял до конца. И сама мысль оказалась столь очевидной, словно ждала, когда её озвучат. И была правильной. Это немного настораживало. Неужели мнение американцев вот так запросто пошатнулось? Такого не может быть. Кому, как не Альфреду, знать о внутренних мотивах своего народа. Хотя, если задуматься. Если два месяца назад он ещё мог сказать, что знает своих людей, то сейчас уже порядком сомневался. — Я знаю, что нет, — отозвался Уинант с искренней улыбкой. И этот доброжелательный жест посла снова не принёс Альфреду ничего, кроме холодного чувства незащищённости. Хотя, он всё же что-то понял. * * * Через два дня, возвращаясь с выдачи пайков, которые становились заметно меньше, Альфред столкнулся с жуткой суматохой в посольстве. Он не успел понять, что происходит, как его окликнул один из сотрудников, подзывая к себе. Очень скоро Джонс оказался у кабинета Уинанта. Посол согнулся над столом и усердно что-то писал. — Случилось что? — протиснувшись сквозь толпу в дверной проем, спросил его Альфред. — Да, — оторвавшись на секунду, чтобы поприветствовать державу легким кивком, сказал Уинант. — Премьер-министр отправил повторное сообщение президенту. Ответ вот-вот должен прийти. — И что же Черчилль сказал? — спросил Джонс. Уинант взял со стола один из документов внимательно зачитал: — «Господин президент. Я уверен, вы правильно поймёте моё обращение, в котором я изъясняю свою настоящую просьбу. Прошу Соединенные Штаты принять позицию военного союзника. Только это сможет определить нашу дальнейшую судьбу». Уинант аккуратно сложил листок бумаги и внимательно посмотрел на Джонса. — Когда будет ответ? — спросил тот. — Надеюсь, скоро, — пробубнил посол, его брови угрюмо съехались. — Премьер-министр не пытался просить помощи. Это значит, что Англия официально просит о военном союзе. Сжав кулаки, Альфред невольно изучал бумаги не столе. — Президент не сразу ответит, — холодно констатировал он. — Да, это так, — согласился Уинант. — Но будем надеяться, что в этот раз он поймет просьбу. Как и то, насколько она серьёзна. Джонс быстро кивнул и незаметно ретировался, так как Уинант в любом случае был занят. Покинув суматоху, Джонс направился в свои апартаменты, в которых теперь оказывался редко, вечно занятый полуночной работой в посольстве. Гостиная стала неуютной и грязной — очевидно, старательно залепленные газетой окна, выбитые месяц назад, не спасали от уличной пыли. Как и от пронизывающего сквозняка. Однако Альфред сейчас мало что замечал из неудобств. Погруженный в свои мысли, он сел на диван и уставился в пол. Станет ли Рузвельт рассматривать прошение Черчилля или пропустит мимо? Что, если сообщение до президента вовсе не дойдет, затерявшись в пути вашингтонского телеграфа, как послание в бутылке, брошенное посреди океана. — Или оно утонет, как все жертвы Гнейзенау и Шарнхорст, — пробормотал Альфред, задумчиво опустив подбородок на сложенные перед собой руки, и судорожно вздохнул.  — Ему такое будет не по душе, — прошептал Джонс, вспоминая последний разговор со своим президентом. В голове одна мысль не успевала сменять другую, но одно было ясно: если Рузвельт решится на заключение военного союза, то только сейчас или никогда. Ибо потом уже никакая помощь ничего не изменит. Это было гонкой ни с чем иным, как со временем. Сидя в тишине, Альфред старался игнорировать быстрый стук своего сердца. Всё сейчас определяет одна маленькая телеграмма.

* * *

Ответ Рузвельта пришёл только через неделю. Джонс не видел самого сообщения, но, судя по тому, как натянуто и грубо с Уинантом стали разговаривать чиновники из Номера Десять, дело было плохо. Джонс подслушивал все разговоры из коридора, не рискуя показываться в кабинете посла, так как не хотел быть втянутым в дебаты с кем-нибудь из людей Черчилля. — Почему президент продолжает идти на попятную?! — говорил кто-то. — Всё, что нам и всей Великобритании сейчас нужно, так это действовать решительно! — Я понимаю ваше беспокойство, — отвечал Уинант сдержанным тоном, — однако не ведаю о причинах этого промедления больше, чем вы. Я делаю всё, что могу на таком расстоянии, и стараюсь убедить президента учесть всю тяжесть ситуации. Разговор продолжался в том же духе, из чего Альфред понял, что сбылись его худшие опасения: Рузвельт не отвечал на зов о помощи. И по-прежнему не разделял обеспокоенности Черчилля ни на йоту. Альфреда по-настоящему пугало то, что он знает все причины своей нации заранее, но не в силах на них повлиять. Через несколько минут представители Номера Десять ушли восвояси, что позволило Джонсу наконец попасть к Уинанту. Посол одарил его своей дежурной улыбкой и продолжил резвее обычного сортировать документы. — Президент ответил? — не церемонясь, спросил Альфред. — Да. Ответил. — Он отказал в военном союзе? — тут же добавил Джонс, сам не зная, чего ждет. Ответа, который предсказывал, или чего? Уинант отрицательно покачал головой. — Он уверял премьер-министра, что «Помощь от Америки скоро прибудет», как он всегда это говорит. Ничего нового, — в голосе мужчины слышалась сильная усталость, почти отчаяние. Джонс невольно посмотрел в окно, вспомнив всех тех англичан, что сражались, несмотря на большие потери, и верили в победу, хотя не получали поддержки. Он тут же подумал об Англии, но с силой заглушил эту мысль. Снова стало как-то трудно дышать, рот и горло будто наполнились невидимой ватой. Альфред истуканом стоял перед послом, не зная, что сказать. Возможно, думал он, именно так чувствует себя сам Уинант, когда думает над своими последующими словами для членов парламента. — Англия уже знает? Посол нахмурился. — Не могу сказать. Судя по отчётам, сегодня сэр Керклэнд не покидал дома, несмотря на настояние премьер-министра быть поблизости. Он наводит в своём жилье порядок, хотя при его ранах и сломанной руке… Уинант затих, обеспокоенно качая головой. Джонсу и не требовалось объяснять. Вздохнув, он снова повернулся к окну. — Слушай, — после долгой паузы обратился Альфред. Посол поднял на него взгляд. — Ты всё время спрашиваешь меня, ненавижу ли я Англию или верю в её падение. Посол ничего не сказал, выжидая продолжения реплики. Альфред прочистил горло, собираясь с мыслями и чувствуя, как с каждой секундой к его щекам приливает тепло. — А что ты чувствуешь, как американец? — наконец осмелился спросить он. Несколько мгновений Уинант молчал, глядя на державу. — Я люблю Англию, — спокойно ответил он. От этих слов у Америки побежали по спине мурашки, а лицо вспыхнуло, как фонарь. — Я верю, что страна выстоит. И в конце концов победит. Однако, я так же хорошо чувствую и то, сколь сильно Англия нуждается в помощи, чтобы не повторить судьбу остальной Европы. А нуждается он именно в тебе, Америка.

* * *

Адское мучение. Это было тем настоящим чувством, которое Альфред теперь испытывал. Невыносимый конфликт внутри, который заставлял само сознание набрасываться на себя, перемешивая мысли и мотивы. Джонс не мог представить, как обстояли дела дома, если уж он сам на таком перепутье. Хотя, возможно, всё было именно так, как ему подсказывала интуиция: его народ восставал, сопротивлялся и даже сражался между собой. Джонс с силой выдохнул, рассматривая посольство из окна гостиной. Он всё время говорил себе не думать об этом. Но в реальности ответ Рузвельта его огорчал. Сильно огорчал. Неприятнее всего было то, насколько сильно Джонс оторвался от своего народа. Всегда чутко ощущая мотивы американских жителей, в частности, насчёт войны за Атлантикой, Альфред вдруг перестал чувствовать солидарность со своим собственным президентом. Всего какая-то пара месяцев, проведенных за Атлантикой, и он уже не имеет понятия, что творится у него дома. Как это вообще возможно? Нынешнее скручивающее его внутренности противоречие не помогало привести мысли в порядок. В конце концов, Уинант и Рузвельт хотели его визита в Англию по определенной причине. Пошатнуть мнение. Мнение всей Америки. Альфред вдруг распахнул глаза в удивлении. Если уж президент так хотел перемены в общем взгляде граждан США, то почему сам не принял решение и не послал ответ Черчиллю? — Наверное, конгресс просто тянет время, — подумал вслух Джонс, закрывая глаза рукой. Он тяжело вздохнул. — А может быть, народ Штатов и в самом деле не хочет воевать… Альфред устало откинулся на спинку дивана. Ни на какой счёт не было уверенности. Сколько бы американцев ни поносили англичан, были и те, кто искренне желал помочь. Всем, чем только могут. Хотя и те, и другие не готовы были встретить весь ужас и разрушения войны, предпочитая думать об этом, как о чем-то далёком. Альфред тут же вспомнил ночи бомбёжки, виденные собственными глазами, и поджал губы. Представил, каково было бы видеть это на своей земле и со своим народом. — Что бы я сделал? — задумчиво пробормотал он. — Что бы почувствовал мой народ? Как мне показать то, что они чувствуют, если я сам не могу дать этому название? Альфред снова вздохнул. Он представляет свою нацию. Но, как именно сейчас они себя позиционируют, ему было в корне не ясно. Были ли их мысли на самом деле мыслями самого Джонса? Или они просто песчинки, сгустки эмоций, которые сеют в своей державе только больше смятения? — Вот поэтому я и не хотел выходить из изоляции, — устало выдохнул Джонс, глядя в пол.

* * *

Альфред не заметил, как уснул, и не знал, сколько времени прошло. Его разбудил знакомый громкий звук с улицы. Джонс подскочил, как ошпаренный, вокруг него было темным-темно, но оглушающий крик сирены говорил сам за себя. Даже не прислушиваясь, Альфред различил сопутствующий ей стрёкот пропеллеров. Он не успел ни о чём подумать. Вскочив и накинув куртку, Джонс с молниеносной скоростью выбежал из комнаты — по лестнице на улицу. Ночное небо уже стало багровым от распространяющихся очагов пожара. Альфред бежал что есть силы, не сбавив скорости даже тогда, когда в горле стало жечь от нехватки воздуха. Быстрее, лишь бы скрыться от падающих снарядов. Однако немецкие бомбардировщики догоняли беглецов в два счёта, проносясь над головами, как ожившие грозовые тучи, сеющие разрушительные вспышки вместо дождя. Альфред отчетливо слышал свист боеголовок — ближе, чем когда-либо от себя, — и постоянно думал, что бомба летит чётко на него. Однако, взрыв раздавался в другом месте, осыпая улицу рядом с ним осколками, застилая всё дымом и разрывая каменную кладку дороги, как хрупкий лист бумаги. Люди вокруг спешили в укрытия. И в обычном случае Альфред остановился бы, чтобы помочь им. Но не сейчас. Сейчас он не мог остановиться. Ведь он обещал быть рядом, когда бомбардировщики вернутся. И сегодня он сдержит обещание. Когда Альфред достиг порога знакомого дома, его лёгкие чуть не разрывались, пот градом стекал по лбу. Но Джонс не остановился, а вломился в дверь на полном ходу. Англия был в комнате один, и в момент появления Джонса его ноги подкосились, и он упал. Британец ударился сломанной рукой о стену, после чего скатился по ней на пол. Страшнее всего в этом действии было не падение, а то, что Англия не издал при этом ни единого звука. Кричали только его глаза. — Англия! — выпалил Альфред, подбегая к пострадавшему. Британец поднял голову и вперил в Джонса такой ошарашенный взгляд, на какой только был способен в этот момент. Альфред увидел, что тело британца бьет сильная дрожь, а кожа буквально на глазах покрывается расползающимися кровавыми ранами. Местами бурно алели ожоги, вторя пожарам, бушевавшим по всему городу. — ИДИОТ! — заорал Англия, стискивая зубы. — Какого черта ты здесь делаешь?! — Потому что я обещал! — крикнул Альфред, припадая на колени и касаясь плеч британца, не сильно, чтобы не разбередить раны. — Я обещал, что не брошу тебя одного! Англия собирался что-то сказать, но вместо слов лишь слабо дёрнулся, пытаясь избавиться от чужого прикосновения. — Дурак, — ядовито процедил он. — Кем ты себя возомнил, чтобы приходить сюда, когда тебе вздумается?! Тело британца сковало от очередной вспышки боли и потянуло к земле. Сил его, однако, хватило на то, чтобы тут же отбить от себя протянутую руку Альфреда и, опираясь о стену, с трудом подняться на ноги. Взгляд у Англии был столь интенсивным, что эту мощь было трудно сопоставить с ситуацией. — Бегать по улицам во время налёта! Ты совсем рехнулся, мать твою?! — выругался Англия. Привалившись к стене, он явно пытался не показать своего напряжения, но его выдавали распахнутые глаза, стиснутые зубы и ссутуленные плечи. Даже после Бристоля он не выглядел так зажато. Прямые действия бомбёжки выглядели совсем… иначе. — Я ведь обещал тебе! — упрямо твердил Альфред. — Я не нарушаю обещаний! Англия вымученно усмехнулся. — Иди и спрячься в бомбоубежище, юноша, — сказал он по-родительски мягко. — Сейчас только не хватало твоего геройства. Англия махнул рукой на дверь, прогоняя Джонса, но тот не сдвинулся с места. Со вздохом британец поднял на него взгляд — вымученно равнодушный, упёртый, несмотря на очевидную агонию. Боль сковывала его, впивалась в его внутренности, плавила кожу, но Англия продолжал терпеть. Он не мог позволить себе такого унижения на глазах у другой державы. Однако, Альфред всё равно видел, как жар поднимается по шее и проступает на лице. — Я остаюсь здесь, — поставил точку Джонс. — Я никуда не уйду. Рот Англии дёрнулся в едва заметной ухмылке и превратился в оскал. — Тупой мальчишка! Я не хочу тебя видеть! И никогда не хотел! — Прости, но тупой мальчишка не станет тебя слушать! — твёрдо отозвался Альфред. Англия готов был дерзко возразить, но череда новых взрывов не дала ему раскрыть рта. Сирена завывала, как вырвавшийся из преисподней демон, строения превращались в груды мусора, сотни людей падали замертво. Падали. Падение Британской Империи… Содрогнувшись, Англия тяжело припал на колени, и из горла его вырвался болезненный всхлип. Альфред видел, как британец пытается сдерживаться. Даже сейчас, даже в такой ситуации он не мог позволить себе выказать слабость. Ни перед Америкой, ни перед кем. Альфред опустился на колени рядом с ним и крепко сжал в полуобъятиях. Настолько крепко, насколько позволяли раны на плечах. — Я никуда не уйду, — повторил он. — Всё хорошо… Всё будет хорошо, Англия. Англия никак не отреагировал, лишь продолжал содрогаться от боли. Голова его была опущена, лицо — спрятано за чёлкой. Британец постепенно сжимался в комок, и Альфред ничего не мог сделать, лишь наблюдать за тем, как тело Англии заходится в жгучей агонии, вторя взрывам снаружи. Каждый раз, когда британец закусывал губу в попытке сдержать стон, Альфред знал, что это был бы душераздирающий крик, окажись Англия наедине с собой. И Джонсу каждый раз мучительно хотелось сжать его в объятиях крепче, поддержать. Неожиданно рука британца вцепилась в его предплечье — горячая и сильная, будто готовая разорвать ткань куртки. Лицо напряглось вслед за участившимися тяжёлыми всхлипами. В этот момент Альфред инстинктивно обхватил руками его лицо и поднял, чтобы их взгляды встретились. — Всё будет хорошо! — прокричал он сквозь шум. — Смотри на меня! Слышишь? Ничего не изменилось. — Я знаю, ты справишься! Поэтому просто смотри на меня! Я рядом! Я — здесь! Внутри Англии как будто что-то щёлкнуло, и он впился глазами в лицо Америки. Даже если он смог бы воспротивиться, боль ему не позволяла. — Смотри на меня и забудь обо всём! С тобой всё будет хорошо! Ты же… — Альфред облизнул губы. — Ты же гребаная Империя! Тебе можно всё. Ты можешь делать всё, что угодно, и после этого остаться в живых, верно? Нафиг твой вечный пессимизм. Ты же слишком твердолобый старикан, чтобы дать всему так закончиться! Я знаю, что ты справишься, слышишь? Тело Англии продолжало бесконтрольно содрогаться, хотя всхлипы стали тише, превратившись в сдавленное шипение. Мир вокруг них громыхал, как ураган. Всё кричало, начиная от тонкого гудка сирены на периферии слуха, заканчивая совершенно оглушительным взрывами, разносящимся на километры. Всё рассыпалось, рушилось, падало… Но Англия оставался жив. Он был всё ещё единым целым. — Пусть все, кто говорят тебе, что ты труп, идут нахрен! Знаешь, почему? Потому что это ложь! В глубине души ты знаешь, что ты пройдешь через всё это и выживешь! Ты выживешь! Ты должен верить в это, несмотря ни на что, понял? Глаза британца сверкали изнутри, словно он отчаянно хотел заговорить. Но был не в состоянии даже обозначить мысль из-за агонии, которая постепенно застилала его взор. Альфред держал его лицо перед своим, стараясь отвлечь от накатывающих волн боли, закрыть собой от поступающей атаки с воздуха. — Одежда… испортится, — вымолвил наконец Англия, глядя на свои подрагивающие руки с закатанными рукавами. Альфред снова заглянул ему в глаза. — К херам твою одежду! Сошьешь новую! Англия вымученно нахмурился, голос его был сдавленным, как будто его душили. — Это же часть… распределения продовольствия! Думаешь я… могу просто взять и сделать… новую одежду?! Из чего?! — Я поделюсь с тобой своей! А теперь заткнись, бога ради! — САМ ЗАТКНИСЬ! — с внезапным порывом злости крикнул Англия. Альфреда это почти напугало, но он тут же почувствовал радостный азарт. — Вот, правильно! Злись на меня! Выскажи мне всё, что так давно хотел! Выскажи всё, что обо мне думаешь! Обо всём дерьме, что я тебе сделал, давай! — Ты… что?.. — Расскажи, какой я дегенерат! Сосредоточься на этом! — добавил Альфред. — Скажи, как ты меня ненавидишь! Действительно, Альфред ведь этого заслуживал. Англию почти прельстила эта мысль — вылить всё на Америку, обвинить его во всём. Но всё же, британец видел, как Альфред боится. Боится слов ненависти больше, чем сам думает, боится злости, отречения от своей персоны, и ещё сильнее — боится быть забитым в угол. Альфред страшился того, что последует за всем этим. — У тебя рубашка мятая, когда ты приходишь на встречу с моим премьером! — наконец выдал Англия. — Э… это всё?! — после небольшой паузы выпалил Альфред. — Да, это грубо по отношению к правительству! — заверил его Англия. Его чопорное выражение лица как будто намекало на ироничную улыбку, но он тут же болезненно вскрикнул от очередного взрыва и упал вперёд, упираясь лбом в плечо Альфреда. Джонс снова попытался поднять его, но в этот раз не смог. Англия был скован агонией, кровь быстро проступала на его одежде огромными бурыми пятнами, окрашивая всё в единый цвет. И он ещё переживал, что она испортится! Да не могла она не запачкаться с такими-то ранами! Даже штопанные швы и заплатки, собранные темно-красной ниткой, которая, видимо, единственная осталась в наборе Англии, таяли на фоне расползающейся густо-алой крови по всему телу. Так много крови… — Эй, очнись! — крикнул Альфред. Но реакции не последовало. Джонс хотел встряхнуть его, хлопнуть по лицу, но боялся. Всё его чёртово тело было сейчас одной сплошной раной. — Англия! — испуганно позвал Альфред, пытаясь как-нибудь поднять его. Британец в ответ лишь вцепился в плечо Джонса, сильно и крепко. Альфред хотел помочь ему. Хотел защитить ото всего этого. Но, чёрт подери, он не мог отогнать летящие бомбы, не мог устранить боль и остановить кровь. И от этого ощущал себя абсолютно бессильным. В то же время он не мог просто стоять и смотреть или отвернуться и сделать вид, что его ни коим образом не трогает состояние Англии. Нет, Англия не нуждался в защите. Джонсу было смешно от того, как это теперь звучит. Он нуждался не в помощи, а в спасении. Альфред хотел спасти эту нацию. Вот что было правдой. — Давай! — позвал Джонс. — Надо подняться! — с этими словами он осторожно обхватил британца поперек талии и медленно, лишь бы ненароком не сделать больно, поднял на ноги. — Куда мне тебя отвести? С тяжёлым болезненным вдохом Англия выпрямился и встретил взгляд Америки с неизменной суровостью. Кивком головы он указал в сторону распахнутой двери в конце коридора, ведущей в ванную. — Нельзя чтобы здесь пролилась моя кровь, — выдавил он. — Это слишком ценная… архитектура. Будь ситуация другой, Альфред непременно рассмеялся бы его словам, но сейчас мог лишь тащить британца по коридору. Оказавшись за порогом ванной, они впали в неловкое молчание. Альфред неуверенно отпустил Англию ближе к стене, и тот безвольно осел на пол. Взгляд британца был прикован к своей одежде, которую теперь и одеждой-то было нельзя назвать — скорее, почерневшей второй кожей. Он начал возиться с пуговицами на рубашке, но вскоре обессиленно опустил голову на грудь. Со стороны можно было подумать, что он уснул или… Альфред замер, до сих пор не в силах принять вероятность этой мысли. Но Англия вдруг резко вскинул голову, заставив того вздрогнуть. — Видел бы ты своё лицо, — вяло проговорил британец с намёком на улыбку. Альфред сглотнул и почувствовал укол раздражения. Сердце бешено застучало от промелькнувшего ужаса. Стиснув кулаки, Джонс медленно вдохнул и выдохнул. — Что мне сделать, чтобы помочь? — спросил он на удивление спокойно. — Помочь? — удивился Англия, закрыв в мучении глаза. — Лучше бы ты пошёл в убежище. — Нет, я остаюсь здесь, — отрезал Альфред. Лицо британца потемнело. — Я не намерен терпеть твою жалость! — Да мне плевать, как ты сейчас выглядишь! Я ведь всё равно тебя…! — Альфред неожиданно осёкся, почти задохнулся. — Я не собираюсь тебя жалеть или смеяться над тобой! Я хочу… Его голос пропал, но Джонс вдруг понял, что ему уже не важно, как Англия подумает о нём после этих слов. — Я хочу быть рядом! Британец сразу же возразил: — А я тебе сказал, что я привык быть один в такие моменты! — К черту твоё «привык»! Привычки не всегда хорошие! — Какой остряк! — с насмешкой отозвался Англия. — Ты ещё больший идиот, чем я думал! — Кто бы говорил! Они замолчали, и на фоне гулких взрывов снаружи их спор звучал ещё глупее. Альфред опустился на пол рядом с Англией. — Они рано или поздно прекратятся, — он рассеяно оглядел комнату. — Как ты? — Как будто меня сейчас разорвёт надвое, — ответил Англия как можно более невозмутимо. Альфред некоторое время смотрел на него. — Твои раны, может мне…? — Лучше дождаться, когда всё закончится, — сказал британец. — Ясно… Альфред отвернулся, но почти сразу почувствовал возле себя шевеление. А когда поднял глаза, то чуть не отпрянул. Навалившись слегка на плечо Джонса, британец протянул руку — ту, что была не сломана, — и откинул ему челку со лба, проведя дальше по волосам до затылка. Его лицо было в паре дюймов от лица Джонса, а взгляд — вызывающе дотошным, ищущим. Он смотрел на Альфреда так внимательно, словно пытался расшифровать сложную непонятную ему схему. — Что? — спросил Джонс, не успев удивиться. Но ответа не последовало, так как лавина взрывов пронеслась меньше чем в миле от них. Последовала сильная тряска и грохот, заглушающий даже сирену, затем ещё взрыв, и ещё. И всё это Альфред видел не с улицы или из окна, а на лице другой державы, то каменеющим от шока, то искривляющимся от боли. Вскоре британец согнулся и зажмурился, припал к полу, а затем издал громкий душераздирающий крик. — Артур! — припадая рядом с ним, закричал Альфред. Слово больно обожгло ему горло, но Джонс не успел придать этому значения. Он снова и снова пытался заглянуть британцу в лицо. — Смотри на меня! Давай! — повторял он, лежа с ним рядом, пытаясь переключить его внимание с боли на… на что угодно другое. Артур не сразу обратил на него распахнутые в агонии глаза. — Смотри на меня, не отключайся! — кричал Альфред, придвинувшись к нему как можно ближе, уже не понимая, что именно дрожит — земля, тело Артура или он сам. — Давай, осталось немного! Ты выдержишь! Ты же сильный! Ты не можешь помереть вот так! Как задутая свечка! Давай, упрямый старик, держись! — ПОШЁЛ ТЫ, УБЛЮДОК! — гневно рявкнул Артур. Сильнейшая боль схватила его нутро, кровь хлынула изо рта и открывшейся раны на голове, пересекая всё его лицо. Глаза британца начали мутнеть, теряя фокус, и вот-вот готовы были закрыться, но всё же оставались вперенными в лицо Альфреда. — Да! Кричи на меня! Посылай меня! — бушевал Джонс, чувствуя нервную улыбку на губах. — Неужто твой враг прав и ты сдашься?! Неужто ты просто так сдохнешь?! Чёрта с два! Это ведь не ты! Я знаю тебя! — ИДИ НАХЕР! — сквозь сжатые челюсти выкрикнул Артур. — Именно! Именно так ты им всем и скажешь! — закричал Альфред, кивая. Вокруг них царил настоящий ад: дым застилал небо, отовсюду продолжали сыпаться обломки, устрашающе гремели пропеллеры и разносились взрывы. Джонс не чувствовал во всём этом своего слуха и даже своего тела, он видел только лицо британца, только его глаза, и больше ничего. И он намертво вцепился в них. — Ты победишь! Ты не можешь пасть, я не верю в это! — кричал Альфред, и ясно понимал, что действительно не верит. Не верит в падение британской империи. Пока его собственное правительство оставалось без ответа, сам Альфред никогда не переставал уповать на победу Англии. Он знал, что Великобритания не падёт. Она должна выжить. — Ты выживешь! Артур не ответил, лишь вцепился в плечо Альфреда что есть силы. — Да, знаю, ты спрашивал, как! Так я тебе скажу! — Джонс уже отличал нервное веселье от настоящего страха, но продолжал говорить. — Ты продержишься до конца этого блица! Потом заявишься прямиком к оккупированной Франции, подойдешь к Германии, схватишь его за свинцовые яйца и оторвёшь нахрен! Скажешь ему что-нибудь о «плохом поведении» и выставишь за дверь! В глазах Франции ты станешь героем, спасителем, и он будет по гроб жизни обязан тебе своим рабством. Так всё и будет, я тебе обещаю! Джонс не думал о том, дошёл ли до Артура смысл его юмора. Если и да, то у него не хватит сил засмеяться. Взгляд британца, впрочем, на мгновение прояснился, и Альфред сказал ему тихо и вкрадчиво: — Ты самый сильный, Артур. Лишь благодаря близкому расстоянию его голос можно было услышать. — Ты сильнее всех! Любой на твоём месте давно бы сдался, как все эти капитулянты, или поставил крест на всём, и сдох! Но только не такой упрямец, как ты. Ты смог пройти через всё это в одиночку. Ты устал, но ты держишься. А значит, продержишься ещё немного! Верно? Артур вцепился в плечо Альфреда ещё сильнее, до боли, и устало опустил голову. — Смотри на меня, — напомнил Альфред, и британец мгновенно поднял на него взгляд, который, вопреки непрекращающимся болевым вспышкам по всему телу, был уверен и бесстрашен. Джонс вдруг тоже посерьёзнел и, сделав глубокий вдох, высказал с самыми искренними чувствами: — Для меня нет державы сильнее и храбрее тебя. В такую ночь, как сегодня, Джонс с ужасом понимал, что сам вряд ли смог бы пережить хотя бы один блицкриг, не то чтобы целую триаду. Тем более в одиночку. Когда прямо перед ним стойкий и непреклонный Англия содрогался и скрючивался от боли, которую только можно вообразить, Альфред чувствовал, что совершено не готов к такому. Возможно, именно этот страх, глубоко засевший в его людях, и заставлял всеми силами цепляться за безопасность. За этот чёртов нейтралитет. Очередной взрыв раздался так близко, что было слышно, как разлетелось окно в соседней комнате, как с треском повело стену дома, в котором они находились. Глаза Артура расширились и, глядя в них, Альфред почувствовал, как собственное сердце обмирает и подскакивает от каждой проскользнувшей эмоции. — Я не уйду до конца, — сказал Джонс, не спрашивая, нужно это или нет. Потому что он уже принял решение ни за что не оставлять Артура одного. И хотел, чтобы тот это понял. Артур едва заметно кивнул, решительно сжимая губы. Хотя его тело по-прежнему безвольно вздрагивало, лицо кривилось от удерживаемых криков, а дыхание то и дело обрывалось, он ни на секунду не расцепил пальцев на плече Джонса. До самого утра Артур смотрел ему в глаза, а Альфред — не смел отводить своих.

* * *

С окончанием бомбёжки состояние Артура не улучшилось. По всему телу остались мощные раны, которые кровоточили даже сквозь бинты, что Альфред старательно накладывал. Он не хотел их затягивать слишком туго, но и оставлять болтаться тоже. Вся улица за пределами дома Англии превратилась в месиво обломков с сажей. Воздух стал серым и тяжёлым, густой запах горелого щипал ноздри, с неба на город обильно сыпались пепельные хлопья. — Как ты? — спросил Альфред, глядя в выбитое окно. Он услышал тяжёлый хриплый вздох у себя за спиной. — Пожары. Их ещё много, — устало отозвался Артур. — Что? — Джонс в удивлении обернулся. В разодранной окровавленной рубашке, избитый и истощенный, тяжело привалившийся к стене и держащийся за бок, британец тем не менее стоял на ногах. Он словно вот-вот готов был упасть и рассыпаться на части, однако продолжал уверенно смотреть Альфреду в глаза. — Их сотни… Если не тысячи, — объяснил Артур. — Их никак не могут потушить. — Тебя сильно жжет? Где именно? — Альфред подорвался к нему. — Худшее уже позади, — британец поднял руку в протесте. И Альфред увидел, как по коже этой самой руки с противным шипением расползался след истлевающего эпителия, под которым открывалась сочащаяся кровью плоть. Как будто невидимое пламя сжигало поверхность его тела — и, кажется, рука была не единственной. — Так всегда после бомбёжки. Я к этому привык. — Да как к этому можно…?! — Альфред оборвал себя. Сейчас было ни к чему сотрясать воздух. Артур в ответ устало покачал головой и откинулся затылком к стене. Джонс молча наблюдал за ним, не понимая, что пытается высмотреть. Что так задевает его в равнодушии Англии к собственным ранам, в этом упрямом нежелании принимать чужую помощь. «Он совершенно не изменился», — промелькнуло в голове, и Джонс содрогнулся. Этот Англия ничем не отличался от того, которого он знал двести лет назад. Это был… Артур. Уронив голову набок, британец неожиданно поймал его взгляд. Осунувшееся лицо ничего не выражало, кроме усталости и легкого недовольства. Альфред уже было собрался нарушить тишину, как вдруг ему прилетел нежданный подзатыльник. — Ай! — Альфред в недоумении потёр голову. — За что?! — Не надо больше сюда приходить, — сурово сказал Артур и слегка ссутулился, прижав к груди раненную руку. Удар, очевидно, оказался не менее болезненным и для него. — Шнырять под пулями и падающими бомбами. Ты совсем без мозгов?! — Его взгляд сделался таким испепеляющим, что британца сложно было назвать измученным и раненым. — Ещё раз увижу тебя на своём пороге ночью, вышвырну ко всем чертям! Сам будешь разбираться, куда идти! — Я пойду помогать жителям города, которые в этом нуждаются, — ответил Альфред. — Как и раньше. Артур подобрался для громкого возражения, но затем лишь выдохнул, не сказав ни слова. А они явно имелись — плясали в его глазах. Поджав в неодобрении губы, Артур лишь проворчал себе под нос: «И правда, без мозгов», — и, прихрамывая, обошёл фигуру Альфреда, двигаясь в направлении своей спальни. Джонс, не долго думая, последовал за ним, но был остановлен красноречивым жестом и не менее красноречивым взглядом. — Я должен осмотреть повреждения города, но не могу позволить себе показаться перед своим народом как грязный неряха! Так что, я собираюсь сменить одежду, что, прошу заметить, я в состоянии сделать сам. — Ладно-ладно, отстал, — Джонс вскинул руки в знак капитуляции. — Свистни, если там запутаешься. — Иди к чёрту! — отозвался Артур из-за двери. Альфред закатил глаза и со вздохом оглядел убранство. Он решил в ожидании опуститься в одно из кресел. — Только ты можешь назвать «неряхой» того, кто покрыт собственной кровью, — в пустоту прокомментировал он. — Ты и правда не изменился.

* * *

Улицы встретили их бесформенными грудами обломков и разбитыми кладками тротуаров. Воздух был раскаленным и тяжёлым, пепел продолжал сыпать с неба, как снег. Артур не говорил ни слова, двигаясь от дома к дому, не выдавая ни единой эмоции. Он изредка шипел от боли или останавливался, чтобы отдышаться, но остальное время уверенно шёл вперёд. Альфред то и дело предлагал руку помощи, — только старался делать это не слишком навязчиво, чтобы не казаться таким уж обеспокоенным, — но Артур с той же периодичностью отмахивался. Несмотря на продолжающиеся пожары, британец, как и всю прошлую ночь, мастерски держал осанку. На нём была надета его разошедшаяся военная форма, но хотя бы не та, в которой он перетерпел блицкриг. К тому же, все имеющиеся пуговицы были предусмотрительно застегнуты, скрывая проступающую на рубашке кровь. Разрушения, что предстали перед ними, были просто катастрофическими, если не сказать хуже. Всем зданиям в округе, включая дом самого Артура, был нанесён заметный ущерб. Тут и там в обломках копошились новоявленные бездомные, пытаясь собрать пожитки либо смириться с мыслью, что крова у них больше нет. Эти люди больше не выглядели так, как раньше, когда бомбардировки только начались. Альфред помнил их гордо вздёрнутые подбородки и грозящие в небо кулаки. Сейчас никто из жителей Лондона не смотрел даже перед собой, все до единого взгляды были опущены в землю. Артур не изменился в лице, когда они с Альфредом шли мимо Куинс-холла, разрушенного под самый фундамент, или когда смотрели на охваченный пожаром Британский музей, где десятки трудов литературного и изобразительного искусства теперь навечно предавались забвению. Артур молчал и при виде полуразрушенного Биг-Бена, Вестминстерского Аббатства, Сейнт-Джеймсского дворца и здания Парламента. Тяжело повесив голову, он пробирался вместе с Альфредом через руины и был нем, как рыба. Кое-где ветерок разгонял заполнивший город дым, играл с клубами пыли под ногами, вырывал из обломков и уносил с собой одинокие обрывки бумаги. Артур остановился и стал смотреть в противоположную от дуновения сторону, отчего его волосы разметались по лицу. Ветер нёс не прохладу, а запах огня, — если бы таковой можно было присвоить огню — а значит, он нёс дальше и пожары. По прошествии ещё нескольких кварталов Артур вдруг встал как вкопанный, глядя куда-то вбок. Альфред остановился тоже, готовый терпеливо ждать, однако британец тут же сорвался с места и с несвойственной ему ныне быстротой засеменил к разрушенному зданию в дальнем конце переулка. Альфреду хватило одного взгляда, чтобы узнать строение. Зал Палаты Общин, теперь чёрный от копоти, представлял собой одну сплошную груду бетона и дерева, а вместо крыши над ним простиралось открытое небо. Альфред прибавил шаг, чтобы успеть остановить Артура, но интуитивно понял, что это бесполезно. Британец уже решительно пробирался в глубь бывшего зала. Альфред последовал за ним и дважды тихо выругался, когда чуть не встретился носом с острыми краями, то спотыкаясь, то поскальзываясь на неустойчивых местах. Когда он сумел нагнать Артура, тот неподвижно стоял посреди кучи бесформенных бетонных валунов, бывших когда-то стенами, и смотрел перед собой. Потом вдруг Артур развернулся и тихо сказал: — Вот и всё. Альфред помедлил, внимательно вглядываясь в его глаза. Из уст британца, который молчал с самого выхода из дома, это прозвучало пугающе. — Всё? — осторожно спросил Джонс и боялся, что ответа не последует. Или последует, но тогда каким он будет? Альфред видел, как сильно напряжены черты лица Артура, как его ложная, даже почти болезненная сдержанность вдруг начала поддаваться под натиском эмоций. Еле заметно дрогнули брови и подбородок, и напряглись скулы. Наконец, Артур ответил: — Эта война убила больше женщин и детей, чем солдат. В груди у Альфреда защемило. — Что? Но Артур уже отвернулся, полностью переключая внимание. Он смотрел на остатки каркаса так, словно видел стены и потолок, видимо, черпая образы из воспоминаний. Пепел покрывал его голову и плечи, но британец явно не замечал этого, погрузившись в то, что здесь было и что уже никогда не вернётся. Как заворожённый, он опустился на колени и стал перебирать попадающиеся ему осколки, большие и маленькие. Только делал он это не беспорядочно, а бережно, уделяя внимание каждому изгибу. В конце концов, Артур поднял один из них и крепко к груди, невзирая на то, что одна из рук сломана. Альфред так и стоял рядом неподвижно. А когда заметил, что плечи британца легко вздрагивают, то вовсе прирос к земле и похолодел от шока. Плач, который Артур едва не показал в Бристоле, больше не удерживался внутри. Он исказил его черты, покрыл краснотой лоб и щёки, отяжелил голос. Плач превращал его в фантомного калеку, но британца явно больше не обременял стыд по этому поводу. Он громко рыдал в голос, выпуская из души самую настоящую горькую печаль, которой импонировала жестокая разруха вокруг. Слёзы стекали по его лицу, смешивались с кровью из ран и падали на обуглившиеся обломки. Артур поднял бетонный кусок перед собой и прикоснулся к нему губами в тоскливом поцелуе, прощаясь со всеми людьми и всеми событиями, которые когда-то были частью этого места. И без которых мир вокруг уже не будет таким, как прежде. Альфред сделал нерешительный шаг в сторону британца, но остановился. Тот поднял взгляд к небу, а затем посмотрел на Джонса. Альфред хотел что-нибудь сказать, но никак не мог отыскать слов. В этот раз он даже не помышлял смеяться. Не над этим человеком и не над этой ситуацией. Не в этот раз. Англия сегодня потерял многое, но каким-то волшебным образом оставался прежним собой. Над чем тут можно смеяться? Артур опустил голову и аккуратно положил камень на землю, последний раз обводя пальцами твёрдую поверхность, затем поднялся и выпрямился. Слёзы не прекращались, и британец закрыл лицо рукой. Как если бы он вспомнил о своём стыде перед Джонсом. Однако его всхлипы всё равно было слышно. Альфред не заметил, как двинулся, понял это только тогда, когда, запинаясь о груды щебня, протянул руки вперёд и обхватил британца, прижимая к себе. Джонс просто стоял и обнимал его, бережно, чтобы не сделать больно. Не смел пошевелиться или заговорить, вообще старался ни о чём не думать. Правда, всё же ощущал, что фигуру Артура, который был теперь ниже него, почему-то очень удобно обнимать. Альфред склонил голову и почувствовал тепло там, где его щека касалась головы британца. — Твою мать, — хрипло выругался Артур. — Вечно я перед тобой в соплях. — Это хорошо, — отозвался Альфред и тут же добавил: — В смысле, плакать. Это хорошо. Я не считаю, что это проявление слабости. — Он почувствовал, как Артур напрягся в его руках. — Если хочется плакать, когда грустно или страшно… или тяжело… нужно плакать. Хотя Альфред прекрасно помнил, что совсем недавно слёзы Англии не вызывали у него ничего, кроме отвращения, сейчас ему, напротив, хотелось держать его как можно ближе и не отпускать. Артур постепенно прильнул к нему, обхватив руками куртку на спине и уткнувшись лицом в плечо. Плакал он теперь почти неслышно, но Альфред всё равно чувствовал, как вздрагивают его плечи. — Только не думай, что я… ну… буду делать так постоянно, — решил предупредить Джонс. — Никто и не думал, — дрожащим голосом пробубнил Артур куда-то в ткань куртки. Альфред обнял его крепче, вновь прижимаясь щекой к его голове. Сердце давно выбивало стаккато, но Джонс едва замечал это, ибо все его мысли сейчас были только об Англии. Как же он хотел облегчить страдания этой страны, сделать так, чтобы держава, лежащая в руинах, обрела утешение. И даже не задумывался, правильно ли с его стороны так сильно этого желать. Джонсу было всё равно, сколько они так простоят, лишь бы британец выплеснул свою грусть до конца. — Всё будет хорошо, — успокаивал он, говоря Артуру почти в самое ухо. Тот не отвечал, продолжая утыкаться Альфреду в плечо и время от времени сжимая пальцы на его куртке сильнее. Джонс видел бескрайние развалины города, простирающиеся, казалось, до самого горизонта, и в голове его настойчиво гудел рой неприятных мыслей. Тяжёлых и в то же время настолько чётких, что Альфред не мог от них отмахнуться. Не мог перестать видеть, что все эмоции и мотивы — его желание спасти Великобританию — сейчас были правдой. Какой-то дикий страх тисками сжимал ему сердце, но Альфред всё равно понимал, что это действительно правда. Вздохнув, он удобнее обхватил худую спину Артура. Тот, судорожно втянув носом воздух, тоже поменял положение рук на куртке Джонса. Никто из них не мог сказать, сколько времени прошло. Никто и не считал. Покуда Артур нуждался в этом, Альфред готов был стоять так хоть вечность. Вскоре британец затих и успокоился, но не стал сразу отстраняться или отступать, поэтому Альфред тоже не шевелился. Когда Артур всё-таки шагнул назад, разъединяя объятия, Джонс увидел у него совсем другое лицо. Британец сперва отвернулся, делая последний болезненный вдох, на время собравший на лбу морщинку грусти, но к нему быстро вернулось то же выражение, что было при нём всегда. Стойкое, уверенное и спокойное. Несмотря на заплаканный лик, Артур держался прямо, а взгляд сделался твёрдым, целеустремленным, почти дерзким. Англия не падёт. Британец окинул взглядом окрестности. — Каждый день всё больше людей приходят из удаленных уголков Европы сюда, в Лондон, — говорил он тихо, — несмотря даже на то, как сильно он разрушен. Да, люди видят в нём последний маяк надежды… Но я не представляю, как долго ещё этот маяк будет светить, — Артур сжал кулаки, явно больше не собираясь давать волю слезам. — Я не знаю, сколько времени у меня осталось. — Ты будешь жить, — без тени сомнения сказал Альфред. — Ты точно выстоишь. — «Точно»? — с пренебрежением в голосе удивился британец. — Я уверен в этом. Артур хмыкнул. И снова обратил взгляд куда-то вдаль, будто видел горизонт сквозь дым и остатки зданий. Он вдыхал и выдыхал медленно, не ради кислорода, а чтобы впитать сам воздух, которым дышали его люди. Британец не смотрел на Лондон, он обращался к городу. И город отвечал. — Интересно, почему, — еле слышно прошептал Артур. Ничего не сказав на это, Альфред шагнул к британцу и встал так, чтобы быть с ним плечом к плечу. Они покинули бывшее здание Палаты Общин, не сговариваясь. Джонс никак не мог вдохнуть ровно, без боли в груди, и решил сослать это на копоть в воздухе. — Если бы события были другими, — начал вдруг Артур на ходу, — или хотя бы что-то пошло иначе… Если бы я только… — британец осёкся и покачал головой. Альфред смерил его взглядом. — Ты сожалеешь о чём-то? Падение Британской Империи… — Нет, — лицо Артура тронула кривая ухмылка, совсем ему не свойственная и оттого будто чужая. — Это было бы несолидно.

* * *

Несколько дней кряду Альфред с Уинантом провели за чествованием умерших и расчисткой завалов на улицах, помогая людям, оставшимся без воды, электричества и какой-либо провизии. Ущерб был непомерно велик, не говоря уже о количестве смертей. Ситуация виделась безнадежной, однако Уинант ни на секунду не терял присутствия духа. И, вслед за ним, его не терял и Альфред. Пятнадцатого мая Джонс присутствовал на выступлении Уинанта, проходящем в лондонском Содружестве Англоговорящих Стран. С тех пор, как Альфред обнимал Артура посреди развалин, не проходило ни одного дня без того, чтобы он о нём не вспоминал. И сейчас ему снова пришлось одёрнуть себя, чтобы не прозевать важную часть речи. Посол как раз обращал всеобщее внимание к памятнику, расположенному недалеко от Парламента и Вестминстерского Аббатства. К статуе Авраама Линкольна. — Как американец, — говорил Уинант, — я горжусь тем, что Линкольн выстоял эту трагедию здесь вместе со всеми. Как немой страж и верный друг, он тоже был борцом за свободу. За то, во что до конца дней своих верил. Это тонкое, но довольно очевидное сравнение британцев с одной из важных исторических фигур Соединенных Штатов заставило Альфреда в волнении похолодеть. — Я стою рядом с британским народом твёрдо, — Уинант сделал небольшую паузу, оглядывая всех собравшихся. — Пришло время, чтобы и моя страна стояла твёрдо рядом с вашей. В это мгновение он выловил из толпы взгляд Джонса. Альфред был удивлен, даже шокирован, но не смел отводить глаз. Не смел отступать. Не смел больше убегать. — Как долго мы пытались убедить себя в том, что наши братья — это не наша забота, — лицо Уинанта было спокойным и сосредоточенным, — и как же долго не могли понять, что нуждаемся в них так же, как они нуждаются в нас. Альфред чувствовал, как дрожит, как по всему телу проступает холодный пот и как сильно колотится в груди сердце. Это всего лишь вопрос времени. Нет. — Мы сделали свою миссию сложнее, ибо не сумели осуществить вчера того, что так стремимся сделать сегодня, — уверенно продолжал Уинант. — Будем медлить и дальше - и жертв станет слишком много, чтобы оправдать победу. Так давайте не будем спрашивать себя, зачем нам делать больше. Давайте спрашивать, что можно сделать сегодня, чтобы не сожалеть о завтра! Нет. Британская Империя не падёт. Это никогда не было вопросом времени. Это был вопрос, с какими потерями выживет Англия. А он выживет, Альфред теперь верил в это всем своим существом. Он хотел сделать всё, что можно, чтобы помочь Англии продержаться. Всё, что раньше казалось неважным — предоставление британцам кораблей с эскортом, расширение границ зоны военных действий — теперь стало первостепенной задачей. Альфред будет ему опорой столько времени, сколько потребуется. Лишь бы Англия выжил завтра. Альфред пока не понял, каким образом, но знал, что эти последние дни изменили американский народ. Потому что они навсегда изменили его.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — Апрель и май 1941-го были самым голодным временем для всей Великобритании. По причине того, что английская армия ничего не могла сделать с атаками немецких подлодок, их провизия уменьшалась в геометрической прогрессии. Дошло до того, что выдавали по унции сыра, сто грамм мяса в неделю и восемь унций джема и кусок масла в месяц — на человека. Овощи, фрукты и яйца вообще исчезли из магазинов. Новой одежды не было. И даже такие жизненно необходимые средства, как спички или котелки, было ужасно трудно найти. — Гнейзенау и Шарнхорст — по тому времени новые модели крейсеров, использовавшихся в Германии. Они буквально «стаей» загоняли британские корабли в кольцо и топили их. Уничтоженный ими груз достигал нескольких сот тонн за налёт, что уменьшило провизию англичан в три раза. Черчилль даже приказал министерству внутренних дел скрывать эти цифры, дабы не угнетать мораль народа. — «Людям не на что опереться, чтобы выстоять», — эта цитата звучала из уст Винсента Шона, ведущего новостей на «CBS» на тот момент. Он говорил: «Больше не видно той же воинственности и уверенности в своих силах, как было в прошлом году. Настроение людей заметно упало. Людям не на что опереться, чтобы выстоять. Период геройства окончен. Голод, вероятно, сильнее всего их подкосил» — Мнение народа Америки к тому моменту сильно разделилось. Большинство было по-прежнему против войны, но даже среди них ходил слух, что война с Германией «в какой-то мере» неизбежна. «В какой-то мере», потому что жители США не могли иметь реального представления о происходящем в Европе. Всё, как обычно, скрывалось и цензурировалось государством, порождая множество спекуляций. Наравне с тем, как простые жители Штатов вызывались добровольцами для помощи Великобритании, некоторые, в частности высокопоставленные военные, с пренебрежением отмахивались от Англии, как от мухи. Ещё не остыли анти-британские настроения, но ситуация в Америке за полгода приобрела заметно более контрастный характер. — 3 мая 1941 года Черчилль послал Рузвельту телеграмму с просьбой «вступить в войну». Это было первое прошение премьер-министра с таким прямым и серьёзным контекстом. Ответа ожидали как можно быстрее, ибо ситуация уже стала патовой. Однако Рузвельт прислал его лишь через неделю, и в ответной телеграмме значилось: «Помощь скоро будет». — Медленные ответы президента США становились всё более очевидны, и вызывали возмущение уже у обеих сторон. Несмотря на непоколебимость конгресса Штатов, даже ближайшие сотрудники Рузвельта были обеспокоены отсутствием должного стремления правителя решить проблему. А, как следствие, его управленческие качества скрыто ставились под вопрос. Рузвельт не то чтобы не был обеспокоен ситуацией за Атлантикой, напротив, был, ещё как. Он и до, и после телеграммы Черчилля хотел помочь британцам, однако при этом продолжал призывать американцев «держаться подальше от войны». — 10-го мая 1941 Рузвельт дал свой недо-ответ Черчиллю. В тот же день на Лондон случился самый ужасный налёт за всю историю. Утром одиннадцатого числа в городе всё ещё пылали пожары. Около двух сотен очагов, от самого Хаммерсмита (на западе) до Румфорда (на востоке). Это было непотухающее пекло протяженностью в двадцать миль. Был нанесён тяжёлый ущерб всей инфраструктуре и архитектурной составляющей Англии. Такие известные поныне строения, как: Куинс-Холл, Британский музей, Сент-Джеймсский дворец, Вестминстерское Аббатство, Биг-Бен и Здание Парламента были почти полностью разрушены при этой бомбёжке. — Палата Общин Великобритании оказалась куда менее удачливой, чем вышеупомянутые памятники. Место, которому собой обязаны многие важные моменты современной истории Великобритании, превратилось в разбитую груду тлеющего мусора. Сцена посещения Артура здания Палаты Общин действительно имела место сразу после бомбёжки: Черчилль сам ходил и осматривал обгорелые останки строения. У премьера были особые чувства к этому месту, ибо он стал членом Палаты Общин за сорок лет до войны. Именно здесь в 30-х годах он впервые выдвинул перед Парламентом проблему обострения отношений с Германией. После этого между ним и тогдашним премьер-министром Великобритании, Нэвиллом Чемберленом, состоялся спор (Чемберлен держал нейтралитет в вопросе возможной войны с немцами), что впоследствии приведёт Черчилля к назначению его на пост премьер-министра. Из того же здания он в следующие несколько лет отправлял народу свои знаменитые речи, в том числе с целью поддержки с началом войны. Так что не удивительно, что, оказавшись среди руин, Черчилль без какого-либо стеснения стал плакать. — Последствия 10-го мая 1941: Витальные железнодорожные станции, кроме одной единственной в центре Лондона, были выведены из строя, в том числе подземные линии были сметены вообще. Где-то треть города оказалась непроходимой, больше миллиона человек остались отрезанными от мира без воды и электричества. Даже в менее разрушенных частях города один из десяти домов был более менее невредим. Количество смертей за одну единственную ночь достигло отметки в 1426 жителей, самое большое количество за всю историю Лондона. С начала блицкрига погибло 43 тысячи человек — это половина города. Бомбардировщики умертвили больше стариков, женщин и детей, чем британских солдат. — «Люди видят в нём последний маяк надежды», — в то время жители немногих «свободных» от нацизма европейских стран действительно стекались в Англию, а конкретно — в Лондон. Город был почти разрушен бомбардировками, но, в отличие от положения во многих городах оккупированной Европы, люди чувствовали себя в Лондоне под защитой. Правительство Бельгии и Франции тогда как раз были на время перенесены в Англию. — 15 мая 1941 Уинант действительно выступал в Содружестве Англоговорящих Стран с речью, которая очень сильно звучала в его исполнении. Он на самом деле сравнил ситуацию в Великобритании с Линкольном и создал таким образом довольно мощную связь между американцами и англичанами.