Ночь утонувших звуков

Альфред долго стоял на месте и не сводил глаз с захлопнувшейся двери, будто ждал, что она вот-вот распахнётся снова. Однако, никто не приходил, даже люди с этажа, которых вроде бы должны были потревожить крики, либо оставались равнодушны, либо решили не лезть не в своё дело. Джонс слушал тишину и постепенно понимал, что остался совершенно один. Снова. Хотя так было даже лучше, ведь Америка привык быть один. Одернув воротник куртки, Джонс рванулся к окну, больно прикусив губу, едва сдерживаясь от крика. Гнев, правда, быстро улетучился, оставив место расшатывающей усталости. — Как же я ненавижу это место, — прошептал Альфред, пытаясь не ударить кулаком в раму, потому что знал, что со своей неимоверной силой вышибет всё окно к чертям. Германия и так постарался на славу, ни к чему было вносить ещё и свою лепту. Джонса очень скоро утомил вид из окна, и, чтобы не разозлиться сильнее, он отвернулся и зажмурился. Альфред не помнил, как подался вперёд и опёрся на рабочий стол Англии, он лишь старался не думать ни о чём. Разгоряченный пульс мучительно бился в виски, отчего голова начинала болеть, и даже прижатая ко лбу холодная ладонь не приносила облегчения. Разум как будто находился на пике невообразимого прозрения, и всё вокруг кричало, чтобы Джонс сосредоточился, настроился на волну, узрел наконец истину. Нет, Альфреда не интересовала эта истина. Сжимая руками край стола, он настойчиво отгонял любые мысли. Он не хотел ничего видеть и ничего знать. Напряженно ссутулившись, Джонс распахнул глаза и уставился на поверхность стола. В поле зрения тут же попали разбросанные комки бумаги, которые Англия не так давно швырял в него, и Альфред с растущим любопытством дотянулся до одной из них, чтобы расправить. Хотя он понял с первой секунды, что вернуть документу первозданный вид уже не получится, пальцы будто двигались сами. Попытка стоила того. Даже если всё разваливалось, попытка всегда стоила того. Альфреду почти удалось распутать плотный бумажный узел, и тут он понял, что рвёт его на середине каких-то строчек. С усталым вздохом Джонс кинул комок обратно на стол и заходил по комнате взад-вперёд, то и дело наклоняясь, чтобы подобрать другие комки и бросить их на стол. Альфред снова и снова пытался расправить их, держа бумагу аккуратнее, двигая пальцами более бережно, и снова листок расходился на неровные части, но Альфред не сдавался. Он не смел вчитываться в слова, чувствуя, как от одной мысли о военных договорных записях болезненно сводит живот. Джонс тщетно пытался отвлечься, чувствуя себя на грани уныния, почти истерики. Его руки дрожали не переставая, а внимание прыгало от одного предмета к другому, лишь бы не слышать голос Англии, который до сих пор звучал в ушах. Альфред с досадой бросил очередной листок бумаги и попытался восстановить дыхание, оглядывая интерьер. Глаза блуждали вдоль всё тех же полок с книгами, пока не остановились и не уцепились за глобус, за бежевое пятно материка Северной Америки на нём, которое будто подзывало к себе. Звало вернуться домой. Руки Джонса сжались в кулаки, и он еле поборол новый порыв ударить что-нибудь. Англия ведь отправил его домой. Прогнал, полный решимости, будто на самом деле не нуждался ни в каких союзниках. — Я для него никто, — пробормотал Альфред. Было ясно, что Англии нужен простой росчерк пера под словом «война», а не сам подписчик. — Он ведь даже не назвал меня по имени. Невесело усмехнувшись, Джонс прикрыл глаза и ненадолго задержал дыхание. — Англия, — шёпотом выдохнул он. Кажется, им обоим не дано было называть друг друга по имени. — Пора домой. Сделаю ему одолжение. Альфред не с первого раза попал руками в карманы брюк. Он был разбит морально и зол на всё, что перед собой видел, даже на собственную дрожь в пальцах. Стоя неподвижно, он несколько секунд изучал невзрачные линии на полу, затем сорвался с места и выбежал за дверь, намереваясь покинуть здание, прежде чем какая-либо сумасшедшая идея или постороннее вмешательство могли бы его остановить. Альфред не мог больше здесь оставаться. Зачем, если двери Лондона сегодня для него захлопнулись?

* * *

Альфред подозревал, что Уинант и без рассказа догадался, насколько плохо прошла беседа с Англией. Если конечно «сэр Кёрклэнд» сам не обмолвился парой грубых слов по поводу этого со своими, из-за чего слух дошел и до американского посла. Но так или иначе, Уинант покорно молчал, и Альфред мог лишь по достоинству оценить его тактичность и профессионализм. Посол никогда не лез к державе с лишними расспросами, и, пусть он тихо осуждал действия Америки, он никогда не выказывал своих эмоций прямо. Джонса это устраивало. Лучше посидеть в напряженном молчании пару дней, чем выяснять, кто прав, кто виноват. Альфред большую часть времени всё равно проводил возле окна, рассматривая город, представляя, как сейчас хорошо дома, а не здесь, в опустошённой разрушенной стране. Это всего лишь вопрос времени… Прижавшись лбом к окну, Альфред протяжно вздохнул. Оставаться в Лондоне больше не имело смысла, раз разговор с Англией закончился конфликтом. Нужно было уехать. Всё равно Уинант лишь использовал его, надеясь на перемену во мнении народа, что было тем более тщетно. С каждым днём Альфред только больше терял родную связь и прирастал к чужой почве. Так было со всеми странами, кто слишком долго находился вдали от своей территории. Джонс жаждал поскорее вернуться домой, где не надо сидеть в темноте каждую ночь в ожидании нелёгкой участи, где население не подвергалось опасности взрывов, и каждый спал спокойно, не боясь за своих детей, братьев, мужей и жён. Где не было голодных умирающих людей, отстаивающих в бесконечной очереди за пропитанием, одеждой или единственной промокшей пачкой сигарет. Чёрт, Альфред сам бы отдал сейчас что угодно за сигарету, которые у него давно кончились. Джонс был совершенно оторван от мира, к которому принадлежал, и ненавидел это ощущение. Он не злился, он говорил себе, что дело вовсе не в войне, тем более не в Англии. Что это просто стресс, ничего более, и что на самом деле ему по-прежнему всё равно. Британская империя не вызывала в нём ничего, кроме желания забиться в угол, свернуться в комок и переждать этот кошмар подальше ото всех. Если англичане не имели смелости ослабить своё самолюбие и прямо попросить США о помощи, а не высокомерно намекать о давнем должке, то с какого перепугу он, Альфред, должен был под них подстраиваться? Тем более, если Англия не нуждался в нём самом, а только в его ресурсах и деньгах. Он сказал ему идти домой, так пусть теперь подавится! — Дом, — едва слышно прошептал Америка, слыша, как капли дождя барабанят в стекло, будто в насмешку над его мыслями. Он вполне мог бы всё забыть и притвориться, что никогда не был здесь, что всё это происходит не с ним. Америка, я не собираюсь умолять тебя о помощи… Все слова в итоге оказались пустой тратой времени. Альфред зажмурился, сильнее вжимаясь лбом в холодную поверхность стекла. Капли дождя стекали в миллиметре от лица, из-за чего Альфреду казалось, будто вода бежит прямо по щекам. Дом. В дверь постучали, и после короткого ожидания Уинант тихо прошёл на порог. В комнате заметно потемнело из-за туч, однако в сумерках посол безошибочно разглядел задумчивую фигуру Альфреда у окна. — Есть известия от президента? — спросил Джонс вместо приветствия, оглядываясь на посла и пытаясь улыбнуться. Уинант отрицательно покачал головой. Он нёс подмышкой большую кипу бумаг, очевидно, снова взял работу на вечер. — Даже телеграф? — уточнил Альфред и получил тот же ответ. Вздохнув, он отвернулся обратно к окну, а посол, больше не глядя на державу, углубился в изучение документов. Неделя за неделей президент поддерживал с ними связь всё реже, практически не звонил, а почта за всё время их пребывания в Лондоне ещё не приходила. От этого Альфреду чудилось, что Вашингтон стал от него ещё дальше. Какие могли быть причины такой игры в молчанку? Где гарантии, что о них не забыли в Белом Доме? Хотя, подобные догмы даже Альфреду казались детскими. Можно было написать письмо первой леди, однако Альфред понимал, что открытка с пожеланием «Всего наилучшего из Лондона», учитывая, что она, скорее всего, даже не дойдёт, была не самой удачной идеей. Нет, он не станет писать никому. — Наверное, корабль с почтой опять не дошёл, — буднично предположил Джонс, и Уинант замер над документами. — Да, — после паузы ответил он, и это прозвучало не как ответ, а как мучительная скорбь по погибающим морякам и по самой ситуации. Альфред промолчал. Тревожиться за страну, которая послала его куда подальше, он уже точно не станет. Англия не был в бедствии, он был просто упрямым ослом, ищущим повода устыдить страну-соседа, бывшую когда-то его колонией. На эти трюки западёт лишь суеверный подхалим, а Альфред давно распрощался с покорностью и не собирался второй раз попадать под чужой контроль. Если его кто и контролировал, так это конгресс и народ, сам Джонс был не более чем олицетворением их решений. И в данный момент он застрял между категоричной позицией верхушки с её отказом от вовлечения в военный конфликт, и целеустремленным желанием людей бросить все силы, чтобы помочь британцам. Никто никогда прямо не спрашивал, сколько влияния имеет Альфред у себя на родине, а, если бы спросили, то узнали, что немного. Джонс мог защищать и оберегать мнение людей, но не более того. Дождь никак не утихал. Рассматривая бегущие капли с обратной стороны стекла, Альфред внезапно задумался, как появляется дождь: как эта вода рождается из ниоткуда высоко в небе, где нет ни людей, ни криков, ни бомб. Джонс захотел вдруг оказаться где-нибудь там, где-нибудь высоко, чтобы было видно одни звёзды, которые можно бесконечно считать и не думать больше ни о чём. Альфред скучал по звёздам. Почти так же, как по дому. — Почта точно не приходила? — спросил он, зная, что вопрос, скорее, прозвучал отчаянно, чем заинтересованно. В окне Джонс видел, как собственное отражение в негодовании хмурится. Уинант зажёг свечку у него за спиной, и стало заметно, как вечерний Лондон постепенно проваливается в дождливую ночь. — Пришла только газета, если тебе интересно, — отозвался посол, бегло указав в дальний угол гостиной. Альфред молча поднялся, давно уже отвыкнув от чтения газет, если вообще не от повседневных дел. Последние два дня он провел в особенно глубоком самокопании, взвешивая и расставляя факты, оценивая мнимые и реальные возможности, и просто не было сил вникать во что-то извне. Джонс подхватил газету с тумбы и, сбросив ботинки, забрался в кресло с ногами. Открыв первый разворот, Америка обхватил руками колени и с энтузиазмом принялся за чтение. Практически ни одна статья не обошлась без упоминания имени Уинанта, и Альфред этому не удивился. Большая часть написанного была посвящена войне: комментарии, рассказы, реальные потери и поминки погибших. Боль, унижение, голод. Смерть. Что ещё можно было ожидать от прессы Лондона? Устало вздохнув и устроившись в кресле поудобнее, Альфред продолжил чтение, так как не знал, что ещё можно делать в оставшиеся несколько часов. Вдруг он прыснул, почти рассмеялся и закашлялся. Оторвавшись от работы, Уинант обеспокоенно взглянул на державу, однако в следующую секунду видел перед глазами лишь страницу газеты, которой Альфред настойчиво тыкал ему в лицо. — Они. Меня. Ненавидят! — запинаясь воскликнул Джонс, его звенящий голос рассыпался от эмоций. В них слышалось больше боли, чем гнева. Уинант озадачено нахмурился в ответ, и Альфред затараторил громче: — Они! Они ставят меня на один уровень с Италией! С Италией! Эта страна в составе Оси! Это их враг! — Альфред… — растеряно начал посол, поднимаясь и осторожно хватая державу за плечо, чтобы успокоить, хотя не до конца понимал, о чём идёт речь. — Они меня ненавидят! — перебивая, крикнул Джонс, размахивая перед лицом посла газетой. — Кто ненавидит? — переспросил Уинант, не в силах прочитать ни строчки на скомканной тонкой бумаге. — Все они!!! Британцы! Король! ВСЕ! — Альфред всё больше злился как на свой истеричный тон, так и на нелепую статью. Он чувствовал, как дрожат руки, поэтому сомневался, что Уинанту удастся разобрать текст. — Газетчики… Они устроили соц опрос, где спрашивали британцев о том, какой стране они симпатизируют, — пояснил Джонс и перевел дыхание. — И что же вышло? — спросил Уинант, всё ещё пытаясь прочесть то, что красовалось на смятой странице. — Что вышло?! Я последний в списке! — крикнул Альфред, резко махнув газетой, будто собирался кинуть её на пол, но вместо этого сильнее сжал в кулаке. Сложив руки на груди, он стремительно зашагал по комнате, потом вновь встал у окна, за которым уже практически не было видно города. — Они относятся ко мне точно так же, как к союзнику нацистов! — Джонс бросил газету в мусорную корзину, которую тут же пнул, так, что она откатилась к ногам Уинанта. Последним из уст Альфреда вырывалось грязное ругательство, прежде чем он окончательно затих и устремил свой негодующий взор за окно. Из-за света свечи отражение в окне стало чётче. Злобное выражение лица напротив казалось Джонсу незнакомым, постаревшим и осунувшимся. — Ты их винишь? — спросил посол после долгой паузы. — Я… — Альфред запнулся, потеряв мысль. — Или ты хочешь, чтобы Великобритания тебя боготворила? — добавил Уинант, пытаясь успеть высказаться раньше, чем его снова перебьют. — Неужто тебе проще ненавидеть «их», потому что они ненавидят тебя? Альфред молчал, прислонившись лбом к прохладному стеклу и буравя своё отражение взглядом. Меньше всего ему хотелось снова говорить с послом о том, что заставляло слишком глубоко копать в прошлое. Он ненавидел саму мысль, чтобы снова смотреть в собственные прорехи и изъяны, которые едва хватало воли, чтобы забыть. — Слушай, — обратился Альфред, отступая от окна, — зачем я здесь самом деле? — Здесь… — Ты ведь меня просто используешь, — перебил Альфред. В его словах не было ни злости, ни тени осуждения, однако сам он чувствовал, как хочет обороняться, как в душе вырастают стены отчуждения, с которыми ему становилось легче говорить и думать. Развернувшись, Джонс уверенно встретил взгляд собеседника. — Ты ведь надеялся, что мое присутствие скрасит общественное мнение. Уинант не отвечал, поэтому Альфред продолжил. — Я есть воплощение своего народа, а не они меня. Я не могу изменить их, это могут только они сами. Так что ты знаешь, что ничего не выйдет. И раз от меня нет реального толку, зачем я здесь? Я не смогу изменить ход войны, как и не смогу поменять мнение конгресса. У меня меньше власти над собственными людьми, чем даже у тебя. На несколько минут оба снова впали в молчание. — Альфред, — со вздохом начал Уинант. — Я тебе тут не нужен, — констатировал Америка. — Тогда кого ты сейчас обманываешь? — Я никого не обманываю, — спокойно отозвался Альфред. — Истина в том, что я нейтрален и хочу таковым остаться. — Альфред… — голос посла ещё более смягчился. — Зачем ты отрицаешь правду? Америка чуть не закатил глаза, покачав головой. — Ничего я не отрицаю. Я знаю, как ты беспокоишься и хочешь помочь британцам, но я хочу другого. Я хочу… Джонс попытался сформулировать мысль, но внезапно понял, что не знает, что говорить дальше. А знал ли он, чего вообще хочет? — Я… Я просто… Шли томительные секунды молчания, но ни один из них не делал попытки продолжить диалог. Альфред ощущал каменное напряжение в плечах, которое уже давно не проходило. — Я не хочу и не смогу принять чужую позицию. Я нейтрален… И знаю, что не имею права осуждать Англию за ненависть ко мне. Но мне всё равно эта ненависть неприятна… — Съёжившись, Джонс прижал ладонь к шее сбоку, чувствуя, как вибрируют голосовые связки и как шевелится трахея при дыхании. — Я не собираюсь помогать какой-то стране за океаном, с которой не контактировал на протяжении столетий. Неужели им так трудно понять, что я просто не хочу рисковать жизнями своих людей? — Всё не так просто, как ты думаешь, Альфред, — по-прежнему мягко отозвался посол. Джонс разочарованно вздохнул и отвернулся, опуская руку. Во время таких разговоров он хотел испариться и почти задыхался от неспособности говорить. В Вашингтоне он мог болтать без перерыва, не стесняясь своего бытового красноречия, тогда как в Лондоне становился каким-то зажатым и не мог выразить и половины своих мыслей. Сейчас все эти мысли были для Джонса непонятны, и он не был уверен, что сможет вынести ту правду, которая лежала в их основе. Альфред моментами осознавал правоту Уинанта и Англии, и, чем больше думал об этом, тем больше содрогались стены его уверенности. Он не хотел меняться. Даже если это значило идти против всего, на чём свет стоит, или даже против самого себя, правда того не стоит. Однако, ещё Джонс понимал, всё уже не могло быть таким, как раньше. Он просто не был готов ни к мысли, ни к осознанию, ни к ответственности. Ни к войне. — Я бы отдал сейчас всё, чтобы вернуть время и остаться дома… и не соглашаться на эту поездку, — тихо проговорил Альфред, по-прежнему не открывая глаз, не желая знать, как выглядит лицо посла в этот момент. — Если даже Англия не в состоянии просить о помощи и просто отослал меня домой, то за каким чёртом я ещё сижу здесь? Британцам давно уже пора оставить меня в покое, а не пытаться обвинять или давить на жалость. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Почему всем так надо, чтобы я был здесь? Чего все ждут?.. Эта война… она никогда не была и не будет заботой США!! — Всё не так просто, как ты думаешь, Альфред, — повторил посол по-прежнему ласковым тоном, который выжигал Джонсу душу. — Но я же блин…! — воскликнул он и осёкся. Его руки тряслись всё сильнее, сердце судорожно колотилось, не давая восстановить дыхание. — Я знаю. Знаю, что всё не так просто. Да, эта война меня заботит, потому что в конце концов не все американцы равнодушны. Но мой народ… они просто не хотят видеть, как умирают их близкие. Поэтому… Поэтому… я не знаю. Чем больше Альфред говорил, тем больше мысли путались. — Прости меня, мой мальчик, — Уинант подошел ближе, и Джонс невольно поднял взор, увидев до неузнаваемости печальное лицо посла. — Возможно, я поступил эгоистично, заставив тебя поехать со мной, но, Альфред… я вовсе тебя не использую. Я только хочу, чтобы ты вышел из изоляции… Ведь иначе тебе не выжить в этом мире. Альфред незаметно отстранился, не давая себя коснуться. — Как ты можешь знать, что для меня лучше? Ты же всего лишь человек, — резко сказал он. — Ты прожил меньше меня в четыре раза, откуда тебе знать, что это такое жить «очень долго»? И если уж на то пошло, я лучше чувствую американский народ. Их и меня вполне устраивает то, как страна живёт сейчас. — Джонс остановился на секунду и, с силой отбросив сомнения, сжимающие горло, продолжил. — Если этот мир действительно такой, как ты говоришь, то я не желаю быть его частью. И ты не тот, кто сможет убедить меня в обратном! Перед тем, как Уинант мог подобрать слова, чтобы вновь сокрушить его внутренний мир, Альфред стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью. Ему было плевать, насколько глупо прозвучали его заявления и как по-детски выглядел его жест, потому что ещё немного, и он окончательно сломался бы. Он бесцельно бродил по улице, считая сломанные фонари или пиная камушки, ругая себя за мысль о сигарете, которую не хватало совести искать в этом городе даже за деньги. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, Альфред поспешил вернуться на Гроувер-сквер, ибо в ином случае уж точно заблудился бы в ночи. Уинанта в апартаментах не оказалось, чему Альфред был только рад. Добравшись до кровати, он уснул практически мгновенно и спал гораздо дольше обычного. Разум цеплялся за мутные образы дома, который был слишком далеко. Даже во сне всё, что было Джонсу близко, находилось за целым океаном.

* * *

Следующие несколько дней Альфред провел вдали от посольства на пустынных тротуарах Гайд-парка. Здесь он мог спокойно думать о своём и хотя бы на время представить, что в мире нет больше никого и ничего. Не намереваясь пропустить возможные звонки от президента, Альфред оставлял сообщения клеркам для Уинанта о своём местонахождении. Он по-прежнему ждал и надеялся, что у его босса появится причина отозвать державу обратно, вернуть на родную почву. Однако письма так и не шли, а все звонки из США оказывались всего лишь техническими сообщениями для диспетчеров, и в глубине души Америку это нисколько не удивляло. Только надеяться он не переставал. Его вполне устраивал Гайд-парк, в котором можно было хотя бы на время спрятаться от городской разрухи, пусть и по всем параметрам, как думал Альфред, его собственные парки были намного красивее. В Штатах он очень любил быть в окружении людей, тогда как за их пределами его пугала сама мысль об этом. Сейчас вид даже просто одного прохожего мог дерзко нарушить и без того слабое ощущение мира и покоя. Альфреду было хорошо одному, а мир хотелось послать ко всем чертям, пусть это и было намеренным уходом от ответственности. В тот день, когда Альфред по привычке петлял между деревьями, избегая тротуаров, не желая даже сталкиваться с кем-либо, он не заметил, как заблудился. Однако этот факт не пугал, а наоборот импонировал настроению. На улице было далеко не жарко, и, когда Америка прислонился спиной к одному из толстых вековых деревьев, сырость от коры тут же ощутимо разлилась по коже, впитываясь в рубашку. Альфреду не хватало сил на досаду, по правде его даже радовал лёгкий дискомфорт. Запрокинув голову, чувствуя затылком жёсткую крону, он видел уродливые кривые ветки с первыми почками, а за ними — пасмурное серое небо. Весна уже готова была вступить в свои права, однако принесла с собой поистине противный нескончаемый ливень. Запах города был спёрт и влажен, даже здесь, в парке среди деревьев, не пахло по-настоящему свежо, как пахло бы в диком лесу или горах. Скорее проскальзывала вонь запущенного пруда. Альфред с щемящей тоской вдруг вспомнил о горных кряжах в Огайо или Висконсине, где хотелось оказаться прямо сейчас, где точно нет этого городского смрада. — Да уж, у тебя тут вряд ли найдется такое, — с лёгкой усмешкой протянул он. — Ты и так слишком мал, а теперь ещё и слишком разрушен. А от твоих красивых ландшафтов скоро не останется ничего, кроме пыли. У Америки с детства сохранилось представление об Англии как о стране с бесконечными просторами зеленых холмов и полными дрейфующих лилий красочных прудов. Теперь, если он думал о географии Великобритании, то видел лишь заколоченные окна домов, тяжелые мешки с песком, опутанные колючей проволокой, торчащие, как сломанные кости, каркасные балки разрушенных строений и бесформенные кучи обломков рядом с трупами. Исчезло былое изящество, осталась только голая пустошь, которую никак нельзя было назвать красивой. Все краски стали серыми, а живое постепенно превращалось в мёртвое. Неизвестно, сколько Англия ещё сможет протянуть, пусть даже люди и верили в своё спасение. Альфред едва мог припомнить, какой эта страна была за пределами городов, какие животные там водились или какие растения росли. Хотя даже если бы он вспомнил, всё это наверняка поменялось за две сотни лет. А после блицкрига и подавно. Чаще ведь именно Англия приезжал в «Новый Свет», а не наоборот. Нахмурившись, Альфред судорожно вздохнул и самозабвенно опустился вдоль дерева на траву. В ладони тут же врезались влага и холод земли. Помедлив, Джонс лёг на спину и повернулся на бок. Он знал, что погода слишком суровая для прогулок в лёгкой одежде, как у него, тем более для валяния на замёрзшем газоне. Однако сейчас он не хотел строить предположений, он хотел жить, не задумываясь о завтрашнем дне. Жить. Травинка щекотала ему нос каждый раз, когда Альфред вдыхал и выдыхал. Улыбнувшись, он дунул на неё и смотрел, как она покачивается под тяжелыми каплями росы. Лицо подобралось в печали, и Америка прикусил губу. Англия перестал быть тем, кого привычно видеть, он теперь другой. Задумчиво водя пальцами вдоль шершавого газона, Альфред собрал небольшой клочок травы и потянул, ощущая приятный хруст вырываемых ростков. Уткнувшись лицом в травяной покров, он ощущал, как приятно холодит веки. Англия поменялся, но остался таким же. Хотя любой бы сказал, что с каждым днём его выдержки уже едва хватает, чтобы дожить до следующего утра, он не менялся. В памяти Альфреда живо всплыл голос Мэроу, который повествовал о смелости и поразительной невозмутимости лондонцев перед лицом смертельного врага. Однако люди всё равно умирали и всё равно теряли надежду. Альфред видел это по их исхудалым фигурам и потемневшим лицам. Они нуждались в помощи. И самоуверенно ждали её не от кого-нибудь, а от Соединенных Штатов Америки. Такой порыв оставался для Джонса загадкой. Он ведь знал свой конгресс и видел свой народ. Всё это было невозможно. И вновь Альфред напоминал себе, что ему всё равно, что это по крайней мере не его дело. Решения конгресса или тем более страдания британского народа. Он не должен был беспокоиться без видимой на то причины. Все мосты были сожжены ещё в тысяча семьсот семьдесят шестом. Он обещал себе, что больше никогда не приедет сюда, что больше не поведётся на хитрости англичан. Англии больше нет. Альфред перевернулся на спину и вытянул шею, вглядываясь в самый дальний край неба. Серая масса облаков безвольно двигалась между ветками, на которых начали проклёвываться первые листья. Дерзкий шаг природы против доминирующего времени года. Джонс вздохнул и попытался расслабиться, закинув одну руку за голову. Тыльную сторону ладони холодила роса, в волосах нащупывались мелкие травинки и кусочки земли. Он не чувствовал неудобства и даже не стал смахивать воду с очков, которые давно ею покрылись. Вместо этого Альфред упёрся пятками в низкий бордюр и смахнул с ног ботинки, даже не посмотрев, куда они отлетели. За ними же следом отправились и носки. Воздух был не менее холодным, чем земля, на которую Джонс опустил оголенные стопы, зарываясь в газон пальцами ног. Он не чувствовал под собой травы или почвы, он чувствовал Англию, ощущал всем своим существом обширную территорию и то, как собственное дыхание резонирует с незримым ритмом самой земли. Закрыв глаза, Альфред почувствовал, будто проваливается в неё. Мне правда всё равно. Прогнувшись в спине, Альфред медленно вытянул ноги, ощущая каждую травинку, которая касалась его лодыжек, собиралась между пальцами и щекотала пятки. Он растянулся во весь рост и содрогнулся от холода. Одежда уже давно промокла, температура тела упала минимум на градус, но ему всё больше нравилось это состояние. — Это так глупо, — сказал Америка, не зная, зачем он это говорит. Через секунду он резко поднялся, отряхнул заледеневшие пальцы ног и, надев носки, вновь спрятал их в ботинки. Не отпуская шнурков, он накренился вперед и спрятал лицо в коленях. — Как это всё… глупо! — качнувшись, Альфред упал обратно на спину и закрыл лицо руками, чувствуя, как дужка очков болезненно врезалась в переносицу, однако не пытался ослабить давление. Ему хотелось найти способ заглушить эти звуки, стереть из памяти виды, жителей и всё что связано со страной, на которую ему должно было быть плевать. Мне всё равно, чёрт возьми! Альфреду хотелось убить свою извечную привычку думать обо всём вокруг, размышлять о всевозможных сторонах ситуации, в которой, скорее, не было смысла, как такового. Я в нейтрале! Я не хочу и не стану об этом волноваться! Нужно было поставить точку, утвердить свою позицию и держаться за неё. Сказать, что ему плевать, и действительно не соврать. Принять решение окончательно, пойти в посольство и потребовать организовать отъезд домой, в Вашингтон, сегодня же. Хватит уже этого цирка, хватит притворяться. Альфред жаждал оттолкнуть всех этих ненужных людей, послать им финальный издевательский «привет» за неудачную попытку манипулировать им и быть таковым. Не о чем волноваться. Англии больше нет. И всё же, если задуматься серьёзно о настоящих причинах, то эта глупая ситуация оборачивалась для Альфреда иной стороной. Глупым здесь был не британский народ или его конгресс, Америка понимал, что глупым все это время был он сам. Однако проще казалось умереть, чем признать это перед кем-то другим. Это всего лишь вопрос времени… — Нет, ты не можешь умереть, — услышал Альфред, прежде чем отдал себе в отчёте. — Ты не можешь, просто не можешь. — Америку трясло от холода, он обнял собственные колени, сжавшись в комок. — Ты сильный, ты не можешь пасть, — говорил он, и голос дрожал, из-за чего каждый вдох походил на всхлип. Альфред зажмурился, его мысли разбегались, как рассыпанные по полу бусины. Это было просто невозможно, чтобы Великобритания действительно пала. Да эта нация слишком упёрта и честолюбива, слишком сильна для такого нелепого конца. Невозможно, чтобы всех англичан до единого перебили, ведь люди всё ещё живы, всё ещё ходят по этому парку, всё ещё разговаривают друг с другом. А значит, Англия тоже жив, тоже дышит, как они. Несмотря на его усталость и истощённую мину, его жалкие попытки удержать всё целым и скрыть заплатки на своей военной форме, несмотря даже на то, что державы тоже не бессмертны, он продолжает жить. Англии больше нет. — Тебя не может… не быть.

* * *

Америка не помнил, сколько времени так просидел. Сжавшись в комок, он чувствовал себя куда более защищенным, чем если бы был одет в доспех. Однако, пусть он и готов был просидеть так целую вечность, его уединению не суждено было быть долгим. — Альфред? Америка вскинул голову и тут же различил нависшую над ним тень от зонта. Перед ним стоял Уинант, слегка наклонившись к своей державе, через свободную левую руку был перекинут осенний плащ. — Привет, — улыбнулся ему Альфред и хрипло прокашлялся. Тело била крупная дрожь, даже при желании он не мог скрыть, что чудовищно замёрз. Однако улыбка сопровождала его слова всегда, появляясь уже практически на автомате. — Что ты тут делаешь? — нахмурившись, спросил посол. — Просто отдыхаю, — отмахнулся Альфред и поежился в попытке согреться. — Мне трудно даётся общение с местными. Одни хотят одного, другие другого. А я не могу сказать им, кто я на самом деле. В общем, это сложно. Не представляю, как другие державы это терпят. Он намеренно не смотрел Уинанту в глаза, поэтому не сразу заметил, как мужчина присел рядом и накинул на дрожащие плечи державы свое пальто. Альфред тут же укутался в теплую ткань. — Никто тебе не скажет, кем тебе быть, — сказал посол. — Я знаю, — Альфред вздохнул. — Слушай… — Что? — спросил посол, когда пауза затянулась. Облизывая пересохшие губы, Америка искренне надеялся, что ему придут нужные слова, однако разум был всё ещё переполнен мыслями и пёстрыми картинами, в которых было слишком много Англии и слишком много тоски по дому. — Они… Британцы правда меня ненавидят? — тихо спросил Америка, тотчас возненавидев свой голос, который отражал несвойственную ему робость. Это было глупо, особенно тот факт, как его мучил этот самый вопрос. Однако кому, как ни Уинанту, он мог его задать. Даже если посол использовал его, Альфреду по сути было некому больше доверять. Посол приподнялся, невольно соприкасаясь с державой плечом, и Альфреду вдруг стало спокойнее. Он всегда чувствовал особенное умиротворение, находясь рядом со своими людьми, даже если был за тысячи миль на другом континенте, в другом мире. — Я так не думаю, — ответил Уинант. — Но ведь газетчики… — Это всего лишь цифры на бумаге, — было непривычно слышать, как посол мгновенно подбирает слова, не только чтобы успеть за быстрой речью Альфреда, но и чтобы перебить его. — А цифры это не ты. И тем более не сэр Кёрклэнд. Встрепенувшись, Альфред откинулся спиной на ствол дерева и стал изучать пуговицы на пальто. Он нахмурился, невольно подумав о том, каким, должно быть, рваным и потрепанным сейчас выглядит точно такое же пальто у Англии. — Слушай… — Что? — снова терпеливо отозвался Уинант. — Англия ведь не падёт? Посол улыбнулся и без запинки ответил: — Нет. — Я не пойму, почему ты так в этом уверен? — Я был здесь после того, как пала Франция, — начал посол. — Ты, верно, слышал об этом. — Да, — ответил Альфред. — Когда последняя держава Европы была осаждена, англичане не потеряли присутствия духа, и даже сейчас, несмотря ни на что, не теряют его. — Уинант закрыл глаза, повисла пауза. С неба упали первые мелкие капли дождя, и посол раскрыл зонт, занеся его на головами своей и Альфреда. — Они не сдадутся. — Но что, если… — начал Альфред, но прикусил язык, когда Уинант отрицательно покачал головой. — Британский народ невероятно сильный, они выстоят, Альфред. — Да нет… — вставил Джонс, думая вовсе не о людях, терпящих бедствие, а о ехидном упрямце с прожигающими зелёными глазами и хитрой ухмылкой, которая злила подчас как его врагов, так и союзников. Альфред действительно запечатлел в памяти все эти года. Он помнил направленное ему прямо в лицо дуло мушкета перед тем, как Англия упал перед ним на колени в грязь. Помнил Первую Мировую Войну: сырые окопы, волосы, прилипшие ко лбу, винтовку, прижатую к груди, и хмурый сосредоточенный взгляд. Он помнил грозную полуулыбку, говорящую без слов: «Сейчас я вам покажу, шавки тупые, кто здесь главный!», — которую видел у Англии, точнее у Артура каждый раз перед боем на море. Вольный океанский ветер развевал британский флаг у него за спиной, гуляя в перьях на капитанской шляпе. Альфред помнил кровь, стекающую со лба британца и теряющуюся в воротнике одежды, перемешивающуюся с потом и слезами. Помнил силу, мощь и непоколебимую целеустремленность, несравнимую ни с чем и ни с кем. И именно этот Англия остался в душе Джонса навсегда. — Для оккупированных стран британцы олицетворяют луч надежды, — тихо проговорил Уинант. — Благодаря им, все верят, что гнёт нацизма, захлестнувший Европу, не будет вечным. Альфред уже не замечал длинных пауз или того, как по привычке приготовился ждать. Однако Уинант молчал недолго. — Сейчас Англия — это нефинальный гарнизон, поле для последней битвы. Именно поэтому у павших держав всё ещё есть надежда. Они не сдаются, потому что Англия не сдаётся. Даже после стольких месяцев борьбы с Германией в одиночку страна не отступает. Стоит ли после этого удивляться, почему народ такой нервный и усталый? Они ведь даже сейчас готовы стоять до последнего. Альфред содрогнулся от пробежавшего озноба и прошептал: — Знаю. — Ты бы мог многому поучиться у своего бывшего покровителя. На этот раз Америка вскинул на посла удивленный взгляд, но тот лишь как всегда улыбнулся и поднялся на ноги, держа зонтик над ними обоими. Он протянул Альфреду руку, и тот, нахмурившись, нехотя взялся за неё, вставая и отдавая теплое пальто обратно. Уинант передал ему зонт, чтобы одеться. Альфред понимал, к чему ведёт разговор. Знакомый холодок поднялся в желудке, когда он вспомнил о том, что так боялся поднимать, и именно поэтому всегда твердил, что ему всё равно. — Моего покровителя? — едко переспросил он, чувствуя, как рот растягивается в кривой усмешке. — Может, ты хотел сказать тирана? — Америка не до конца верил в свои слова, но не мог снова позволить загнать себя в угол. — Англия, скорее, был жестоким эксплуататором, чем заботливым покровителем. Сам спроси его. — Как это печально, — бросил Уинант. — В каком смысле? — недоуменно спросил Альфред. — Ну, разве ты не видишь? — поправив лацканы пальто, посол пошёл вперёд, и Альфред последовал за ним, держа зонт на головами их обоих, хотя при его росте об этом можно было не беспокоиться. — Весь мир переживает сильнейший кризис в истории, а две страны, которых связывает общее наследие, история и, в конце концов, язык, не могут объединить силы. Америка не нашёл, чем ответить, и Уинант продолжил: — Их ослепляет предосудительность, которая после Первой Мировой Войны стала только глубже. Они просто не хотят понимать друг друга… — Но Англия… — Я знаю, Альфред, знаю, — вновь мягко перебил державу Уинант, — виноват здесь не только ты, ибо сэр Кёрклэнд сам невероятно упрям. Это более чем заметно по британскому народу. — Да уж! — с нажимом отозвался Альфред, но видел перед глазами вовсе не лица лондонцев. — Однако не забывай, — сказал посол, когда они остановились у дороги, лежащей за пределами Гайд-парка, — что твоя твердолобость не уступает его. Хотя, я полагаю, ты и так всё понял сам. Альфред почувствовал, как вспыхнули щёки. — Я не… — начал он и прокашлялся. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Я и не жду, что ты поймешь, — отозвался Уинант. Америка, я не собираюсь умолять тебя о помощи. Пару кварталов они шагали молча, и Альфред, прикусывая губу, снова невольно разглядывал разруху. Люди вопреки своему голоду и истощению почтительно улыбались и снимали перед Уинантом шляпы. Лондон распадался, шёл трещинами, как швы на мундире Англии, и был обречён, но всё равно нёс в себе куда больше уверенности, чем чувствовал сам Альфред. Из всех, похожих на ходячие трупы людей, Джонс ощущал себя мертвее всех. И этот факт вовсе его не беспокоил. Альфред должен был просто наблюдать со стороны, смотреть, но не ввязываться. И ни за что не опускать нейтралитет. Тем более если речь шла об Англии, о котором он на протяжении десятков лет даже не вспоминал, чего уж говорить о беспокойстве. Старый, вечно критикующий всех, консервативный ворчун, который после всего назвал Америку ещё и бесполезным. Не следовало даже и предлагать помощь. Не следовало вообще приезжать сюда, раз Англия не хотел его видеть. Джонс ведь ненавидел его тоже, так что следовало прислушаться к Кеннеди и разорвать связь с этой островной нацией уже давно. Уезжай домой, Америка, никто тебя не держит. Давно пора было. У Альфреда теперь своя жизнь, у Англии своя, так пусть он сам с ней разбирается или умрёт кому-нибудь на радость. И когда он падёт, Джонс не поведет и ухом. Он уедет не просто из страны, он уедет, чтобы никогда больше не обернуться. И где-то в глубине души Альфред отчетливо осознавал, что это большая ложь. Что, раз уж эти мысли ещё не покинули его, значит, пора было взглянуть внутрь правды. Он напрасно пытался не думать, или забыть о том, что колыхалось в сигаретном дыме, заполняющем его комнату во время радиовещания, и что так явственно просвечивало в речи Мэроу, которая перевернула всё его нутро. Постарайтесь не думать о будущем… Если вам не всё равно. Америка втянул носом воздух. Он всегда был слишком самоуверен, чтобы признать это. — Я поговорю с ним, — тихо сказал он, и Уинант от удивления чуть не упал, на что Альфред рефлекторно среагировал, подхватив мужчину под локоть. — Мы в прошлый раз… не очень хорошо закончили, — уклончиво пояснил он. — Так что… да. Повисла странная пауза, после которой Уинант резко воспрял духом и, улыбнувшись, сжал руку своей державы ниже локтя. — Тебе нужен адрес? Альфред лишь коротко кивнул и не поднимал глаз, пока не убедился, что щёки больше не горят.

* * *

— Послушай, Англия, — сказал Альфред, переминаясь в ноги на ногу возле входной двери, и нервно заламывая пальцы, — я не собираюсь ругаться, я только хочу поговорить. Так что не захлопывай дверь у меня перед носом, окей? Вдохнув поглубже, Джонс решительно поднес руку к двери и, собрав пальцы в кулак, уже готов был постучать, однако в последний момент остановился и выдохнул. — Так, — прошептал он, закрывая глаза, чувствуя, как сердце опять скачет галопом. — Только спокойствие. Засунув руки в карманы и спрятав нос в воротник куртки, Альфред тут же выпрямился и потряс пальцами, вновь заламывая их, однако суставы больше не издавали обнадеживающего хруста. — Господи, — стиснув зубы, он выругался. — Какого хрена я делаю? Джонс обернулся через плечо, раздумывая, а не поздно ли убраться ко всем чертям. И даже ему это показалось последней трусостью, поэтому он развернулся обратно к двери. Если уж Уинанта так возмущает нейтралитет США, Альфред будет только рад показать ему, что британцы не изменили мнения о нём. Англии нужны ресурсы, а не союзник. Джонс был не прочь сделать шаг навстречу, лишь бы доказать, что американцы тут ни при чём, что их это не касается. А потом можно будет спокойно отправиться домой и больше не беспокоиться о судьбах мира. Альфред почему-то не сомневался, что президент позвонит со дня на день, после чего ему можно будет наконец уехать домой. Можно будет сидеть под палящим солнцем Флориды и пить лимонад со льдом или потягивать «ред лейбл», глядя с двадцатого этажа отеля на Манхэттен. От одной мысли об этом в животе теплело, а во рту набиралась слюна. Нет. Отъезд ничего не изменит, потому что ему было не всё равно. Не было наплевать на эту богом забытую страну. Пусть часть души кричала, что он действительно в нейтрале, Альфред знал, что не до конца равнодушен. Он уже никогда не сможет забыть вещания Мэроу или всеобщее стремление американцев помочь Великобритании. Не сможет выкинуть из памяти мрачные тени людей, плетущихся вдоль улиц Лондона, и свою первую мысль от фразы Кеннеди. Он будет помнить разговор президента с послом, случайно услышанный из-за двери, и как всё внутри оборвалось от одной мысли о том, что Англии могло не стать. Джонс в задумчивости качнулся с носка на пятку, глядя в пол. — Ладно тебе, — проворчал он, — соберись в кучу! Это всего лишь Англия! Он бы и дальше вел ободряющий диалог с самим собой, если бы дверь перед ним внезапно не распахнулась, заставив подпрыгнуть. — Кому, блин, вздумалось шуметь под моей две… — возникший из дверей британец проглотил язык, когда поднял глаза на гостя. — Ты…! — удивлённо крикнул он. Его лицо сперва вытянулось от испуга, но быстро сменилось завуалированной злостью. Сдвинутые брови и вздёрнувший нос собрали на переносице морщинку пренебрежения. Англия метнул взгляд по сторонам улицы, и, когда вновь посмотрел на пришедшего, его лицо не выражало ничего, кроме стального безразличия. — Что ты тут забыл? — Я не хочу ругаться! — выпалил Альфред, прежде чем Англия мог возразить или прогнать его. Джонс невзначай уперся в дверь ладонью, готовый в любую секунду сражаться за гостеприимство, и дважды кашлянул перед тем, как продолжить, однако голос все равно вышел натянуто: — Я просто хочу поговорить с тобой. Англия не отвечал, с прищуром глядя на Альфреда. Последний ждал увесистого толчка в грудь или хотя бы попытки захлопнуть дверь, но британец продолжал пристально смотреть ему в глаза. — Какого дьявола? — пробормотал Англия, качая головой. Через секунду он отступил на шаг и повернулся спиной. — Проходи быстрее, сквозняк дует. Никогда ещё его строгий тон не приносил Альфреду столько облегчения. Дважды повторять не пришлось.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — Президент Рузвельт действительно крайне редко выходил на связь с посольством в Англии. Уинант почти не получал звонков, писем тем более. Черчилль часто делал замечания о том, что отсутствие обратной связи из США свидетельствует о полной их незаинтересованности ситуацией. — Гайд-парк — королевский парк площадью 1,4 км² в центре Лондона. С запада к нему примыкают Кенсингтонские сады. Расположен через пару кварталов от Гроувенор-сквер (если верить карте). — Газетный опрос, который Альфред случайно прочитал, был реально напечатанной статьёй. У меня (автора английского) даже была ссылка на отсканированную вырезку, но, к сожалению, она пропала. Опрос заключался в том, какую страну англичане выбрали бы как надёжную и близкую, и в итоге показал, что Америка стоит на последнем месте. Около 35% англичан немного симпатизировали Штатам, но они же симпатизировали и Италии. Не удивительно, что такая характеристика расстроила Альфреда.