Ночь утонувших звуков

Следующим утром, когда Альфред проснулся, Уинанта уже не было. Посол отправился выполнять свои должностные обязанности, тогда как у Альфреда не было никакого определенного поручения. Он был здесь не для работы, а ради солидарности. Скучная, пассивная и при этом наиболее нервная должность. Альфред вздохнул и потёр глаза, невольно уловив новые запахи и необычный угол преломления света. Это тут же напомнило ему, что он теперь не дома. Он очень далеко от родного места, где его любили и ждали и где не было повсеместного тягучего налёта войны. Перевернувшись, Джонс уткнулся носом в подушку и накрылся одеялом с головой. Сердце продолжало беспокойно стучать в груди, не давая уснуть заново. Сдавшись, Альфред резко развернулся на спину, скинув одеяло, и с ненавистью уставился в незнакомый потолок. Целое мгновение он надеялся, что вчерашнее путешествие в посольство и вид развороченной от взрыва Гроувер-сквер были лишь сном. И теперь, когда разум распознал видимую и слышимую реальность, Джонс замечал перемены в окружении ещё острее. Мысли об Англии не улучшали настроения, однако у Альфреда не получалось переключиться или найти хоть какую-то тему для размышлений, которая не вызывала бы всплеска эмоций. Всё упорно возвращало его к действительности, и было трудно вообще не думать ни о чём. Джонс вскочил с кровати и, порывшись в чемодане, начал экипироваться для долгого, трудного дня. Даже птицы за окном щебетали по-другому, лишний раз напоминая Альфреду, что он больше не в Штатах. Теперь он в стране, которая никогда не была и не будет ему домом. Знакомые места, вроде Гроувенор-сквер, и те совсем другие. И возвращать давно минувшее нет смысла. Несмотря на утреннюю тревогу, Альфред был немного рад, что проведёт сегодняшний день в одиночестве. Возможно, этого времени хватит, чтобы привыкнуть ко всему заново и разогнать призраков, против воли ковыряющих душу. Альфред редко зацикливался на прошлом и не собирался делать этого впредь. Он вышел на улицу, намереваясь развеяться на свежем воздухе. Его подбородок был слегка вздернут, а плечи расправлены, чтобы ни один прохожий не смел подумать о нём, как о пустом месте. Чем дальше Альфред шёл, тем менее знакомыми становились окрестности. За пределами Гроувенор-сквер улицы сужались, и последствия разрушений становились более очевидными. Забитые досками либо же зияющие пустотой окна, облупившиеся стены когда-то ярко выкрашенных домов, заваленные обломками дороги, линии электропередач, идущие в никуда. Хотел он того или нет, но Альфред помнил, каким город был до этого, каким он должен быть, но теперь эти воспоминания будто касались совершенно другого мира. От былого величия Лондона не осталось и следа, он был уродлив и расплющен. На улице толпилось столько бездомных, кто в очереди за пропитанием, кто просто возле стен, сколько столица не видела, наверное, за всю свою помпезную историю. — М-да, ты и правда разваливаешься, — тихо пробормотал Альфред, вспомнив разошедшуюся по швам военную форму Англии. Джонс непринужденно шёл вперёд, стараясь не смотреть на неподвижно сидящих или лежащих вдоль улицы людей. Они не умерли, просто ожидание — это всё, что у них осталось. Ожидание спасения или чего-то, что помогло бы прекратить невыносимую битву с голодом и холодом. Проходя мимо разбитой витрины, Альфред на автомате поднял взгляд и тут же шарахнулся в сторону, боясь увидеть своё отражение. Встав в узком переулке, он вытащил пачку сигарет и, подцепив одну за фильтр зубами, зажал во рту, едва не перекусив пополам. Сейчас его могла спасти только хорошая никотиновая затяжка. Чиркнув спичкой, Альфред поднёс её к кончику сигареты, закрыл глаза и пустил дым свободно гулять по трахее. Тело возвращалось под контроль, разум переставал бегать кругами. Джонс медленно выдохнул, чувствуя, как всё снова встало на свои места. Дым моментально растворился в воздухе, и Альфред двинулся дальше. Он посмотрел на небо и чуть не обманулся видом серых туч, которые в Вашингтоне без сомнения свидетельствовали бы о хорошем ливне. Но небо Лондона почти всегда было таким. И, кажется, сегодня оно не собиралось зареветь, солидарное с британским народом, чьи глаза вопреки всему оставались сухими. Продолжая курить, Альфред поднял воротник, прячась не столько от ветра, сколько от вида немощных людей, одетых куда легче, чем он. Они безнадёжно кутались в тряпки и обрывки бумаги, не способные держать тепло в такой холод. Альфред кинул окурок на дорогу, растоптав носком ботинка, и ускорил шаг. Его фигуру провожали многочисленные взгляды, пока он на ходу закуривал вторую сигарету. Что я здесь делаю? Чем я могу помочь? Дать прикурить что ли? Глаза слезились от ветра, и Джонс рывком снял очки, смахивая ненавистную пелену холодными пальцами. Как будто Англии от меня нужно что-то помимо союзничества. Какая разница, здесь я или нет. Зачем было приезжать? Я ведь не хочу его видеть. Альфред не мог не замечать исхудалые фигуры плетущихся людей, которые, казалось, ещё чуть-чуть, и упадут замертво. Это была не вероятность, а вопрос времени. Альфред почти перешёл на бег, в ушах звенело от переполнявших голову голосов, которые наперебой твердили одну фразу: Англии больше нет! Если б Америку спросили, почему одна простая фраза так ему ненавистна, он бы не смог ответить. Он пустился трусцой вдоль улицы и на повороте резко налетел на прохожего. — Ох, простите! — бросил Альфред, остановившись. Незнакомец вскинул взгляд, сперва увидев кончик сигареты, а затем лицо Джонса, и вместо ожидаемого возмущения сдержанно улыбнулся ему. Эта улыбка чертовски напоминала такую редкую, но такую искреннюю улыбку Англии. — Всё нормально, молодой человек, вы же никого не убили, — спокойно сказал прохожий и двинулся дальше. Америка невольно провожал его глазами, однако тот ни разу не обернулся. На улице, должно быть, стремительно похолодало, или же Альфреду одному стало так зябко. Если подумать, само возвращение в Англию было далеко не теплым и приятным. Слова Мэроу снова заплясали в памяти, будто кто-то говорил их прямо за спиной. Мэроу говорил, что, несмотря на исхудалый вид, изношенную одежду и царящую повсюду пустоту и голод, люди Англии были живы и изо всех сил двигались вперёд. Британцы были по-прежнему великодушны и горды. Несгибаемы, в точности как их держава. Альфред смотрел вслед удаляющемуся силуэту прохожего, и всё больше чувствовал себя потусторонне. Не зря приезд в эту страну казался ему ошибкой, ведь, в противоположность его столице, где жизнь шла спокойно и размеренно, Лондон по-настоящему пугал и настораживал. Америка привык к тихим ночам, летним праздничным фейерверкам и высоким зданиям, не покорёженным от взрывов. Привык к тому, что огни городов не угасали никогда, а самолеты в небе не вселяли ужас в людей, заставляя наоборот с улыбками смотреть им вслед. К нему не прорывались сквозь границы чужаки, убивая всех на своём пути. Джонсу хотелось убежать отсюда. Уйти подальше, уехать. Англия олицетворяла всё то, чего Альфред не хотел бы видеть и воспринимать. Он всегда будет помнить детство, проведённое здесь. Помнить о чёрном пальто, за полы которого цеплялся во время прогулок, о знакомстве с королевской семьёй и о видах из окон различных экипажей. О ласковых прикосновениях к волосам, когда Артур, держа его в объятиях, успокаивал от ночных кошмаров. После этого в памяти зиял пробел, кроме одной единственной поездки в Лондон вместе с Адамсом. И даже в тот день, когда Джонс прибыл налаживать отношения после революции, Англия не пожелал его видеть. Альфред пообещал себе больше никогда сюда не приезжать. Британцы выразили свою позицию довольно ясно. Их лицемерие в разговорах, пренебрежение его присутствием и отвращение от одного акцента всегда бросались в глаза. Англичане вели себя так, словно никакой американец никогда не будет достойным человеком. Дрянные высокомерные выскочки, да что они знали о жизни в Новом Свете? Альфред ненавидел их. Он проклинал их за всё, через что ему пришлось пройти по их вине. По вине Англии, который никогда не понимал и не стремился понять его. Англия не злился на его уход, хуже было то, что он просто повернулся спиной, как будто никогда не знал Америку. Джонс не должен был сюда возвращаться. Он не хотел видеть ни Англию, ни это место, которое когда-то называл своим домом. Лондон подарил и забрал у него одного из самых близких людей. И тем не менее Альфред сейчас был здесь. Тот мимолетный взгляд Англии во время короткой пресс-конференции на вокзале не выходил у Альфреда из головы и многократно отражался на лицах людей вокруг. Гордость, сила и безумная надежда. Империя падала, но до последнего отказывалась верить в провал.

* * *

Альфред не помнил, как заплутал, понял лишь, что понятия не имеет, где находится. Город действительно очень изменился, и, даже если бы его не исказил блицкриг, Джонс сомневался, что сумел бы быстро найти дорогу обратно к посольству. От Лондона, который он когда-то знал, осталось одно название. Однако, чего Америка точно не хотел, так это спрашивать дорогу у прохожих. Он не хотел контактировать с людьми Англии вообще, не то чтобы обращаться с какой-либо просьбой. Когда они услышат его акцент, то непременно окатят презрением, пошлют и отвернутся, или, хуже того, увидят в нём ангела-спасителя от лица США и станут лебезить, как попрошайки. Блицкрига не было этой ночью и, слава богу, не было уже давно. Альфреду и так было противно находиться здесь. К тому же ему сполна хватило радио-передач, не хотелось становиться ещё и свидетелем подобного. Визг сирены. Крики людей. Гул моторов. Свист падающей бомбы. Грохочущие взрывы. Нет, его это не касалось. Альфред не собирался здесь оставаться. Ладно те, кто жил в Англии давно, но на Джонса никто не имел права скидывать бомбы. Конечно, путешествие через Атлантический Океан будет трудным и долгим, нельзя забывать о блокаде подлодок, но само возвращение домой, откуда больше не надо будет уезжать, помогало забыть о предстоящих сложностях. Уинант хотел вытащить Америку из изоляции. Хорошая попытка. Альфред пнул в задумчивости камень, и тот, отскочив от земли, попал в оставшееся в выбитом окне стекло. На улице, да в самом здании, не было ни души, поэтому никто не заметил разбитого ненужного осколка. Однако Альфред, оглядевшись, всё равно виновато понурился и поспешил выйти из переулка. Он засунул руки в карманы и спрятал нос в воротнике, однако это всё равно не спасало его от холода. Альфред живо представил, как сейчас должно быть уже тепло и солнечно в Южной Каролине или Калифорнии, к тому же без дождей. — Чтоб тебя, Англия! — выругался он во всю глотку, и, благо, рядом никого не оказалось. — Как же я хочу свалить отсюда! Альфред остановился и глубоко вздохнул, затем развернулся и наугад пошёл обратным путём. Он шёл от силы десять минут, когда вдруг увидел одинокого мужчину, сидящего на парковой лавочке. Не оставляя времени на сомнения, Америка двинулся прямиком к нему. — З-здравствуйте, — начал он, пытаясь говорить как можно вежливее, чтобы не выдать акцента. Мужчина, который оказался таким же бледным и отощавшим, как большинство жителей, поднял на него озадаченный взгляд. — Вы не подскажите, как мне пройти на Гроувенор-сквер? Мужчина некоторое время молчал, рассматривая собеседника. — Вам нужно посольство? — учтиво переспросил он. — Да, — Альфред прокашлялся, чувствуя, как горят щеки, и холод здесь бы абсолютно ни причём. Он совсем забыл, что если не акцент, то необычная одежда и пункт назначения, о котором он спрашивал, могли его выдать. — О, — отозвался мужчина, и этот простой звук лаконично выражал всё. Когда он встал, сняв шляпу, и подался вперёд, хватая Альфреда за руку, на его лице была самая добрая улыбка, какую Америка видел у англичан. — Простите? — Альфред не узнал собственный голос и практически подпрыгнул от неожиданного прикосновения. — Нет, это вы простите, что город сейчас в таком состоянии, — ответил мужчина, почтительно кивая. — Спасибо большое, что вы здесь. Мы возлагаем большие надежды на мистера Уинанта. — Я знаю, — выдохнул Альфред, освобождаясь от рукопожатия и прижимая ладонь к груди, чтобы затем нервно опустить и спрятать в карман. Улыбка англичанина тут же померкла, когда он уловил дискомфорт собеседника, поэтому, отступив на шаг, мужчина в деталях объяснил, как дойти до Гроувенор-сквер. — Да, спасибо. Простите, — не зная, за что извиняется, Альфред быстро пошел прочь. Простите! Простите меня! В его ушах снова стоял оглушительный гул. Я никому не должен помогать. Я не собираюсь никому помогать. Мне глубоко плевать, чем вы тут страдаете. Да, вы последняя нация, противостоящая немцам, голод и блицкрики — это ужасно. Но я нейтрален в этой войне. Я не стану ничего делать. Я просто не могу ничего сделать. Альфред зажмурился что есть силы. Англии больше нет… — Удачи вам, молодой человек, — крикнул ему вслед англичанин, и Альфред резко остановился и обернулся. — Спокойной дороги домой и спасибо за всё, что вы успели сделать. Надев шляпу, мужчина развернулся и пошёл по аллее прочь, а Альфред остался стоять посреди парка, как громом пораженный. Неужели этот город мог настолько измениться? Куда подевалось высокомерие? Куда подевалась британское презрение к его акценту? Хотя, конечно, на что они только не пойдут ради того, чтобы разжалобить Джонса. Это всего лишь нужда в ресурсах и не более, британцам не провести его своим учтивым поведением, ведь после они, как пить дать, небрежно отмахнутся от всех его попыток помочь. Америка не станет жертвовать невинными жизнями своих людей ради того, что его в корне не касалось. Пускай поищут другого дурака. Простите меня.

* * *

— О, Альфред, здравствуй, — поприветствовал Уинант, вскинув голову навстречу Альфреду. Не говоря ни слова, Джонс захлопнул дверь и упал на широкий диван посреди кабинета, напряжённо стиснув голову руками. — С тобой всё нормально? — с ноткой беспокойства уточнил посол, на что Альфред сразу покачал головой. Было бы глупо выпаливать Уинанту в лицо, как его всё достало, как он ненавидит Лондон и каждого британца в частности. Как он изо всех сил старается удержать в себе эту ненависть зачем-то. — Я просто устал, — наконец выдохнул Альфред. — Ты собираешься быть тут всю ночь? — Да, — ответил Уинант, вернувшись к работе. — Вещи в моей комнате всё равно не распакованы. — Отлично, — скидывая ботинки, Альфред вытянулся на диване во весь рост и сладко потянулся. — Мне надо немного побыть в обществе кого-нибудь своего. Уинант тихо хмыкнул в ответ, глядя на ноги Альфреда, которые красноречиво свисали с подлокотника дивана, бывшего ему, очевидно, не по росту. Посол вернулся к своим делам, однако, когда проходил мимо софы, Джонс то и дело протягивал руку, касаясь его, либо хватаясь за рукав, чем заставлял Уинанта застыть на мгновение и навострить слух. Альфред ничего не говорил, и посол каждый раз в нерешительности, даже почти в растерянности, смотрел на него, а затем шёл дальше. Джонс не делал этого исподтишка, он лишь хотел почувствовать свой дух и свою кровь. Своих людей, которых ему так не хватало. Мысли метались в голове со скоростью сотни миль в час, разбрасываясь кадрами из прошлого, настоящего и возможного будущего. И хотя Америка понимал, что это всего лишь образы, его пульс ещё долго напряженно стучал в венах, не желая успокаиваться.

* * *

— Как тебе Лондон? — спросил Уинант, стоя перед зеркалом и застегивая запонки. Америка смотрел на него, прислонившись чуть поодаль спиной к стене и сложив руки на груди. Он знал мнение посла насчет Великобритании и не хотел расстроить своим ответом, поэтому решил сказать, как дипломат. — Нормально. Уинант чуть заметно улыбнулся в отражении. — Вот как? — Я не знаю, чего ты надеешься добиться моим присутствием здесь, — вздохнув, ответил Альфред. — Но, знай, это всё равно ничего не даст. Посол долго не отвечал, возясь с запонками, и Альфред не мог не заметить его нервного напряжения. Он вздохнул, отступая от стены, хватая с вешалки приготовленный черный пиджак и расправляя его за спиной Уинанта. Тот с улыбкой принял жест и продел руки в рукава, приглаживая лацканы, пока Альфред задумчиво расправлял плечи и стряхивал с них пыль. — Ужин у премьер-министра обещает быть очень интересным, — сказал посол, будто непринужденно продолжал беседу. — Естественно, там будет вся его семья. — Не сомневаюсь, — опустив взгляд, ответил Альфред. — Желаю прекрасно провести вечер. Уинант повернулся к нему. — Ты не хочешь пойти? Америка покачал головой, не желая даже помыслить об обеде в доме британского правителя. Там его ожидали если не косые взгляды и ненужные вопросы, то столкновение нос к носу с Черчиллем, кого он действительно боялся видеть лично. К тому же ему как можно дольше хотелось оттянуть момент встречи с Англией. — Не хочу отбирать у тебя заслуженную славу, — сказал Америка со смешком. — Ты уже читал утреннюю газету? Уинант не ответил, теперь настала его очередь опустить взгляд, и Альфред тут же заметил, как зарделись его уши. — Думаю, премьер-министр и кое-кто другой были бы очень рады тебя видеть, Альфред, — уклончиво ответил посол. — А как же, — Америка сделал многозначительную паузу, от его улыбки не осталось и следа. — Ему прям не терпится использовать меня. — Альфред, — начал было Уинант, но тот оборвал его. — Не надо врать, что мое присутствие имеет большое значение. Я терпеть не могу Лондон, и ты это знаешь. Я хочу уехать отсюда, потому что меня бесит то, как эти жлобы ластятся, делают вид, что уважают нас с тобой, а на самом деле ждут удачного момента, чтобы использовать в своих корыстных целях. Они все делают вид, будто никогда не презирали меня, просто потому, что больше никто не может им помочь. Так вот знай, я не позволю себя использовать! — Тебя никто не использует, — примирительно ответил посол, но Альфред намеренно воспользовался неумением Уинанта подбирать слова. — Лондон — пропащая дыра, как и вся Англия! — почти крикнул он. — Мне незачем было приезжать, потому что я не намерен присоединяться к войне. Как будто они сами этого не понимают. Никакой, мать его, благодарности, только постоянные жалобы на то, что им, видите ли, мало! Англичане так уверены, что я должен откликнуться по первому зову, что совсем забылись. Их проблемы меня не касаются. Моя единственная забота это мой собственный народ, и больше никто! Он умолк, втянув носом воздух. Уинант спокойно и сосредоточенно смотрел на Альфреда в ответ. — Я просто… — Джонс запнулся. — Я не собираюсь менять точку зрения, потому что это мнение моего народа, и я не вижу смысла ставить его под сомнение. Уинант смотрел на него с прежним выражением лица, а Альфред глядел на него так же с вызовом. Затем, вздохнув, посол отвернулся и медленно направился к двери, и когда та захлопнулась за его спиной, Альфред со всей силы пнул кресло. — Твою мать!!! Уинант был последним человеком, которого он хотел огорчать, и единственным, кто хоть как-то напоминал ему о США. Ощущая колючую вину, Альфред мог лишь буравить взглядом пол. Подняв кресло, он тяжело опустился в него, спрятав лицо в ладонях, прижав их как можно сильнее. Если бы только все они могли понять. К чему всё это подхалимство, если он видит их насквозь? Англичане всегда будут смотреть на него сверху вниз, какую бы помощь он не предоставил, пусть и ведут себя сейчас намеренно учтиво. Если он откажется им помогать, они его возненавидят, а, если согласится, они опять будут ворчать, что помощи не хватает. Всё сводилось в итоге к одному, и от этого Альфреду было почти физически дурно. Он безнадежно застрял между безграничными мечтами мальчика и серьёзной ответственностью мужчины, и душу скручивало от нежелания выбирать. Хотя, по правде, он не был человеком, он был олицетворением нации, воплощением множества мыслей, деяний и решений его людей, поэтому его собственные чувства были не важны. Есть вещи в мире, которые невозможно изменить. Его по-прежнему никто не понимал. Альфред вздохнул, ненавидя свистящий звук, который вырывался из ноздрей и походил скорее на всхлип. С чего б ему расстраиваться, ведь всё было хорошо. Всё было прекрасно. Он выпрямился и посмотрел в окно. Первое, что он увидел, были пустые темнеющие окна дома Адамса напротив. Сглотнув, Америка провел несколько минут в молчаливых воспоминаниях о тех, с кем тогда жил, кого любил и кого с ним больше не было. Затем он встал с кресла и, схватив куртку с вешалки, быстро вышел за дверь. Альфред поднялся по лестнице до самой крыши посольства и оказался под сводом чистого ясного ночного неба. По крайней мере, ему оно показалось действительно красивым, тогда как для лондонцев это, скорее, значило бессонную ночь, ибо при ясном свете звезд авиации было легче целиться. Однако, вопреки напряжению ожидания, не было гула самолетов или свиста сбрасываемых бомб. Все было тихо, даже безмятежно. Альфред задрал голову к небу. Без очков он не мог видеть вдали почти ничего, поэтому, придерживая дужки, открывал глаза как можно шире, всматриваясь, стараясь не моргать, чтобы захватить как можно больше звезд. Созвездия он помнил наизусть, мог проследить по ним все океанские пути. Пути домой. Звезды было невероятно четко видно над темным не зажигавшим света городом. Альфред невольно облизнул пересохшие губы. Его существование было одним большим вопросом, на который он не знал, как ответить миру. И будучи уверенным в себе, он все больше понимал, что никогда не знал, где точно его место. Вероятно, все державы так или иначе чувствуют то же самое. Спокойный теплый ветер, не имевший ничего общего с дневным морозом, обдувал лицо, шевеля волосы. Вздохнув, Америка прикрыл глаза, позволив ощущениям раствориться в том, чем окружал его этот город, эта страна. Сердце болезненно сжалось, и Альфред опустился на колени, тронув пальцами жесткую поверхность крыши. — Зачем всё это? — хрипло прошептал он, но небо только безмолвно мерцало звездами в ответ. Он мечтал оказаться в том месте, которое можно без сомнения назвать своим домом, в котором было бы не важно, как сильно ты меняешься или не меняешься вовсе. Один единственный, неповторимый, как собственный народ. Для Альфреда всегда он был и будет на первом месте. — Господи, как же я хочу уехать. Находиться в Англии было едва ли не болезненно, здесь он чувствовал то, что не хотел бы снова пережить, и вспоминал о прошлом, которое давно хотел бы выкинуть из головы. Всё это заставляло Альфреда испытывать дурацкую надежду на то, что, возможно, люди Великобритании немного поменялись. Да, встреча с прессой и с государственными деятелями, с которыми Уинант сталкивался каждый день, были другими, но в глубине души люди не могли измениться так быстро. Америку и Англию разделяло слишком многое: целый океан и почти двести лет сожалений, ненависти и презрения. Но именно эти чувства, как не раз думал Альфред, были полностью взаимны. — Значит, он тоже не хочет меня видеть, — заключил он, вспоминая, как в день приезда Англия даже не взглянул в его сторону, не то чтобы подойти и поприветствовать. — Ему нужна помощь, но он не станет говорить со мной. Возможно, было даже лучше остаться порознь и делать вид, будто не замечают существования друг друга. Действительно, если Англия так в нем нуждался, то пусть подойдет скажет ему это в лицо. Альфред не представлял, сколько времени прошло, пока он, лежа на спине, следил за тем, как движутся созвездия единым скопом. Он уверял себя, что ненавидит Англию, и находил этому тысячи причин, перебирая все их раз за разом. Звон нарастал в ушах, и он не знал, каким из своих мыслей верить. Англии больше нет. Всё могло исчезнуть в любую минуту. Небо могло развернуться и в очередной раз засыпать Лондон бомбами. Англии могло не стать уже завтра или послезавтра, или прямо сейчас. Падение Англии… всего лишь вопрос времени… Альфред не сразу ощутил, как дрожит, и удивился, когда успел замерзнуть, если дело вообще было в холоде. Все его доводы и разумения куда-то испарились, рассыпались осколками от выбитого окна. Он больше не знал, что будет делать. Хотелось свернуться клубком и пролежать так оставшуюся вечность.

* * *

— Ты уже две недели живешь тут и почти не выходишь на улицу, — сказал Уинант, одергивая в комнате Альфреда занавески и стягивая с него одеяло. Почувствовав голой спиной отсутствие тепла, тот мигом свернулся и спрятал голову под подушку.  — Но сегодня всё изменится. Ты идешь со мной на обед с Черчиллем. — Н-нет, — простонал Альфред в подушку, и тон его живо напомнил ему голос вредного ребенка, не желающего повиноваться взрослым. Как же он ненавидел это отношение к себе, но не мог ничего поделать со своим голосом. Он попытался вслепую нашарить одеяло, но Уинант убрал его с кровати вовсе. Бросив попытки вернуться к блаженному теплу, Джонс нехотя вылез из-под подушки. Уинант стоял возле кровати, одетый для приема в строгий костюм, волосы были зачесаны назад. Альфред упрямо откатился на другой бок, вставая и устало сдувая челку, которая, впрочем, тут же упала обратно. Взгляд посла был похож на тот, что говорил, что он что-то задумал, но не решался произнести вслух. — Что, Англия тоже будет там? — спросил Джонс. — В компании премьер-министра, да, несомненно, — ответил Уинант. — Тебе не обязательно говорить с ними, но… — Я не собираюсь с ними даже здороваться, — перебил Альфред. — В любом случае, я буду рад, если ты просто пойдешься со мной, — улыбнулся Уинант. Альфред недовольно фыркнул и взял с тумбочки очки. — Ладно, — бросил он. — Но только не надейся, что мне эта встреча понравится. Посол выглядел вполне удовлетворенным ответом и молча вышел из комнаты, оставив державу самостоятельно одеться. Джонс, проклиная всё на свете, наконец оторвал себя от кровати и бросил одеяло обратно на матрац. Последние две недели ему было невыносимо скучно. Целых две долгие, вялотекущие недели. Альфред был рад разве что отсутствию блицкрига, но старательно избегал любых контактов с местными, кроме разговоров с Уинантом, который стал его единственной компанией. Те немногие, с кем он контактировал, работали на благо Великобритании, поэтому их разговоры всегда приходили к ненужным темам о взаимоотношениях держав. Из-за подводных лодок коммуникация во обе стороны была проблематична. На телефонные звонки надежды было мало, а почта вообще шла месяцами, если не терялась совсем. Альфреда мало беспокоили чужие беды, но он хотел побыстрее достучаться до президента Рузвельта, чтобы суметь получить разрешение уехать, ибо каждый день в Лондоне был для него как заноза под ногтем. Конечно, Альфред не стал бы никогда признавать это перед другими. Он сказал уже тысячу раз, что не станет снимать нейтралитет, но никто его как будто бы не слышал. Правительство Великобритании продолжает тщетно убеждать его вступить в войну, однако, какой бы заманчивый пряник в награду они не придумали, у них точно ничего не выйдет. Подтянув галстук, Альфред устало вздохнул и вгляделся в своё мрачное отражение, затем развернулся и вышел из спальни. Уинант ожидал его за небольшим столом в гостиной, читая утреннюю газету, и, когда Америка показался из-за дверей, поднялся, одарив его улыбкой. Вместе они спустились вниз к ожидающей машине, чтобы отправиться в пятизвездочный лондонский отель «Савой-Хотел». Главные сторонники укрепления англо-американских отношений, объединённые в «Общество Пилигримов», устраивали обед в честь Уинанта. Альфред находил смешным уже само название. Ибо о каком укреплении могла идти речь, если никаких «отношений» между ним и Англией не было. Всё слишком поменялось после революции, и Альфред точно знал, что ненависть, которую он теперь испытывает, абсолютно взаимна. Иначе почему Англия за эти две недели не нашел времени с ним поговорить? Им было нечего укреплять, история давно их разделила. Даже во время Первой Мировой, когда они оказались союзниками, ни на маневрах, ни на совещаниях, ни на заключении договоров Англия с ним не пересекался. Оказавшись в просторном зале, Альфред хвостом шёл за Уинантом, не отставая ни на шаг. Посол явно не торопился, кивая в почтении каждому, кого считал знакомым, поэтому они очень медленно продвигались через толпу британской элиты к своему обеденному столу. Во главе оного уже успел расположиться Черчилль вместе с Графом Дерби, и Альфред беглым взглядом осмотрел остальную часть стола. Большинство из сидящих были ему не знакомы, кроме одного. Англия сидел на другом конце, дальше всех, и Альфред еле подавил бессознательное желание остановиться, почти споткнувшись о собственные ботинки. Хотя британец смотрел исключительно на своего босса, в груди Америки опять тяжело ёкнуло. Он мигом отвернулся, не в состоянии видеть его глаза или тем более вдруг посмотреть в них прямо. Англия сидел спокойно, сложив руки на столе, и, кажется, не собирался никуда поворачиваться. Осанка его была несгибаема, однако лик всё равно выдавал крайнюю изможденность, а взгляд был как у затравленного зверя. И только Альфред подумал, что начал забывать его, как снова по неосторожности вгляделся. Он не представлял себя сидящим за главным столом вместе с Англией, поэтому нарочно отстал от Уинанта, оккупировав свободное место где-то в углу общего обеденного зала. Британская Империя не могла так просто умереть. У неё была тысяча способов остаться на плаву, поднять свою боевую мощь и ещё больше способов пополнить свои фонды. Британцы вполне могли бы защитить свой никчемный остров от Германии самостоятельно, и Альфред всё больше недоумевал, зачем им в таком случае просить помощи у США. Джонс и так с готовностью подписал договор о лэнд-лизе, выслав партию военных минометов. Что англичанам ещё было нужно, чтобы выиграть эту войну и успокоиться? Альфред хотел помочь, но только не влезать в войну Европы. Пускай они разбираются сами между собой, зачем американским солдатам погибать просто так. И президент Рузвельт разделял эту мысль. В пределах нейтральной позиции Альфред готов был делать что угодно и не давал повода ожидать чего-то большего. Джонс молча ел, почти не поднимая глаз от своей тарелки. Немногие в зале знали, кем Альфред является на самом деле, поэтому для большинства присутствующих он был провинциальным мальчишкой из Штатов, тупым невежественным янки, получившим приглашение по случайности. Однако, на данный момент его вполне устраивала эта предвзятая точка зрения. Когда приём пищи начал подходить к концу, Альфред вдруг услышал характерный скрип стульев и стал в недоумении озираться. Он очень надеялся, что это означало конец трапезы и что Уинант наконец решил уйти, окончив мучения своей державы. Но, к сожалению, тем, кто встал из-за стола, был не посол, а Черчилль. Джонс не сомневался, этот хитрец сделает всё, лишь бы расположить Уинанта к себе, сделать своим союзником, рассчитывая, таким образом, заручиться поддержкой и самого Альфреда. Джонс почувствовал, как горят щеки. От злости. — Господин Уинант, — пророкотал Черчилль, которого было слышно не только на весь обеденный зал, но и, без сомнения, по радио «CBS» и «BBC». — Вы прибыли к нам в трудный час, решающий историю не только Великобритании, но и всего мира. Мы рады, что в эти дни суровых испытаний вы с нами, потому что в вашем лице мы видим верного друга и надежного союзника. Речь Черчилля расцветала пёстрым букетом, а Альфред в это время пытался силой подавить гримасу отвращения. Он едва не бросил взгляд в сторону Англии, но вовремя сдержался. Джонсу было совершенно не интересно мнение Артура на этот счёт, и он точно не хотел видеть, как в глазах британца зеркалом отражаются детская вера и надежда его людей, направленная на посла США. Глупая надежда, потому что Альфред не мог и не собирался оправдывать её. Однако ещё больше он опасался увидеть в глазах другой державы скрытую насмешку и презрение, закрепленные уверенностью, что США и без просьб обязаны помочь. Альфред не хотел иметь ничего общего с Британской Империей. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это хорошей никотиновой затяжки. Когда Черчилль почти закончил свою речь, Америка вновь посмотрел на главный стол. — Вы, господин посол, как никто другой понимаете, за что мы боремся. Вы разделяете наши опасения, наши страхи и наши тайны. И да придёт тот день, когда Америка и Англия будут так же понимать друг друга, — в эту секунду его глаза метнулись в зал и встретились с глазами Альфреда, — и несомненно разделят славу победы в этой войне! Зал взорвался аплодисментами и одобрительными возгласами, а Америка не чувствовал ничего, кроме пронизывающего до костей холода. Медленно-медленно он перевёл взгляд с Черчилля на противоположный конец стола, и, хотя все британцы как один хлопали в ладоши, Англия оставался на месте и не сводил глаз с премьер-министра. Его руки всё так же покоились на столе, а взгляд был непроницаемо спокойным, безэмоциональным. Когда-то Альфред умел читать его взгляды, но теперь не представлял, о чём тот может думать. Почему он сидит истуканом и не поворачивается ни на дюйм. Должно быть, Англию не интересовало, есть ли Альфред в этом зале и слышит ли эту речь. Он даже не пытался искать его в толпе, словно не помнил о нём. Словно для него «Америки не существовало». Настала очередь посла сказать ответную речь, и Альфред даже со своего места видел, как плечи мужчины напряглись, а лицо покрылось испариной. Уинант осторожно поднялся со своего места, глядя на мятый листок бумаги в дрожащих руках, и мельком оглядел собравшуюся аудиторию. Несмотря на его средний возраст, он походил на школьника, впервые вышедшего на сцену с трагичной ролью, и Альфред сильно пожалел, что не мог сейчас стоять рядом с ним, чтобы сжать его плечо в поддержку. Только он один мог знать, до какой степени стеснительным этот человек был всю свою жизнь и насколько трудно ему давалась речь перед большим количеством людей. Иногда Уинант мог замолчать на целую минуту, подбирая нужные и прокручивая уже сказанные им слова, поэтому для многих людей было весьма проблематично вести с ним беседу. Но сейчас, вопреки сильному волнению, Альфред был уверен, что посол справится. Потому что этот вопрос касался Великобритании и был делом всей его жизни. Как и ожидалось, сперва повисла длинная пауза, прежде чем Уинант начал медленно, по словам, а затем увереннее читать то, что было у него в руках. Он был далеко не таким блестящим оратором, каким только что показал себя Черчилль, и не мог говорить, не глядя в бумагу, однако его слова были больше, чем просто ответ на яркую речь. Это была декларация истиной веры и сильной надежды. — Америка, — начал он, и Альфред невольно навострил слух, лишь через секунду поняв, что обращались не к нему, — Проснувшись от долгого сна, Америка начала действовать. Используя свой богатый потенциал и обширные ресурсы, она намерена наладить снабжение военными кораблями, самолетами, оружием, боеприпасами, продуктами питания… всё это будет в нужном размере послано туда, где люди отдают жизни за защиту своей свободы и своей страны. Слушая, Альфред невольно переминался на сидении. Каждое слово относилось к нему и, так или иначе, описывало его лично. Уинант раскидывался гарантиями, в которых Америка сам не был уверен, особенно в гарантии военной поддержки. Джонс не давал никаких обещаний, он хотел просто остаться в нейтрале. Он ведь и так пошел наперекор законам, принятым в США, чтобы дать Англии шанс. Это было уже сверх того, что он хотел и мог. — Я здесь не для того, — продолжал тем временем Уинант, — чтобы хвалиться тем, что Америка оказывала помощь с самого начала. — Альфред отчего-то почувствовал, как запылали щёки. — Я здесь, чтобы воздать должное храбрости Великобритании и её граждан. — Когда он повернулся, чтобы кивнуть Черчиллю, Америка заметил, как смотрит на посла Англия: его взгляд было невозможно передать. — Сегодня честь и достоинство английского народа воплощает плацдарм надежды всего человечества! Ваша прерогатива — отстаивать свои границы от жестоких диктаторов, которые пытаются разрушить историю, длиной в почти две тысячи лет. И именно вам суждено сказать им: «Мы не сдадимся!» Уинант прокашлялся. Его паузы, которые всегда были мучительно долгими, на этот раз значительно сократились. Хотя говорил он не столь внушительно, речь, несомненно, возымела эффект на зрителей. Альфред заметил резкую перемену в людях, которые сперва шептались и недоуменно хмурились, а теперь все как один подались вперёд и ловили каждое слово. Уинант, оглядывая зал, уже довольно сильно затянул паузу. Его глаза внезапно впились в Альфреда, который в этот момент глядел на него с таким же напряжением. Голос посла окреп, осанка распрямилась, и дальше он говорил, не отрываясь от лица своей державы. — Пусть прошлого не вернуть, а путь в будущее кажется непосильным, независимые люди должны объединиться и победить ради свободы. Не только своей, но и всего мира. И никакая тирания не должна сокрушить их веру, — он помедлил, вновь глядя в листок, но тут же продолжил. — И с божьей помощью союзные страны возведут Цитадель Свободы! Столь великую и мощную, чтобы раз и навсегда избавить мир от вражеской силы разрушения! Чувствуя горячие благоговейные мурашки по всему телу, Альфред смотрел на своего посла с открытым ртом, будто хотел что-то сказать, но не решался. Однако вскоре его мысли утонули во всеобщем гуле оваций и топота ног, так как люди повставали со своих мест и громко хлопали в ладоши. До ужаса смущенный Уинант быстро поклонился и с глуповатой улыбкой сел обратно на своё место, однако аплодисменты не смолкали, а только становились громче. Альфред тоже поднялся и хлопал вслед за остальными, хотя после окончания речи у него дрожали все поджилки. Прошлого не вернуть. Глотая перенятое от своего посла волнение, Америка продолжал аплодировать, невольно посмотрев снова в сторону Англии. Тот тоже поднялся с места и хлопал, а его взгляд в сторону посла был полон едва ли не нежности. Я хочу с ним поговорить. Мысль ударила под дых кувалдой, и на секунду у Альфреда закружилась голова. Он не садился, пока его ладони не начали гореть, и, когда таки упал обратно на стул, мысль его окрепла: «Я хочу поговорить с ним!» Во рту чудовищно пересохло, и Альфред судорожно сглотнул. Внутри давно роились сотни слов, которые он не хотел или не мог, или не позволял себе сказать всё это время. Он не сводил глаз с Англии. Он должен был отвернуться, но его собственный взгляд всё равно находил знакомый силуэт в толпе, будто магнит притягивал его обратно. Англия…

* * *

— Слушай, для кого конкретно ты писал эту речь? — спросил Альфред, когда они шли в свои апартаменты. Уинант посмотрел на него с лёгкой улыбкой. — Для тех, кому необходимо было её услышать. Спокойной ночи, Альфред. — он открыл дверь в свою комнату и скрылся за ней. — Да, спокойной ночи, — нахмурившись, пробормотал тот и вздохнул, шагая к своей двери. Сегодня он не мог спать, он мог лишь думать, думать и ещё раз думать.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — Анти-американские движения имели место в Англии сразу же после окончания «Войны за Независимость» и проходили в одно и то же время с анти-британскими движениями в Вашингтоне. Бурные демонстрации начались и закончились в обеих странах практически одновременно, без подстрекательств, что и наводит на мысль о «взаимных чувствах». [от переводчика: в англоязычных статьях эти исторические пересечения называют «Sресial Reletionship» — «Особые отношения Америки и Англии» или «Американо-британские отношения». К слову, этот «термин» был придуман задолго до «Хеталии» и USUK]. — Джон Адамс в своё время говорил: «Единственный способ наладить умеренные взаимоотношения между нашими странами — это раскрыть глаза британцам и увидеть, что мы вовсе не побочная раса депортированных англичан». — В 1941 году Джона Уинанта не ассоциировали с «наглым американским выскочкой», как это было при Адамсе, а напротив, считали очень важной фигурой в Великобритании. В течение посольства, в противовес послереволюционному времени, Уинанта хвалили и всячески поощряли подарками и обедами с высокопоставленными лицами. Его серьёзно возвышал как король, так и чиновники, и, конечно же, пресса. — Первый обед у Премьер-министра, который Альфред отказался посещать в этой главе, был важным событием для Уинанта. До сих пор он не представлял, как его воспринимают в верхах британской власти, а Уинстон Черчилль был известен своим «бульдожьим нравом». Благо, в тот вечер настроение премьер-министра было вполне умеренным, и они сразу же начали обсуждать проблемы взаимоотношений Англии и Америки. Несмотря на довольно тёплые отношения (как известно, Черчилль больше всех обхаживал Уинанта и называл «большим человеком»), друзьями они никогда не были. — Именно Уильям Аверелл Гарриман позже станет наиболее приближенным к Черчиллю американцем, нежели Уинант. Существует мнение, что Черчилль и Рузвельт были весьма близкими друзьями, но на самом деле это миф, придуманный самим Черчиллем. Именно Гарриман имел влияние на британского премьер-министра и поддерживал с ним связь на протяжении всей жизни. — Ленд-лиз — государственная программа, по которой США передавали своим союзникам во Второй Мировой Войне боеприпасы, технику, продовольствие и стратегическое сырьё, включая нефтепродукты. Она начала свое распространение в начале марта 1941, и по итоговым подсчетам больше двух третей от всего количества Америка направила именно в Великобританию. Ответный ленд-лиз среди стран Союза также составил большую часть именно от Англии к Америке. — Договор об обмене «эсминцев на базы» упоминается слегка, но имел свое ироничное значение. В ответ на прошение Великобритании о помощи от США пришло предложение отправить им несколько эскадренных миноносцев, оставшихся с Первой Мировой Войны, в обмен на сто лет аренды военных баз Англии в Карибском море. Уайт-холл, Палата Общин, да и сами колонии на Карибах были против сделки, но тяжёлое положение не давало британцам выбора. Соглашение было подписано примерно за шесть месяцев до событий этой главы. Когда корабли были доставлены, английское правительство было громко возмущено. Эсминцы оказались не пригодными к бою вообще, и были либо старыми, либо слишком изношенными. — Обед в «Савой-Хотел» в Лондоне в честь посольства Уинанта действительно имел место в истории. Джон Уинант сидел во главе стола между Уинстоном Черчиллем и Графом Дерби, главой «Общества Пилигримов», которые организовали этот банкет в поддержку англо-американских отношений. Рядом с послом расположилась элита не только английского общества, но и видные фигуры мировой политики, военные главнокомандующие и главные редакторы популярных того времени газет. Так что не зря он считался «кумиром Великобритании». — Речи Уинанта и Черчилля в этой главе переданы слово в слово, насколько удалось узнать из надежных источников и вклинить в повествование.