Ночь утонувших звуков

— Я думаю, — обратился посол к Альфреду на следующий день, — тебе было бы полезно поговорить с сэром Кёрклэндом. Джонс вытаращился на него, как на сумасшедшего, и чуть не споткнулся на месте, никак не ожидая, что обычно такая непринуждённая беседа на пути в посольство начнётся именно с этого. Вчера Уинант сказал много важных слов и вроде как хотел заставить свою державу задуматься о всяком. Альфред был уверен, что посол надолго оставит его наедине со своими мыслями, но, похоже, ошибся. Чувствуя предательский жар на лице, Джонс поспешно отвернулся. Он терпеть не мог родительское отношение к себе и знал, что посол вовсе не претендует на опекунство, однако с самого начала поездки чувствовал себя обруганным проказником, не уверенным в себе. Если и было в мире то, что Альфред действительно ненавидел, так это ощущение неуверенности. Он итак боролся с собой каждый день, чтобы не впасть в тоску, а теперь Уинант предлагал ещё и встречу с Англией. Джонс не хотел представлять, чем это может обернуться. — Это вряд ли, — ответил он и обругал себя за слегка дрогнувший голос. — Ты правда так ненавидишь его, Альфред? — задумчиво спросил Уинант, открывая дверь посольства. — Ты ненавидишь его больше, чем весь остальной мир? Джонс замер на пороге, не представляя что ответить, и, помедлив секунду, пошёл дальше. Шагая следом, Уинант терпеливо ждал ответа. Кому как не ему знать, как трудно бывает найти нужные слова. Вот только Альфред не искал слова, а скорее пытался разобраться в мыслях. Он помнил, как вчера ему мучительно хотелось заговорить с Англией, однако после окончания обеда все эти ненужные формальности просто не дали им пересечься. Да будь даже у Джонса смелость подойти, он точно не стал бы говорить с Англией публично. Нельзя, чтобы другие слышали их диалог, тем более видели, как охладеет взгляд британца и остервенеет голос, когда он припомнит «Договор Гента». Так что, с одной стороны, хорошо, что им не дали встретиться, но с другой стороны личная встреча ещё только предстояла. И она, если честно, ужасала Альфреда куда больше. Представить себя наедине с Англией, который кипит от злости или наоборот игнорирует каждое его слово, проще было застрелиться. Хотя Джонс уже не знал, чего боится больше, равнодушия или ненависти. Хочет ли он помочь или остаться в стороне. В противовес тому количеству американцев, которые хотели спасти Великобританию, находилось в разы больше тех, кто не хотел думать о ней как о стране вообще. А президент Рузвельт обещал сделать всё, кроме вступления в войну. Эти людские настроения каждый день давили на Альфреда, и он начинал порядком уставать от постоянной надобности говорить себе, что ему должно быть наплевать. — Я не совсем чтобы ненавижу его, — слова вылетели сами, и Альфред чуть не запаниковал, тут же поправив себя, — но точно недолюбливаю. Джонс мельком глянул в сторону Уинанта и отвернулся, чувствуя, как горят щёки. — Просто я, — продолжил он, — не хочу его видеть, вот и всё. Да и он тоже не хочет. Две недели прошло, и он даже обо мне не спрашивал. — Спрашивал, — возразил Уинант, проходя мимо державы. Альфред застыл и опомнился лишь тогда, когда посол оказался на несколько шагов впереди. Джонс догнал его и молча поплёлся рядом, кивая в знак приветствия идущим навстречу сотрудникам. В его уме не укладывалось это единственное слово. Оказавшись в кабинете, Уинант положил чемодан на стол и опустился в кресло. Сложив руки в замок, он внимательно смотрел на Альфреда. Уже готовый было заговорить, Джонс вдруг осёкся и сглотнул. Во рту страшно пересохло. — Он спрашивал обо мне? — медленно проговорил он. — Да, — кивнул Уинант, открывая чемодан и доставая документы. — Он не просто спрашивал, а интересовался твоим состоянием. Альфреда будто окатило ледяной водой, и вновь паузы в речи посла стали болезненно долгими. — Насколько я понял, сэр Кёрклэнд хотел увериться, что ты сумел устроиться и ни в чём не нуждаешься. Я сказал ему, что у тебя все хорошо. — А… — Джонс отвел глаза, хотя понимал, что скрыть пунцовый цвет лица на таком расстоянии не получится. — Так он… — Он ждал тебя на том обеде, — добавил Уинант, сортируя бумаги в разные папки, готовясь к работе. — Ты, как никто другой, должен знать, насколько горд британский народ. Альфред едва заметно усмехнулся. — Уж я-то знаю. — Я понимаю, что историческое прошлое оставило на вас обоих след, — сказал Уинант и вздохнул. — По крайней мере, понимаю это, как гражданин одной из этих стран. — Повисла долгая пауза, но Альфред уже готов был ждать. — И всё же я думаю, что будет лучше, если вы поговорите. Развеете все недомолвки. Потому что ты нужен ему, Альфред. — Ага, — хохотнул Джонс, — только он этого не признаёт. — Не вслух, — согласился Уинант с улыбкой. — Но разве ты сам не хочешь с ним увидеться? Альфред раскрыл было рот, но застопорился. — Только ответь честно, — сразу вставил посол, что было для него по определению несвойственно. — Потому что если тебе действительно не нужно это, и ты хочешь провести остаток времени подальше от сэра Кёрклэнда, я не стану настаивать. Так что прошу быть предельно честным. Джонс уставился в пол, не понимая, почему его лицо до сих пор горит. И, если честно, не хотел понимать. Он чувствовал себя слишком оторванным от собственного народа, слишком далеко от того, к чему он привык, поэтому не знал, что думать или говорить. Обычная пылкая самоуверенность больше не собирала мысли воедино, а лишь усугубляла путаницу. — Мне он не нравится, — протянул Альфред. — Но, думаю, поговорить с ним можно. Уинант широко улыбнулся, поднимаясь с кресла. — Замечательно. Сегодня я иду в Уайт-холл, и сэр Кёрклэнд наверняка будет там вместе с премьер-министром. Альфред коротко кивнул и хотел было уйти, но его остановила крепкая дружеская хватка на плече. — Мне бы хотелось, чтобы ты увидел эту страну такой, какой вижу её я, Альфред, — сказал Уинант, и бережно похлопал свою державу по спине.

* * *

Альфред думал, что не будет нервничать. Сам факт волнения заставлял Джонса усмехаться, ведь он уже целых два раза видел Англию рядом. Этого было вполне достаточно, чтобы его внутренности больше не вскакивали как чёртова пружина. Это будет обычный разговор, простое «привет» и «пока», после чего Альфреду можно будет окончательно забыть обо всём. Уинант и Рузвельт отстанут с призывами пойти налаживать отношения с Англией или кем бы то ни было. Что ж, ради такого стоило согласиться. Джонса вовсе не трясло, он не переступал с носка на пятку, а перед входом в Уайтхолл Уинант решительно сжал его плечо не потому, что хотел морально поддержать, а потому что он просто любит каждые пять минут это делать. Альфред не нуждался в поддержке. Сейчас если он и нуждался, то только в том, чтобы перестали трястись его чёртовы руки. — Думаю, он в своем кабинете наверху, — кивком указывая на лестницу, сказал Уинант. — Поворот налево, вторая дверь. Не сказав ничего в ответ, Джонс смерил взглядом лестничный пролёт и понял, что его нервный тяжёлый глоток было хорошо слышно вокруг. Тихо выругавшись и покачав головой, он начал решительно подниматься по ступеням, закинув руки в карманы брюк, чувствуя себя как можно более непринужденно. На середине лестницы Альфред застопорился и снова сглотнул, попутно обернувшись назад и увидев, что Уинанта внизу уже нет. Внизу вообще никого не было. Сейчас можно спокойно развернуться и уйти, воротиться на Гроувенор-сквер и притвориться, что разговор не состоялся. Однако, как бы правдиво это не звучало, Альфред понимал, что не сможет смириться со своей трусостью. В конце концов, это же всего лишь Англия. В нём не было ничего угрожающего. Возможно, у простого люда он и вызывал благоговейный ужас, но Альфред знал его слишком хорошо, как человека. Не как мощную империю, а как заботливого опекуна, ласкового отца, любящего брата. Раньше он звал Англию по имени. И, несмотря на чопорный эгоцентризм и скупую самоуверенность, британец был очень добрым. Пока Америка не начал думать самостоятельно. Пока не оттолкнул его первым. Свернув в коридоре налево, Альфред замер у второй двери. Остановившись, он сразу почувствовал, как вспотели ладони и как неистово колотится сердце. Нахмурившись, он стиснул зубы, призывая тело унять бесконтрольный трепет, умом понимая, что бояться тут совершенно нечего. Да это же просто Англия, они виделись совсем недавно во время Первой Мировой. Они обменивались экспортом, вели поставки продовольствия и всегда воевали на одной стороне. Ну почти всегда. А в данный момент Америка оказывает Великобритании помощь. Они не были чужаками, хотя у Альфреда язык не поворачивался назвать их друзьями или даже просто союзниками. Несмотря на близкие когда-то отношения держав, настоящими союзниками они никогда не были. А тот человек, что находился сейчас за дверью, был для Альфреда и вовсе незнакомцем. Альфред сунул руки в карманы, затем вынул, поняв, как глупо и закрыто будет выглядеть, потом сцепил перед собой и снова бросил вдоль тела, не зная куда деться. С силой втянув носом воздух, он расправил плечи и зацепился за карманы брюк большими пальцами. Свободно, немного легкомысленно, но в меру деловито. — Так, — прошептал он, собираясь с мыслями, и шагнул, открывая дверь в кабинет. Человек у окна оказался стоящим спиной, однако Альфред не мог не узнать в нём Англию. Руки сложены на пояснице в крепкий замок, гордая прямая осанка. Это была действительно Империя, пусть и почти что падшая. За окном стоял холодный мартовский день, и, несмотря на сезон постоянных весенних дождей, погода была сухая уже несколько дней, и даже пару раз выглядывало солнце. Тихо шагнув за порог, Америка захлопнул дверь, надеясь таким образом заставить единственного обитателя кабинета обернуться. Он решил не выкрикивать приветствие и не говорить первым вообще, вместо этого силясь хотя бы немного унять рвущееся из груди сердце. Англия не шевелился и даже не дернулся от увесистого хлопка. Затем, медленно, будто выходя из другой реальности, он развернулся к гостю лицом. Цвет пасмурного неба, отраженный от городских стен, импонировал его угрюмому взгляду и общей бледности. На таком близком расстоянии, на котором Альфред впервые видел Англию после стольких лет, была ещё сильнее заметна непривычная глазу худоба. Держа руки за спиной, Англия развернулся к нему полностью, и Джонс с мимолетным облегчением понял, что встретил его взгляд без прежнего скачка в груди. И что, напротив, не может оторвать от него глаз. Не может не лицезреть, каким британец стал слабым и хрупким, и каким сильным и уверенным остался. — Здравствуй, — поприветствовал Англия. Остолбенев, Альфред с трудом прогнал поднявшуюся по хребту холодную дрожь. И это было всего лишь одно слово. Джонс не намеревался показывать своей тревоги, поэтому ответил так, чтоб стало ясно, что он не отступится от своей позиции. — Давно не виделись, старикан, — подавив дрожь в голосе, Альфред небрежно усмехнулся и добавил: — Выглядишь ты хуже, чем когда-либо. Англия не изменился в лице, а его взгляд мог заморозить даже пламя. Все слова, что Альфред хотел, но не позволял себе сказать, продолжали жечь изнутри. И он предпочитал там их и оставить, напоминая себе, что ему всё равно, как обернётся нынешняя ситуация. Англии больше нет. Но Англия стоял сейчас перед ним, всё такой же невзрачный и бледный. Всегда ли он был таким маленьким? Нет, даже если он теперь был ниже Джонса, он остался таким же крепким, несгибаемым, сильным. Он не дрогнул в присутствии большой страны, в отличие от Альфреда, который всё больше чувствовал себя жуком под гигантской лупой, содрогаясь под твердым взглядом маленькой, но все же империи. Развернись. Пожалуйста, развернись и уходи! Альфред желал этого с первой секунды, как зашёл на порог, но продолжал стоять на месте. Уехать домой. Домой! Я хочу домой! Наконец Англия разорвал зрительный контакт, окинув взглядом стол, за которым, очевидно, работал до этого. Он подошел и аккуратно собрал несколько бумаг. — Если ты что-то хотел, говори, — не глядя на собеседника, бросил Англия, собрав толстую стопку документов, которые начали подрагивать в его руках, будто от ветра. Не справившись, британец опустил их обратно на стол. — Вообще-то, — начал Альфред, желая поскорее стряхнуть с себя нервозность, но способа вернее, чем подначивать британца, не знал, — мне показалось, это ты у нас в нужде, а не я. Пальцы Англии зависли над стопкой бумаг, а затем он резко скомкал верхний листок и швырнул в мусорную корзину. Он не поднимал глаз, и Альфред был только рад этому, ибо сомневался, что сможет вытерпеть их переглядку ещё раз. Он чувствовал странный холод, распространившийся по комнате, но продолжал неотрывно следить за движениями британца, видя его окостеневшие исхудалые пальцы, руки и плечи. Альфред прекрасно знал, чего хочет Англия и чего хочет он сам. И уж точно не хотел быть первым, кто скажет это вслух. Это всего лишь вопрос времени. Альфред подошел к столу. — Что делаешь? — поинтересовался он, стащив один из листков. Англия долгое время не отвечал, а затем пояснил: — Распределяю поставки продовольствия. — А, ну логично, — кивнул Америка. — Должно быть, нацистские подлодки прибавили работки. Выпрямившись, Англия с призрачным равнодушием подтвердил: — Не то слово. Альфред снова поймал его взгляд и решил, что не станет отворачиваться. Один лишь бог знал, как ему тяжело смотреть в эти зеленые глаза, но отвернуться означало бы фактически сдаться. В повисшей тишине послышалось, как за окном радостно чирикают птицы. — Ну что ж, — Америка задумчиво повертел в руках чернильное перо, затем вернул его обратно на стол и оглядел кабинет, который наполовину был библиотекой. — У тебя тут славно. — Пробежавшись глазами по полкам, Альфред заметил кое-какие знакомые названия книг и с интересом стал рассматривать корешки, пытаясь занять себя хотя бы чем-нибудь, лишь бы не смотреть на Англию. — Зачем ты хотел меня видеть? — Это я тебя должен спросить, — ответил Англия ровным тоном. — С чего бы? — удивленно переспросил Альфред. — Уинант вчера буквально умолял меня зайти к тебе. Сказал, что ты хотел меня видеть. Когда Америка развернулся, то с удивлением заметил, как Англия, изрядно покраснев, делает вид, что опять смотрит в окно. Джонс позволил себе слабую улыбку, оторвавшись, наконец, от бесцельного изучения подписей, чтобы пройтись по кабинету дальше. Шагнув к большому бежевому глобусу, Альфред тут же крутанул его, глядя, как сливаются прочерченные меридианы и параллели, и постарался проигнорировать кольнувшую сердце печаль, когда перед ним мелькал материк Северной Америки. — Я такого не говорил, — твердо отчеканил британец. — Ещё он сказал, что ты интересовался, хорошо ли я устроился. — Я такого не говорил, — настойчиво повторил Англия, и не было похоже, что он сомневался в своих словах. — Я сказал, что в Штатах было лучше, — в том же тоне добавил Альфред, останавливая глобус и водя пальцами вдоль линии берега такого далекого, но родного дома. — Как же иначе, — отозвался Англия, и Джонс удивился, что не чувствует рук на своей глотке, хотя британец готов был открутить ему голову за подобные слова ещё во время Первой Мировой. — Ты всегда думаешь только о доме, как бы далеко не уезжал. — Ну да, — ответил Альфред, немного теряясь от отсутствия подвоха в сказанном. Раньше Англия мог назвать его хвастуном и попытаться убедить в уникальности своего гостеприимства. Но, кажется, теперь он просто понимал так же, как и Альфред, что слова о том, как здесь должно быть хорошо, будут слишком далеки от истины. Джонс молча наблюдал за тем, как Англия водит пальцами по окну. Если наклониться чуть в сторону, то можно увидеть его лицо в отражении. Оно оказалось печальным, почти отчаянным. Альфред поспешно отвернулся, не в силах видеть эти глаза даже в блике на пыльном окне. Неловкое молчание развеивало любые слова, которые можно было бы подобрать. Альфред опять крутанул глобус, но не стал смотреть на него, опасаясь снова заметить очертания своего материка. Пока он бесцельно разглядывал убранство кабинета, шагая туда-сюда, его взгляд то и дело падал на спину Англии, но тот не шелохнулся и ни разу не обернулся. Внезапно британец заговорил, не отрывая глаз от разрухи города: — Наше положение теперь другое. — Твоё или моё? — с невольным интересом уточнил Джонс. — Обоих, — отозвался британец и грустно добавил: — Тебя не бомбят. — А, ну, — Альфред хотел было решительно ответить, но понятия не имел, что можно на это сказать. — Когда после стольких лет ты заявляешься сюда и видишь меня таким… Ох, будь мой народ в форме, а город не в руинах, всё было бы иначе. Сирена. Выстрел. Свист бомб. Взрыв! Англии больше нет. Альфред мотнул головой, прогоняя наваждение. — Сейчас мне конечно не угодить твоим стандартам, — заключил Англия, и звучал почти иронично. — По-моему, всё не так уж плохо, — ответил Джонс как можно более равнодушно. Меньше всего ему хотелось, чтобы Англия услышал в его речах надежду, достаточную, чтобы трактовать её как соглашение вступить в войну. Он не хотел и не собирался давать случайных обещаний, чтобы потом слушать причитания британца о том, какой он недобросовестный и как свойственно это американцам. — Я примерно могу представить, как здесь было до взрывов. Было наверное реально лучше. Как-то даже паршиво, что я попал сюда только сейчас, когда тут всё такое серое и убогое. Альфред видел, как напряглись плечи британца, когда тот заговорил: — Любой город стал бы убогим после девяти месяцев бомбежки. Уж прости, что лишил тебя такого бесценного опыта, как блицкриг. Замерев в изумлении, Америка понял, что фактически обозвал страну британца «убогой», однако он не собирался извиняться. Всё, чего он хотел сейчас, это оторвать, наконец, взгляд от его хрупкой спины и выйти за дверь. И больше не возвращаться. Это всего лишь вопрос времени… — Да ничего, зато я теперь понимаю, что мои дела ещё не так уж плохи, — сказал Альфред и мигом понял, что лучше было промолчать. Он заметил, как Англия впился пальцами в подоконник, а затем медленно-медленно отвернулся от окна. Его глаза впервые вспыхнули пламенем, однако британец оставался нем, будто не мог решить, какое из проклятий выкрикнуть первым. Альфред ответил на его взгляд лёгкой ухмылкой и, уверенно шагнув к противоположной стороне стола, взял перо, постучав им задумчиво по краю. Он ожидал взрыва, однако Англия не оправдал этого. Он оставался до предела невозмутим. Должно быть, стычки с Германией отняли все силы, раз он пропустил такой невежливый бросок. — Ты только за этим сюда явился? — едко процедил Англия. — Сюда? В Англию, в смысле? — без тени пессимизма переспросил Альфред и пожал плечами. — Я не знаю, мой президент настоял на поездке, а посол хотел, чтобы я был рядом. Так что у меня не было выбора так-то. Думаю, переговоры скоро кончатся, и я уеду. Очень скоро. — Ясно, — холодно бросил Англия, вновь соединив руки за спиной и выпрямляя спину. — Мне казалось, твой визит несёт в себе стремление подготовиться к войне. — Это исключено, — покачав головой, ответил Альфред, припоминая речи Рузвельта. — Ты, верно, шутишь, — усмехнулся Англия с усталым вдохом. Настолько же усталым и изнемогающим, как и весь его потрёпанный вид. Джонс заметил, что Англию слегка потряхивает, но постарался не заострять на этом внимания. Он и так ощущал себя слишком скованно от любых действий другой державы. Внезапно, стукнув ладонями по столу, британец резко подался вперёд. Вздрогнув, Джонс опять был прибит к месту этими яркими глазами. — Если всё так и продолжится, я умру. Джонс похолодел, чувствуя, как сердце с силой ударилось о рёбра, а горло сжалось от вспышки адреналина, заставив поперхнуться невысказанными словами. — Я умру, — повторил Англия. — Великобритании больше не будет. И… — он резко оборвал себя и отвел взгляд, до боли прикусывая губы. Долго разглядывая стену, британец вскоре выпрямился и поправил пояс, попутно разглаживая складки на форме своими хилыми перебинтованными пальцами. Зачем он это делал, Альфреду было непонятно, ибо огромное количество заплаток, пятен и разошедшихся швов было невозможно спрятать. Как будто одежда его не менялась уже несколько лет. Хотя, наверное так оно и было. — И… — протянул Англия упавшим голосом, и наконец нашёл силы говорить. — Америка, я понимаю, что моя смерть может быть для тебя более чем приятной новостью, но, — он посмотрел на Альфреда, и тот напрягся, боясь услышать то, что должно было прозвучать, — я вовсе не умоляю тебя о помощи. Просто, если не оказать именно военной поддержки… мои люди погибнут… А когда погибнут они, погибну и я. Джонс не сводил глаз с лица британца, проклиная тот момент, когда решил прийти сюда. Он не желал смотреть, как истощается и распадается великая страна, его отвращала сама мысль стать свидетелем падения британской империи. Почему Англия вообще так легко с этим смирился? Разве он не из тех, кто упрямо стоит на своем до самого конца? Разве это у британцев не в крови? Зачем он смотрит на него? С таким невыразимым стремлением, словно во всём чёртовом мире видит только Альфреда. — Я не… — начал Джонс, порываясь сказать хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать холода по всему телу. Зря он послушал Уинанта, ему не следовало приходить, как и не следовало вообще приезжать в эту богом забытую страну. — Я не… — Альфред сглотнул и, надавив на сомнения, тихо произнес: — Я не вступлю в войну, Англия. На одну неуловимую секунду в глазах британца вспыхнуло отчаяние, Джонс даже испугался, что тот может удариться в слёзы. Однако Англия лишь плотно сжал челюсти и нахмурил брови. Его губы исказила гримаса печали, но он быстро справился с собой, втянув носом воздух. С души Америки свалился камень, он не представлял своего бессилия, если бы Англия вдруг заплакал. — Ясно, — голос британца был горьким и тяжёлым, как выдохшийся коньяк. — Глупо было даже надеяться на тебя. Повисло неуютное молчание, в котором Альфред с каждой секундой всё больше жаждал выбежать из кабинета. Уехать как можно дальше, как можно скорее. В Лондоне он не чувствовал себя на своем месте. Здесь было слишком много незнакомых звуков, звуков в ночи, в которых он боялся утонуть. Джонс не знал, что хуже, гордость Англии или его отчаяние. Глаза британца снова были устремлены на него и снова будто вливали в него терпкий спирт, обжигая все внутри и в то же время не давая отвернуться. — Что бы ты ни делал, Америка, ради бога, не повторяй моих ошибок, — сказал Англия довольно безэмоционально, и Альфред едва не потерял лицо. Он ждал угроз, порицания, мольбы, чего угодно, но не предупреждения. И вдруг, впервые за полторы сотни лет Англия протянул руку и коснулся его. Правда, этот жест не был ни ласковым, ни даже дружелюбным. Решительно схватив Джонса за воротник, Англия грубо дёрнул его к себе, и их лица оказались в дюйме друг от друга. Беспомощно опираясь на стол, Альфред чувствовал в британце такую силу и ярость, что даже не подумал сопротивляться. — Ты, верно, думаешь, что после моей гибели Германия остановится, — прошептал Англия. — Или наивно полагаешь, что, если весь мир падёт, ты один единственный не пострадаешь. — Зачем ты мне угрожаешь? — хрипло спросил Джонс, и Англия медленно покачал головой в ответ. Когда показалось, что его хватка сейчас ослабнет, он ещё сильнее натянул ткань воротника и выдохнул в самое его лицо: — Это простая констатация факта, Америка. Германия не остановится. Хочешь сидеть сложа руки и ждать, пока нацисты подбираются к твоим берегам? Дело твоё. Заключительная речь Мэроу эхом отражалась в его словах: «Сейчас можно быть спокойными, как после Мюнхена. Но, зная о том, что случилось в последние два года, попытайтесь не думать о том, что принесут будущие два… Если, конечно, сможете». — Никто ко мне не подберётся… — Ошибаешься! — перебил его Англия. — Нет! — повысив голос, решился Америка. — Мою территорию ещё никому не удалось подчинить! Даже тебе! Глаза британца на короткий момент распахнулись, и он отступил на шаг, будто окаменевшая статуя, бесконтрольно отпуская ворот Альфреда и попутно закрывая глаза рукой. Джонс отвернулся и поправил воротник, отшагивая от стола. Он пожалел о своих словах в то же мгновение, как произнёс, понимая, что не стоило говорить именно так. К тому же, шпильки и оскорбления в адрес британской империи не приносили облегчения, а только делали лицо Англии таким, что его было больно видеть. — Тупица, — не убирая руку от лица, злобно процедил британец. — Какой же ты все-таки тупица! Простодушный кретин, идущий на поводу у своей гордости! — Прямо как ты, — парировал Альфред, намеренно не поворачиваясь, чтобы глаза британца вновь не придавили его к стенке. Англия молчал, и Джонс только по звуку шагов понял, что тот отошёл от стола, увеличивая дистанцию между ними. Альфред невольно обернулся, провожая взглядом фигуру британца, который внимательно осматривал убранство кабинета, будто впервые оказался здесь. Последний вскоре очутился возле того же глобуса, который Джонс крутил несколько минут назад. Рука Англии рассеянно прошлась по верхнему полушарию, и хотя Альфред не видел, где именно, он понял, что это была восточная половина Атлантического Океана. Соединенное Королевство Великобритании. — А знаешь, — рука Англии безвольно упала вдоль поверхности глобуса, заставив шар закрутиться вокруг оси, — во многом я не меньший идиот, чем ты, Америка. Так что не мне тебя судить, действительно. — Он внезапно остановил глобус, коснувшись пальцами случайного участка где-то в Тихом Океане. — Я сам старался как можно дольше оставаться в нейтрале и не вмешиваться в войну, чтобы сохранить своих людей, свои ресурсы и свою территорию. Я тихо сидел в сторонке, пока Германия стремительно захватывал моих соседей, одного за другим. Ради мира… нет, ради собственного благополучия британцы не хотели вмешиваться в войну. Лишь бы сохранить страну целостной. — Он иронично кивнул и вновь крутанул глобус, рассеяно следя за его вращением. — И совершенно неожиданно, хотя я понимал, что рано или поздно это случится, нацистская Германия, подмявшая под себя полмира, устремила своё огромное дуло на меня. Я слишком поздно понял, что остался совершенно один. Слишком поздно… И после девяти месяцев сопротивления самой могущественной военной державе мира я просто на грани… Я экономически, морально и физически истощён. Я даже не знаю, наступит ли для меня завтрашний день. Всё, что у меня есть, это надежда, которая, впрочем, тоже слабеет. Он посмотрел в сторону Альфреда, и тот мгновенно пожалел, что не отвел глаз раньше. Сердце снова тяжело ухнуло в груди. — Отступать с островов мне некуда, — британец отвернулся, глобус за его спиной перестал крутиться, — поэтому мой народ и мой премьер-министр так надеются, что Соединённые Штаты будут более внимательны к нам, чем мы в свою очередь были к Европе. Альфред некоторое время молчал, ощутив вдруг, будто падает вниз вместе со всей комнатой. — Мой президент обещал помощь, но не войну, — сказал Джонс через силу. Он надеялся, что его тихий голос располагает к компромиссу или хотя бы звучит в меру утешительно. Но Англия в ответ лишь отрывисто засмеялся, будто услышал смешную шутку. Альфред не шевелился, глядя на покачивающуюся фигуру британца и видя, как на смену улыбке к нему вернулся прежний злобный оскал. — И ты называешь это помощью? Хочешь сказать, что это всё, что ты можешь, Америка? — Что значит всё? — вспыхнул Джонс, повышая голос в ответ на напирающий тон. — Я даю столько, сколько надо. Это тебе всегда мало! Сколько бы я тебе ни дал, ты всегда будешь говорить, что этого недостаточно. — Потому что этого недостаточно! — гневно отрезал Англия. — Ты наверное даже не знаешь, что это слово означает! — Иди ты нахрен! — взбрыкнул Джонс, и услышал, как его голос эхом отразился от стен. Англия замер в двух шагах от него, будто опомнился. — И перед кем же мне приходится пресмыкаться, — британец указал в сторону Альфреда, — перед тобой! На этот раз была очередь Джонса взглянуть на него угрожающе потемневшим взглядом. Британец не шелохнулся, он, кажется, вот-вот готов был отвернуться или сорваться с места, чтобы уйти. Джонс и сам хотел бы уйти. — Знал бы, что ты глух как пень, не стал бы даже обращаться! Больно нужно мне твоё союзничество или какая-то там помощь, когда ты на всё плевать хотел с высокой колокольни! Зачем тебе кому-то помогать? Тебе проще выжать из меня остатки средств, пока я не умер! — Нет! — рявкнул Альфред и почему-то прикусил язык, не договорив: «Мне насрать, умрешь ты или нет!» — Неужто это твоя самая большая неудача в жизни — будучи великой империей, упасть в ноги своей бывшей колонии? В ответ Англия надменно вскинул подбородок и, с вызовом усмехнувшись, быстро прошагал к своему столу. Напряженные плечи ссутулились, когда он снова взял в руки документы. И, прежде чем Альфред успел понять, зачем британец шелестит бумагой, в его лицо неожиданно прилетел бумажный ком. От следующего неприятного броска он уже уклонился. — Катись!! К чертовой!! Матери!! — кричал Артур, комкая один листок за другим. Америка чуть не засмеялся. — Да ты просто слишком гордый, чтобы просить о помощи того, кого не ставил раньше ни во что! Тебе стрёмно, потому что это я! Я, а не кто-то другой! — хотя бумажки не наносили никакого вреда, Альфред рефлекторно уворачивался от тех, что летели в лицо. — Не говори, что ты забыл, как ломал когти, пытаясь удержать меня в своей никчемной власти! — ЗАТКНИСЬ! — крикнул Англия, его лицо исказил нешуточный гнев. — Ты просто до сих пор не можешь простить мне мою независимость, верно?! — Причём! Тут! Это?! — бросая новые комья бумаги, орал Англия в ответ. Ему было всё равно, что попадалось под руку: чистые листы, записки или черновые обрывки, или же важные документы. — Я уже давно забыл обо всём! Почему ты с этим никак не смиришься?! — Я? — Джонс от удивления аж поперхнулся, отбивая ладонью очередную бумажку, которая полетела чётко в сторону британца, но тот уклонился и послал новый комок ему в лоб. — Мне-то как раз плевать! — Тогда почему ты сам не смиришься со своей независимостью?! Альфред замер с окаменевшим лицом. — Потому что ты до сих пор смотришь на меня таким взглядом, как будто хочешь вернуть прошлое! Как будто я всё ещё твой младший брат! Признай уже, Англия! Всё потому, что это я! Я, который наплевал на тебя! Ты уже не та великая держава, которая внушала мне уважение. Теперь ты мне просто больше не нужен. — И после таких речей ты говоришь, что делаешь всё, что можешь? — с усмешкой вставил Англия. — Как же много ты сделал! — Я сделал предостаточно! — напирал Альфред. — Да ни черта ты не помог! За всё я тебе отплатил деньгами! И даже эта твоя помощь не даёт и мизерной возможности победить Германию!!! — Как будто бы ты вёл себя иначе на моем месте! — подняв с пола комок, Альфред вложил в бросок всю свою злость. — Но я этого хотя бы не отрицаю!! — когда Англия увернулся от прямого попадания в голову, бумажка с громким стуком отскочила от окна. Не долго думая, британец послал комок в ответ. — Ты игнорируешь мои слова! Ты до сих пор видишь во мне лишь своего младшего брата, свою колонию! Упущенную собственность! Твои люди нуждаются во мне, но по-прежнему не ставят ни во что! Не думай, что я этого не вижу! — Ты мне больше не брат, не обольщайся! — рявкнул Англия, хватая и бросая в Джонса чернильное перо. Его голос стал тише, но свирепее, будто он на полном серьёзе готов был убить собеседника. — Я потерял своего брата четвертого июля тысяча семьсот семьдесят шестого года! Я не знаю, кто ты такой, Америка! И я не хочу тебя знать!!! — И после этого ты удивляешься, почему я не хочу воевать за тебя, — рассмеявшись, сказал на это Альфред, подбирая отскочившее от стены перо. — Да я не прошу тебя любить мою страну или стать снова моей собственностью, чёрт подери! Мне не важно, как ты ко мне относишься! — орал британец, и теперь его грубый тон ощутимо заглушала обида. — Я лучше, чем кто-либо, понимаю, каково твое отношение. Альфред молчал, стараясь дышать глубже и не сломать перо, которое сжимал в кулаке. — Ты думаешь, что моя несгибаемость в вопросе помощи и моё… то есть, наше недопонимание друг друга — это все из-за моей обиды на твою независимость? — Англия болезненно прикрыл глаза и покачал головой. — Ты такой дурак, Америка, ей-богу. — Он чуть не застонал. — Завтра я могу потерять всё: территорию, людей, свой дом, даже своё имя. Я в отчаянии стою на самом краю, и ты думаешь, что в этом состоянии я могу претендовать на твою бесценную независимость и пытаться присоединить тебя к себе обратно?! Уж такого завуалированного оскорбления я от тебя не ожидал! Альфред не заметил, как Англия оказался совсем близко, пока говорил, поэтому, когда британец выхватил чернильное перо из его пальцев, он чуть не вздрогнул. — Именно свободу я люблю в тебе больше всего, Америка. Весь воздух в комнате заледенел и застыл после этих слов. Альфред даже не подумал скрыть свой шок, однако Англия не видел его лица. Вернувшись к столу, британец поднял несколько скомканных бумажек и попытался вернуть им первозданный вид. Его взгляд смягчался, когда он узнавал в них документы на отправку провизии. — Я умираю, — спокойно сказал Англия, слегка нахмурившись. — Я знаю, что меня ждёт, поэтому мне остается только биться до последнего. Будь я проклят, если Германия надеется на лёгкую победу. Ему придется очень постараться, чтобы отбить у меня мою территорию. Он замолчал, и когда тишина затянулась, Альфред практически решился шагнуть к двери. Он чувствовал себя здесь слишком уязвимым, расшатанным, как будто душу вдруг оголили. Его трясло, и дрожь никак не уменьшалась. Да что же это с ним происходило? — Не стоит путать, — сказал вдруг Англия, разворачиваясь от стола, — я просил не о любой дурацкой помощи, а о серьёзной. Это не зависит от того, у кого я стал бы её просить. Запомни это. — Он искоса глянул на Альфреда. — Прошлое это прошлое, мы уже ничего не сможем с ним поделать. И у меня было предостаточно времени, чтобы сесть и без пристрастия всё обдумать. Да, ты был частью империи. Ты был очень важной частью. Но, знаешь, когда-то и я был частью могучей державы, от которой потом отделился. Я тоже сражался за свою независимость, отстаивая то, что принадлежит только мне. И сейчас я вновь пытаюсь защитить это… Я прекрасно понимаю твои чувства, поэтому смирился с твоей ненавистью и живу дальше. Мне теперь действительно всё равно. Англия вновь попытался расправить залатанную форму, но только сделал хуже. Альфред всё больше хмурился от его слов. — Оглядываться назад, когда мы оба должны двигаться вперед… Америка, ты понимаешь, что это открыто оскорбляет мою страну и не делает чести твоей? — Хватит! — Альфред резко повысил тон. — Хватит говорить мне моими же словами! «Двигаться дальше»? С каких пор ты в это веришь?! Ты вечно несешь одну и ту же брехню! — Ну вот, снова обзываешься, — складывая руки на груди, устало прокомментировал Англия. — Теперь понятно, зачем ты пришёл. — Я не собирался приходить сюда вообще!! — Ну, тогда почему же ты здесь?! — голос Англии резко сорвался на крик. — Я… — Альфред нервно запнулся. — Почему, — цедил сквозь зубы Англия, — ты ещё здесь? Если ты так ненавидишь британцев, и у тебя нет ни малейшего желания помогать мне, что ты вообще здесь делаешь, Америка?! — прежде чем Альфред успел что-либо сказать, он тихо, но едко добавил: — Уходи. — Я… — Уезжай домой! — Хватит мне указывать! — Джонс едва подавил желание смести всё со стола, вместо этого он крутанул глобус с такой силой, что тот вполне мог никогда больше не остановиться. — Хватит говорить мне, что я могу и чего не могу! Не надо делать вид, будто я и пальцем не пошевелил, когда узнал о войне! Хватит врать, что я не помогал тебе, тогда как я делал всё, что в моих силах!!! И лишь потому, что тебе не хватало этого, ты решил, что я обязан пренебречь мнением народа и тоже вступить в войну!! И не надо притворяться, будто то, что произошло между нами в прошлом, не имеет для тебя абсолютно никакого значения! — Ты мне больше не брат, — мягко обрывая вспыльчивую его речь, повторил Англия. — Ты. Мне. Не брат. Я уже давно не считаю тебя им ни в какой степени. Ты для меня никто. Ты всего лишь маленький, упрямый, зазнавшийся, неуклюжий юнец. — Заткнись! — закричал Альфред, зажмурившись. — Заткнись! Заткнись!!! ЗАТКНИСЬ, МАТЬ ТВОЮ!!! — его вдруг захлестнуло совершенно неуместное, сильное желание заплакать. И это было глупо, ведь ему было всё равно. Абсолютно всё равно. — Где же твое «если Англия выстоит, мы в стороне не останемся»? — Хватит бросаться цитатами моего Президента! — дрогнувшим голосом бросил Джонс. — Ты тут говоришь о помощи, о поддержке, — с нажимом продолжил Артур, — а на самом деле твой президент сказал, что хочет просто нажиться на бедах других. В первую очередь как раз на мне. — Хватит…! — Ты предложил мне партию эсминцев в обмен на девяносто девять лет пользования моими военными базами на Карибах. Но когда я подписал соглашение, что мне пришло?! Груда разваливающегося металлолома, не способного даже держаться на плаву! И это ты называешь «делаю, что могу»? Это твоя символическая плата за нейтралитет, Америка?! — Да я…! — Ты уже забыл, как отказал мне в международном кредите, который мне пришлось брать у Бельгии, только потому, что не верил, что я могу оказаться без денег? — Как ты можешь оказаться без денег, если Великобритания это экономическая жила со множеством инвестиций?! Если бы ты прекратил инвестировать и продал часть акции хотя бы в одном из моих банков, ты бы обогатился перед войной вдесятеро! — Пошел ты.! — надменно выплюнул Англия. — Ты ВСЕГДА говоришь, что я делаю что-то не так! Ты просто-напросто не воспринимаешь меня серьёзно! Хватит смотреть на меня, как на ребёнка! — Ты пока не сделал ничерта такого, чтобы я перестал тебя им считать! — гневно перебил Англия. — Я не знаю, понимаешь ли ты сам намерения своего правительства, но знай, что пока ты наживаешься на моих слабостях, я тут сражаюсь за собственную жизнь! Альфред выдохнул, покачав головой, чувствуя, как внутри всё бурлит от гнева и как щиплет глаза. Он хотел что-нибудь ударить, сломать или бросить об стену. Он уже совершенно не понимал, какая идиотская причина дернула вообще подумать о разговоре с Англией. И почему ни ноги, ни рассудок не хотели подчиняться воле разума и выйти за дверь, навсегда захлопнув её за собой. — Ради тебя я поменял свои законы! Чего ты от меня ещё хочешь, Англия?! Это ведь не моя война! — Это Мировая Война, и она касается всех! Джонс только сейчас подумал о том, что в здании Уайтхолла они вовсе не одни, и искренне надеялся, что никто не зайдет, интересуясь, почему стоят такие крики, и не нарушит их натянутую до предела, жёсткую нить диалога. Он чувствовал, как вслед за бешеным стуком сердца распирает рёбра под рубашкой, и как трудно дышать. Альфред больше всего желал уйти отсюда, но не так, не сейчас. — Ты присылал мне помощь по факту. Но этого либо не хватало, либо приходило слишком поздно. К тому же с прикрепленным расчетным чеком. — Ну, а как же!.. — Я знаю, — горько усмехнувшись, оборвал его Англия. — Знаю, потому что у самого было множество союзников, которых я использовал себе на выгоду… Похоже, всё в мире возвращается. А теперь, как ты выразился, великая империя вынуждена лизать пятки самой молодой нации в мире. Однако моё негодования этому факту никак не связано с нашими прошлыми отношениями. — Тихий голос вдруг окреп, и Англия заговорил жёстко, не желая показать свою слабость. — Причина тут, скорее, в твоём упрямом и эгоистичном желании бесправно нажиться на моём и без того шатком положении. Тут уж неважно, я это или какая-то ещё страна, это как удар в спину. — Англия, — начал Альфред, и тоска, которую он слышал в собственном голосе, звучала странно. — И ты не стал бы извиняться. Это в принципе понятно. Ведь для тебя это просто очередной поворот в экономике, и моя смерть тут как постфактум. — Не говори так, — Джонс не удержал дрожи в голосе. — В конце концов, есть ленд-лиз… — Ленд-лиз, — Англия невесело рассмеялся. — С ним британцы могут надеяться поесть хотя бы что-то помимо сгоревших покрышек. — Но… — Альфред осекся, дышать почему-то стало больно. — Знаешь, я просил не о такой помощи. А твой, — Англия вскинул в негодовании бровь, — президент, по-моему, вообще не собирается принимать ответственных решений. Или влиять на мнение людей. Я, как никто другой, понимаю, почему твой народ не хочет воевать и почему твой конгресс не станет отдавать этому предпочтения тоже… Но просто я… Джонса окатило ледяной волной, когда он услышал откровенную дрожь в голосе Англии. Британец тут же умолк и резко отвернулся к окну, но, глядя на его лицо в отражении, Альфред видел, как с него исчезла гордость и решимость. Теперь он хочет надавить на совесть. Джонс отвернулся, он не хотел видеть это лицо. Он хочет, чтобы я купился, как в прошлый раз, а потом будет снова попирать ногами всё, что я для него сделаю. Именно так. Англия не может умереть, он просто всегда хорошо умел притворяться. Даже если он действительно говорит правду, Альфред просто не хотел верить его словам. — Ты не можешь и дальше вмешиваться в дела Европы или выходить из них, когда тебе заблагорассудится. Это всё равно не будет длиться вечно. — Американцы отзываются о международной политике с таким же отвращением, с каким в викторианскую эпоху говорили о сексе. — Шутка прозвучала почти смешно, но Англия, как и прежде, не повёл и бровью. Впрочем, Альфреду тоже было не до смеха. — Я говорю серьёзно, Америка. — Я тоже, — парировал Джонс, вздохнув. — Я не готов вступать во взаимоотношения с миром тем образом, какой ты видишь. — Ты живешь в общем социальном мире, здесь не получится быть одному. — Мой народ не станет драться, Англия, — наконец, впервые за разговор Альфред разорвал зрительный контакт. Он знал, что всё так и было, знал, что Англия умирал. Это подтвердил бы любой зрячий, однако всё это время Альфред думал, что подобное невозможно. Невозможно, чтобы этому сильному, горделивому и упрямому старику угрожала опасность исчезнуть. Опасность остаться без денег или без еды. Но люди его действительно умирали от голода, Альфред это видел. Однако сделать он ничего не мог, и ничтожная его часть нашептывала, что Англия всего-навсего им манипулировал. Америка смотрел в сторону, до боли кусая губу. Его до сих пор разрывало на части, бросало то к одному решению, то к другому, при этом он продолжал настойчиво твердить себе, что ему всё равно, что это не имеет значения. Покуда его люди в безопасности, ничто не имеет значения. — Я долго не задержусь, — сказал Альфред, все ещё буравя взглядом пол. — Президент сказал мне приехать и осмотреться. — Понятно, — голос Англии звучал словно издалека, за пару сотен метров, но при этом он стоял так близко. — Ходи, смотри, думаю, тебе и без экскурсовода хватит впечатлений для того, чтобы отчитаться перед своим президентом. — Он зашелестел чем-то на столе. — Можешь лететь домой хоть сегодня, я тебя не держу. — Англия, — начал Альфред, утрачивая напускную смелость, и вдруг в голове что-то щелкнуло. — Я хочу помочь тебе! — и в ту секунду, как прозвучали эти слова, он осознал, что только это было правдой, он не мог больше лгать, он правда хотел помочь. — Я хочу помочь, но, пойми… Я не хочу… Англия внезапно встал, быстро собрал дрожащими руками документы и так же резко направился к выходу, проходя мимо собеседника и даже не взглянув на него. Джонс в оцепенении наблюдал за тем, как Англия с грохотом распахнул дверь и шагнул наружу. Он крепко сжал ручку двери и, снова повернувшись к Альфреду, буквально на мгновение позволил себе посмотреть на него таким взглядом, какого Альфред не хотел бы видеть никогда в жизни. У него не хватило бы слов, чтобы описать этот взгляд. Он не смог бы измерить его силу. И совершенно точно он не мог справиться с ощущением, что от одного единственного взгляда его буквально вывернуло наизнанку. Тишину комнаты разорвало громоподобным хлопком двери, и это без сомнения означало, что разговор с Англией окончен.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — Уайтхолл — название улицы, где находится британский парламент, а также само здание правительства Соединенного Королевства Великобритании. Это название сохранилось после стоявшего там Дворца Уайтхолла, вокруг которого в свое время строились правительственные дома, но который сгорел в 1698 году. [от переводчика: Уайтхолл (White Hall) дословно переводится как «белый зал», но, будучи именем собственным, произносится созвучно с английским. В наши дни некоторые развлекательные структуры России используют слово «уайтхолл» в качестве обозначения больших и просторных строений, как например банкетного зала, отеля или элитной фото-студии, хотя в их случае это имеет совсем другое значение]. — Черчилль фанатично призывал Рузвельта принимать решения, не основываясь на мнении американского народа. Он заверял, что, если президент оценит ситуацию трезво, а не относительно «взглядов мирно живущих», это даст Англии шанс выжить. Даже когда был введён новый закон о ленд-лизе, что поднимало причастность США к войне на внушительный уровень, многими международными посольствами было отмечено, что это нельзя расценить как серьёзную поддержку. Вновь и вновь Америка пыталась дать понять британцам, что американское правительство живёт совсем по другим стандартам (отчасти из-за политики международной изоляции, отчасти из-за принципа разделения власти). Черчилль, у которого мать была американкой, любил повторять, что он имеет полное представление о том, как устроена политическая система США, но правда в том, что ни он, ни его приближенные на самом деле этого не знали. Правила конгресса сильно отличаются от парламентской системы Великобритании, где исполнительная и законодательная власти имеют одни и те же лица. Уинант тоже пытался привнести ясность, говоря, что Рузвельт не имеет власти над конгрессом, как Черчилль имеет над парламентом, и что, согласно конституции США, объявление войны зависит не от президента, а от заседания конгресса (члены которого в тот момент находились в полном безразличии к войне). — Канадский дипломат Чарльз Ричи в свое время писал: «Англичане вполне могли бы проглотить свою гордость перед американцами, но в итоге она застрянет в их глотках». — Рузвельт был крайне невосприимчив к войне частично потому, что в конгрессе Белого Дома преобладал антивоенный и анти-британский настрой, а частично от недооценки ситуации Европы. И в то же время винить Рузвельта не за что. Англичане, в отличие от американцев, были более приближены к европейским странам, и всё равно в 1930-х годах оставались в нейтрале очень долгое время, не взирая на то, что Гитлер активно хозяйничал по соседству. Как Артур и говорил в этой главе, Правительство Чемберлена не выказало никаких действий чтобы сдержать распространение нацистов в Европе. — Когда Германия захватила Францию, президент Рузвельт выступил с речью, в которой обещал «предоставить Англии любую помощь, кроме войны». Он говорил: «Если Англия выстоит, то мы в стороне не останемся». Для американцев это могло звучать как угодно положительно, но для англичан это скорее служило смертным приговором. Даже последовавший ленд-лиз не изменил их мнения. — Ярким примером «помощи» от Америки был тот самый «Договор Гента» об обмене эсминцев на базы. Для Англии это было менее чем выгодное соглашение, и британцы не скрывали своего возмущения в разговорах с представителями США. — В ноябре 1939 года Рузвельт сумел убедить неуступчивых членов конгресса внести поправки в «Закон о Нейтралитете», согласно которым Англии давалось полное право на пользование военными ресурсами США. Однако британцы должны были заплатить за всё в долларах (по курсу на момент получения запроса) и вывозить приобретения обязаны были на своих собственных судах. Вследствие этого Великобритания в течение первого года войны лишилась практически всех денег и всех золотых фондов. Чтобы иметь возможность обороняться и снабжать армию, британское казначейство вынуждено было обратиться к правительству Бельгии, находящемуся в Лондоне. Ситуация была настолько плачевной, что министр финансов выдвинул предложение сделать отдельный кабинет для рассмотрения реквизиции британского народа: люди готовы были отдавать любые золотые украшения, даже свои обручальные кольца. Но Черчилль ответил на это отказом. «Мы не можем устыдить себя ещё сильнее, — говорил он. — Это Америка должна стыдиться!» — Правительство США не имело никаких намерений извиняться за откровенное вытягивание денег из Великобритании во время войны. Рузвельт, как и все в его кругу, верили в то, что получение англичанами хоть какой-то помощи — без убытков для Америки — уже должно было быть достаточно. «Мы хотим избежать риска и любой опасности, поэтому стремимся заключать выгодные сделки», — говорил президент. — Правительство считало своим долгом убедить жителей США в том, что «хитрые, коварные британцы пытаются втянуть США в ненужную европейскую войну (отражение того самого внутреннего голоса у Альфреда). Правительство не упоминало, что США получает от этих «хитрых и коварных людей» больше денег, чем рассчитывала. — Говоря «Я тоже когда-то был частью великой империи», Англия ссылается на «Римское завоевание Британии». Хотя вообще Британские Острова не единожды подвергались попыткам завоевания извне.