Ночь утонувших звуков

— Что президент сказал?! — крикнул Альфред, в шоке глядя на собеседника. — Что мы должны немедленно вернуться в Штаты, — вкрадчиво пояснил Уинант. Джонс быстрым шагом подлетел к столу. — Ты в этом уверен? Он сказал, зачем? Посол лишь угрюмо смотрел в пол. Он явно не мог такое выдумать или переврать сообщение от правительства США. Альфред тяжело вздохнул, сложив руки на груди. Он невольно заходил по комнате, перебирая в голове всевозможные причины. Если Рузвельт так срочно звал их обратно, это значило либо очень хорошие новости, либо чрезмерно плохие. Только сам Джонс уже не понимал, что для него плохо, а что хорошо. Альфред так долго шагал туда-сюда, что не заметил, как Уинант вернулся к делам. — А как же Артур? — спросил он на ходу. — Прости, что? — Уинант вскинул голову. — Англия, — уточнил Джонс. — Что с ним будет? И с его людьми. — Мы уезжаем лишь в конце мая, — уточнил посол. — Времени достаточно, чтобы попрощаться. — В смысле? — Альфред резко остановился, чувствуя знакомый прилив жара к шее и щекам. — Я имею в виду… как британцы это воспримут? Уинант удерживал на лице доброжелательную улыбку, однако взгляд его стремительно потускнел. — Волноваться стоит больше о следующем приезде в Великобританию, — сказал он с тяжестью в голосе. — Хотя, скорее всего, волноваться придётся только мне. Бог его знает, какие у президента планы на тебя. Не знаю, позволит ли он тебе ещё раз выехать из Штатов. Альфреда приморозило к месту. Он совершенно не думал, что такое событие, как отъезд, могло всерьёз произойти. Да ещё и безвозвратный отъезд. Уинант, очевидно, заметив потрясение державы, вздохнул и улыбнулся. — Сейчас не нужно обо всём этом думать, Альфред. Я просто хочу, чтобы ты был готов… И, если с кем-то хотел попрощаться, успел это сделать. — Мне не с кем прощаться, — резко ответил Джонс, после чего вышел из кабинета.

* * *

— Эй, старикан! Ты здесь? — позвал Альфред, без стука приоткрывая дверь. Из глубины дома послышалось глухое ругательство. Посчитав это своеобразным приглашением, Джонс зашёл, пинком закрывая за собой дверь. Он осторожно прошёл по комнате, которая по-прежнему была во власти беспорядка, пыли и общей разрухи. Артуру теперь явно не до уборки, ведь большую часть времени он находится рядом с премьер-министром, под тщательным присмотром всего парламента. Альфред вдруг вспомнил, что почти не видел Артура с последней бомбежки. Выглянув из-за угла, Джонс наткнулся на знакомую кухню. Артур стоял у раковины и активно что-то оттирал. Как ни странно, предметом его труда оказалась недавняя рубашка, в которой он пережил последний блиц. И теперь усердно пытался вывести тёмные пятна крови. — Да, эту войну тебе не выиграть, — недолго думая, выдал Альфред. Британец выпрямился и адресовал ему уничтожающий взгляд. — Я полагаю, ты понятия не имеешь, что такое «тыловые тяжбы», так что, будь добр, заткнись. Альфред протяжно вздохнул. Помешкав, он всё же сказал: — Ты… выглядишь лучше. И это было чистой правдой. Артур стал меньше походить на призрака, стал более подвижным. Он по-прежнему был слишком тощ и бледен, и перебинтован, как мумия, но его рука хотя бы зажила. А может, он просто уже привык к боли. Синяки под глазами никуда не делись, однако, взгляд излучал какую-то живую искру. Пусть даже это была искра ненависти к пятнам на рубашке. Артур не удостоил Джонса ответом, продолжая стирку. Он и правда проигрывал эту битву, ибо, чем сильнее приходилось тереть, тем хуже отзывались незажившие раны на теле, и Артуру то и дело приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Альфред незаметно оказался рядом, опираясь о кухонную стойку, и, сложив руки на груди, стал пристально наблюдать за работой. Прошло немало времени, прежде чем тишина была нарушена. — Ну что ещё? — раздраженно выпалил Артур, не отрывая взгляда от мыльной пены. — Ты скажешь, что тебе здесь надо? Или опять пришёл донимать меня? Альфред сглотнул, призывая смелость. — Я уезжаю домой. Руки Артура замерли. — Это ненадолго. Вроде, — добавил Джонс, не зная, зачем вообще пытается объясняться. — Президент хочет о чём-то поговорить с Уинантом, так что попросил меня поехать с ним. Посол говорит, что это лишь на время. Так что… Артур не поднимал глаз, но и не продолжал оттирать пятна. Лишь потом, неохотно нащупав мыло и щётку в воде, вернулся к стирке. — Откуда такая нужда сообщить мне? — Не знаю, — Джонс пожал плечами. — Я решил, ты должен быть в курсе. — Помедлив, он пояснил: — В том случае, если вдруг захочешь передать что-то нашему президенту. Какое-нибудь послание. — Поверь мне, ты не захочешь повторять вслух моё послание, — мрачно отозвался Артур. — Ну да… Альфред молча смотрел куда-то в стену, а Артур продолжил стирать. Эту паузу нельзя было назвать неловкой, хотя и комфортной тоже. — Слушай, отойди-ка. — Альфред уверенно, но бережно сжал плечо Артура, отводя его в сторону. — Дай я доделаю. Ты со своей рукой век будешь возиться. — Прошу прощения? — знакомым взвинченным тоном начал было Англия, подобравшись в предвкушении ругани. Но Джонс не обратил на это внимания и, мягко оттолкнув Артура от раковины, взял у него из рук щётку. Лицо британца потемнело от злобы. — Уйди к чёрту со своей тупой жалостью! — Я не из жалости, — перебил его Альфред, снимая и вешая куртку на один из кухонных стульев. Затем он быстро закатал рукава и принялся за нелёгкое дело по оттиранию пятен крови от сорочки. У него ничего не болело, и процесс стирки худо-бедно выходил быстрее. — Просто смотреть противно на то, как ты корчишься. Да и я неплохо справляюсь, видишь? Артур не сводил с него хмурого взгляда, но Джонс постарался сосредоточиться на рубашке. В процессе он то и дело окунал кончик галстука в воду и, замучившись отбрасывать его на плечо, наконец оторвался и, ослабив узел, снял галстук вовсе. — Я думаю, — сказал он, возвращаясь к стирке, — это самое малое, что я могу сделать в благодарность за чай, который ты, кажется, собирался мне предложить. — Я не собирался ничего предлагать, — отозвался Артур. — Да даже если бы и собирался, у меня нет чая. — Нет чая? У тебя? — засмеялся Джонс. — Поставки закрыты, забыл? — Артур шагнул к одному из своих шкафов и распахнул обе дверцы, являя взору немногочисленное их содержание. — Из Штатов, правда, кое-что пришло недавно. — Пришло? — Альфред в изумлении оторвался от своего дела. — Бекон, яйца, топлёное молоко, фасоль и мясные консервы, — ответил Артур, задумчиво глядя в потолок, вспоминая весь список. — Боже, как ты можешь не знать о собственных поставках? Твой посол должен был тебе сказать. Альфред замялся. — Мы не всегда получаем информацию от Штатов. — Неужели? — в этот раз Артур был действительно удивлен. — Это правда. Большую часть новостей мы с послом получаем уже от… твоих людей, — нехотя признался Альфред. — Звонки идут очень редко, а почта неизвестно вообще, ходит ли. — Твой босс не держит тебя в курсе? — Он занятой человек, — уклончиво ответил Джонс. — Ну конечно, — задумчиво проговорил Артур. — Наверное, ты… Он оборвал себя. Затем закрыл шкаф и отошёл на несколько шагов, оглядывая грязный, серый от пыли пол. Через мгновение Артур ушёл и вернулся с метлой, явно намереваясь одержать победу хотя бы на этом поле. Он не смотрел на Альфреда, а тот — так же молча продолжал стирать рубашку.

* * *

— Это много хуже, чем взрывы, — тихо сказал Уинант своей державе перед тем, как развернуться навстречу десяткам вспышек фотоаппаратов. Он говорил с репортёрами вежливо, не удостаивая их никакими подробностями по поводу своего возвращения. На смотровой площадке аэропорта Ла Гуардия собрались сотни людей, дабы поприветствовать посла. Уинант, явно не испытывавший восторга от бурных аплодисментов и приветствий, скромно махал шляпой, пока они с Альфредом быстрыми шагами преодолевали путь от самолёта до терминала. Такое количество народа можно было объяснить лишь статьёй с первой полосы «Нью-Йорк Таймс». Уинант по прилёту как раз передал экземпляр газеты Альфреду. Там говорилось о странном и неожиданном возвращении посла из Великобритании для переговоров с президентом и членами парламента. Пробежав глазами по первым строчкам статьи, Альфред, не смотря на личный ажиотаж по поводу событий, нисколько не удивился. «Война достигла своего апогея, — писала некая Энн О’Хара МакКормик, имя которой Джонс сразу вычитал в конце колонки. — Мистер Уинант, без сомнения, прибыл в Штаты так быстро, чтобы сообщить о самых главных нуждах Англии и заверить в их неумолимой важности.» Посол с Альфредом буквально запрыгнули в машину, ожидающую их, и сразу поехали в направлении Белого Дома. — Я не успокоюсь, пока не добьюсь понимания от президента, — сказал Уинант, глядя на свою шляпу, которую невольно стискивал в руках. — Поэтому ты и вернулся, — согласно закивал Альфред. Он хотел похлопать посла по плечу, но тот, кажется, был слишком напряжён, чтобы воспринять этот жест в качестве поддержки. — Всё будет отлично. Ты скажешь то, что должен сказать. Ведь это важно для всех. Уинант поднял взгляд на свою державу, и Альфред улыбнулся ему, поправляя сползшие очки. — Что ж, — мужчина постарался улыбнуться в ответ. — Полагаю, раз уж моя страна заверяет меня в этом, спорить нет смысла.

* * *

По просьбе президента Альфред и Уинант остались в Белом Доме на несколько дней. Теперь, когда им больше не надо было никуда бежать, когда они вернулись и были там, где должны были быть — дома, — Альфред, напротив, не мог сидеть на месте. Не мог перестать всё время думать. Он действительно жаждал уехать из Лондона, убраться подальше от ужаса и постоянного ожидания страшной участи. Теперь, неспешно прогуливаясь по садам Белого Дома, Джонс никак не мог собрать мысли в кучу. Да, он чувствовал облегчение и радость от того, что, наконец, оказался на родной земле, в окружении своего народа, своей природы и естества. И вместе с этим ощущал непонятную отстраненность от всего этого. Почти такую же, как от первого визита в Лондон, только в разы сильнее. Альфред не находил себе места, не знал, чем себя занять. Забыл, как живут люди там, где земля не вспорота, словно чудовищем, где нет опасности оказаться взорванным, сгореть заживо, умереть с голода или в один миг остаться без крова. Забыл, как люди живут здесь, где нет тягостного ожидания в тишине ночи, поглощающей все звуки. «Абсурд! — мрачно подумал Альфред. — Чувствовать себя неспокойно на собственной земле, и спокойно — в Лондоне» Он должен был быть счастлив вернуться домой. Может быть, пойти поговорить с первой леди, ведь они так давно не виделись. Она точно поможет ему почувствовать себя в своей тарелке. Интересно, как там Артур? С тяжелым вздохом Альфред остановился посреди сада. Тело не двигалось, однако разум продолжал бежать со скоростью света. Альфред нервно прикусывал губы, окатываемый волнами одних и тех же мыслей. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но сердце всё равно колотилось так же сильно, как при первой встрече с Артуром.

* * *

В дверь гостевой, которую занимал Альфред, негромко постучали. — Открыто. В проёме показалась голова Уинанта. Мужчина радостно заулыбался, поймав взгляд Альфреда, из-за чего последний почувствовал моментальный подъём настроения. Было странно не видеться с Уинантом днями. В Лондоне, помимо бегства от снарядов и помощи Артуру по дому, Джонс почти всё время проводил в компании посла, если не помогая, то, по крайней мере, болтая с ним. Теперь же, не считая утренней встречи с первой леди, Джонс весь день был предоставлен сам себе. Неужели он настолько отвык от уединения? — Привет, посол! — радостно обратился он, спрыгивая с кресла. — Что нового? — В данный момент я ожидаю встречи с президентом, — ответил Уинант, снимая шляпу. — Вы всё ещё не поговорили? — удивился Альфред, садясь обратно. Качая головой, посол опустился в соседнее кресло. — Сейчас у него, как никогда, много дел. Я понимаю, что некоторые из них важнее прочих. Голос Уинанта был спокоен, как и руки, держащие шляпу, однако Альфред видел, сколько эмоций отражается в его глазах. Видел, как посол сосредоточен на будущем разговоре и как сильно желает высказать президенту Соединенных Штатов всё то, что так долго держал в голове. — Мне, правда, удалось поговорить с некоторыми начальниками штаба и членами кабинета министров, — при этих словах лицо Уинанта тронула улыбка. — И кое-что меня удивило. — Что же? — Непоколебимость мнений. Видишь ли, хоть господин президент не видит и не понимает критичности ситуации за океаном, в администрации всё же считают, что британские корабли стоит защищать и сократить потери при перевозке. Лицо Альфреда заметно оживилось. Такого поворота он никак не ждал. — Нельзя сказать, что президента этот вопрос вообще не волнует. — Конечно, — согласился Альфред. — Он просто… — Не предпринимает шагов, — со вздохом закончил за него Уинант. — Хотя пару раз он пытался… Сделать хоть что-то. — Например? — Например, провизия из Штатов теперь идёт напрямик в тыл британских войск на Ближнем Востоке. Им не нужно разгружаться и пересылать всё из портов Англии. — Думаю, это естественно — портовые города же сейчас бомбят, — отозвался Альфред. Он впитывал с жадностью каждое слово посла, ибо был настолько отрезан от своего народа, что боялся представить, какое сейчас может бытовать мнение насчёт этого всего. И новость о том, что какая-то часть людей здесь, в Америке, пытается помочь Великобритании, была очень приятной. Как бы Джонс ни пытался задавить это радостное чувство, оно не уходило. — Господин президент также утвердил разрешение ремонта британских судов на наших судоверфях. А лётчикам позволено маневрировать и тренироваться на наших аэродромах, — сказал Уинант. — Обе эти просьбы исходили от мистера Гарримана. — Хм, — отозвался Альфред. — Что ж, это какой-то сдвиг. — Определенно. Но… я сомневаюсь, что после этого Америка сможет продолжать утверждать свой нейтралитет, — посол сказал это непринужденным тоном, однако посмотрел на державу крайне испытующе. Альфред почувствовал, как защипало щёки. Но Уинант не стал это комментировать, а лишь добавил: — Конечно, Штаты не оказывают такой любезности всем странам Союза, но всё же наши действия сдерживают в Тихом Океане Японию. — Да, — немного отстранёно согласился Альфред. — Я знаю. Уинант продолжал задумчиво изучать лицо державы. Джонсу было невыносимо от ощущения жара на ушах, они наверняка были красными, как помидоры. — Что ж, это действительно классно… В смысле… Я думаю, им это сильно поможет. Ну, британцам. — Поможет, — согласился Уинант. — Но будет ли этого достаточно? Альфред в недоумении нахмурился. — Президент уже значительно расширил зону обороны, — продолжил посол прежде, чем Джонс успел подумать над ответом. — Это случилось в апреле. — И мы ничего об этом не слышали? — лицо Альфреда вытянулось. — Новость и правда «долгожданная», если ты меня спросишь. Не стоило мне уповать на мистера Черчилля в плане новой информации. — Уинант раздосадовано вздохнул. — Я уверен, он мог говорить что-то о границах и безопасности… — Повисла пауза, посол неуютно заёрзал на кресле, затем кашлянул и продолжил. — Просто эти беседы были столь часты и насыщены, что я мог упустить важную деталь. Главное, новость хорошая. — Значит, мы теперь в… — начал Джонс и осёкся. — Что? — опомнился Уинант. — Какова теперь граница нашей зоны обороны? — Территория патруля наших воздушных войск и военно-морского флота покрывает больше двух третей океанских вод между Штатами и Великобританией. До самой Гренландии. Альфред молча кивнул. — Однако они не станут открывать огонь, если на них не нападут первыми. — И… всё? — спросил Джонс, внимательно глядя на посла. — Больше ничего? — Больше ничего, — ответил Уинант, теребя полы своей шляпы, затем со вздохом поднялся с кресла. — Приближённые президента, однако, не на шутку встревожены и озадачены этой, как они утверждают, пассивностью и нежеланием делать что-то более конкретное. Альфред тоже встал, чтобы проводить посла до двери. Взглянув на часы, он понял, что, скорее всего, подошло время очередного собрания в овальном кабинете. — Сдаётся мне, — приглушенно сказал Уинант, глядя на дверь, — господин президент опирается на общественное мнение в то время, как общественность ждёт решения от него самого. Альфреда охватила волна мурашек. — Тогда мы…? — «Всё, кроме войны» уже не спасет Англию, — ещё тише ответил Уинант и вздохнул. — Но президент всем своим существом отрицает факт вступления в конфликт. Это можно сказать с уверенностью. Ему проще последовать общественному мнению, чем вести его за собой. Молчание после этого ненадолго затянулось. Альфред невидящим взором наблюдал за тем, как Уинант рассеянно теребит ручку двери. — Он… просто ждёт. Так? Посол в недоумении посмотрел на Джонса. — Ждёт, что кто-нибудь снимет с него ответственность за принятие этого решения. Он утверждает, что не может иметь личного мнения, поскольку всё зависит от его людей. — К горлу подступил плотный ком, Джонсу было трудно говорить, потому что каждое слово о президенте отражало правду и о нём самом. — Он ждёт чьей-то чужой инициативы, чтобы появилась причина защитить британские корабли и вступить в войну… И не признаёт, что может хотеть этого сам, хотя чувствует, что это верное решение. Потому что он не хочет смены климата, хочет сохранить видимость народного единства. Уинант улыбнулся, хотя Альфред этого и не заметил, и нерешительно поднял руку. Недолго подумав, посол крепко сжал плечо державы, после чего тихо исчез за дверью. Альфред ещё долго стоял на месте.

* * *

Джонс украдкой высунулся из-за двери президентского кабинета. Это была его не первая попытка за последнюю пару часов. Он не столько пытался скоротать время, сколько действительно хотел, спустя столько месяцев, увидеть своего босса. В конце концов, интересно было уже просто смотреть на родимые стены после долгой отлучки. Овальный кабинет не являлся первым в списке посещаемости, ведь Альфред не ожидал там никого увидеть. Поэтому, когда на него уставились несколько военнослужащих, Джонс немного опешил. — Извините, я тут ищу президента, — нашёлся он, замерев от удивления. Большинство лиц отвернулось, и реплика была проигнорирована. До Альфреда донеслось: «А, это тот помощник посла». Джонс так и встал в дверях с окаменевшим лицом, не представляя, как следует реагировать на данный тон, ведь звучало это почти что как «пошёл вон». Альфред внимательно вгляделся в лица присутствующих и понял, что знакомы ему далеко не все. Начальники Гражданской Обороны — Стемсон и Нокс, а также главы военного руководства — Маршал и Старк. Итого четыре. Остальных высокопоставленных сотрудников Белого Дома Альфред знал плохо. И, судя по всему, они были так же осведомлены о Джонсе. Просто работник из посольства. Альфред вышел и закрыл за собой дверь, но из любопытства остался стоять рядом, спиной к стене. В кабинете довольно долго было тихо, пока, наконец, чиновники не возобновили прерванную Альфредом беседу. — У общественности смутное и неточное представление о ситуации за океаном, из-за чего люди и делятся на два лагеря. Но общественное мнение не имеет веса. Потому что конгресс и военные всё прекрасно видят. И все конгрессмены выступают против объявления войны и конвоирования кораблей, как бы отрицательно это ни сказалось на делах Гитлера. Другой голос, который был незнаком Альфреду, поддержал это изречение: — Мы и так зашли слишком далеко в помощи Великобритании. Это не говоря уже о том, что есть серьёзные причины сомневаться, что страна вообще выживет. Если посмотреть на их нынешние поражения под Грецией и Северной Африкой, становится ясно, что это всего лишь вопрос времени, прежде чем Англия падёт. Альфред вжался в стену, внимательно вслушиваясь в каждое предложение. Первый говоривший продолжил: — Мировое сообщество считает, что с англичанами уже покончено. Так говорят на всём северном и западном побережье Африки и на Дальнем Востоке. Им конец. Поэтому с нашей стороны было бы мудро разорвать все связи с Великобританией. Сосредоточиться на собственных нуждах, а не на невзгодах уже почти захваченных островов. Как будто британцы сделали бы иначе на нашем месте, верно? Теперь заговорил, кажется, Нокс, — Альфред не был уверен. — Но планировать все наши действия с учётом неизбежного падения Великобритании не несёт в себе здравого смысла. Как и не даёт преимущества войскам. — Даже если мы присоединимся к войне сейчас, жители просто не готовы. У нас нет стратегических запасов, ничего не мобилизовано — ни производство, ни люди. Согласитесь, даже нынешняя затрата ресурсов на подготовку британских войск мало чем помогает. — Это помогает им продержаться дольше. — Они и сами держатся неплохо. А если не продержатся, это их дело, не наше. Европа — это не наша забота. — Нами утверждено соглашение о ленд-лизе. — Да, о минимальном обеспечении продовольствия. Никакого оружия, самолётов, танков или чего-то подобного. Разве у нас налажено массовое производство военной техники? И, будь даже налажено, где найти столько кораблей, чтобы доставлять всё это до Англии? В кабинете повисла короткая, но неприятная пауза. — Наши промышленники единолично против крупномасштабных военных заготовок. Кто-то рассмеялся. — Да, я бы посмотрел на лицо Генри Форда, когда ему придёт заказ на технику для британцев. — Он верно говорит, — поддержал кто—то ещё. — Мы не можем позволить себе выйти из изоляции. Это не наша война, но мы делаем её своей, облегчая страдания какой-то умирающей страны. Неужели вы думаете, что Германия по-прежнему будет считать нашу позицию нейтральной после такого? Мы не снабжаем военными материалами ту же Японию, так зачем снабжать ими Англию? — Давайте смотреть правде в глаза: США давно обманывает обе стороны Атлантики. Мы заявляем им, что обеспечиваем стабильный поток этих самых военных материалов по ленд-лизу. Тогда как в реальности его фактически нет. Если мы на словах так ратуем за британцев, заметьте, якобы в ущерб Гитлеру, то делаем позорно мало! — Это уже не наша проблема. — Нет, это стало нашей проблемой. И поэтому нам давно пора удвоить усилия по поддержке. — Для нас лучше оставаться как можно менее вовлечёнными. Пусть британцы сражаются, мы не обязаны ввязываться в это. Наши действия закономерно ограничены ленд-лизом, так что нынешней поддержки достаточно. Исход этой войны от нас не зависит. — Верно! Мы и так делаем для них, что можем. Господин президент принял верное решение. — Но что, если мы… — Англичане сами справятся. Как уже ранее сказали, Америке нет никакого смысла ввязываться в войну. И этого не произойдёт, ведь конгресс не допустит такого решения, а господин президент не станет даже настаивать на обсуждении. Нам незачем быть вовлечёнными в очередную войну в Европе. Мужчины продолжали препираться, иногда повышая голос, а иногда понижая до тихого возмущения. С каждым новым высказываем Альфред чувствовал то подъём в груди, то леденящий озноб. А в некоторые моменты его охватывала бессильная злость за тех людей, которые остались в Лондоне и ждали помощи. За Артура. Вашингтон, где люди отказывались принимать факт поражения британцев в войне или, хуже того, говорили об Англии, как о поверженной стране, казался Альфреду чужим, потусторонним миром. Такого просто не могло быть. Это ощущение внутреннего раздора с собственными людьми было физически мучительным. Альфреда начинало трясти, он прикусил губу, пытаясь справиться с неодолимым вихрем эмоций, подступившим к самому горлу. И едва сдерживался, чтобы не закричать. Им всем до лампочки! Они делают вид, что всё уже кончено и никакой проблемы нет! Другие прикрываются пожеланиями и слепым оптимизмом, дурацкой вероятностью успеха, то и дело повторяя «слишком мало», «слишком поздно»! — Они не понимают настоящей важности! — глядя в пол, прошептал Альфред. — Они не видели ничего! Они не видели его лица… Альфред оборвал себя, делая вдох, чувствуя, как напряжены все мышцы тела. А потом, не давая себе времени на раздумья, с силой распахнул дверь в кабинет. Чиновники все, как один, замерли, обратив взоры на вошедшего. Альфред знал, что на лице у него, скорее всего, написан самый злобный оскал, на какой он только способен, но ему было плевать. — Не важно, волнует вас судьба Англии или нет! Но почему вы так упираетесь и не хотите понять, что каждый день отсрочки от участия в войне — это риск не просто обречь Европу на захват, но и потерять шанс победы в принципе? Мужчины были ошарашены не столько резким появлениям Джонса, сколько его внушительным тоном — Альфред почти кричал. Державу сильно трясло, руки были сжаты в кулаки, но он не смел отступать. — Силы Англии висят на волоске! — сказал Альфред твёрдо, оглядывая лица, так как не знал, кому именно адресовано его недовольство. Вдруг его так же внезапно, как собственный порыв, осенило, что он действительно нагло ворвался в кабинет. Причём ворвался, чтобы защитить Артура. Альфред почувствовал, как кровь отлила от лица, и выпрямился, прочищая горло. — Я… Чиновники продолжали молчаливо на него таращиться. Наконец, один из них сказал: — Нам не нужны сердобольные лекции об англичанах от людей Уинанта. Альфред стиснул зубы, со стыдом понимая, что краснеет. — Я не это хотел… — Мы прекрасно понимаем, как вы в посольстве относитесь к этой ситуации. Если бы решать было вам, Штаты вступили бы в войну уже в полдень, — сказал другой чиновник, подавляя усмешку. — Но в том и проблема, что из желания прийти к решению поскорее, вы не видите всей сложности. Пока они говорили, Альфред то сжимал, то разжимал кулаки. — Нам в любом случае лучше держаться подальше от этого, — добавил один из военных. — Британцы не раз доказывали, что могут постоять за себя. Это ведь империя. А империи под силу самостоятельно себя обеспечивать и тренировать своих людей… — Вы ничего не знаете! — резко перебил его Альфред. — Вас там не было! Вы все! Ничего не знаете! — Тебе следует уйти, — сказал кто-то, делая шаг к Джонсу и настойчиво толкая к двери. — Ты не являешься членом военного совета, поэтому тебя здесь быть не должно. Без сомнения, посол ждет тебя в другом кабинете. И с этим Альфреда бесцеремонно вытолкали за дверь.

* * *

Уинант то и дело ёрзал на сидении по-соседству с Альфредом. — Не надо так нервничать, всё будет в порядке, — тихо заверил Джонс. Посол быстро кивнул, явно его не слушая. Будучи тем, кто обладает первоочередной информацией об опасном положении Англии, и готовый перед самим президентом настоять на необходимости войны, Уинант весьма терпеливо ждал начала митинга. Альфред видел, как посол чуть ранее беседовал об этом с другими высокопоставленными лицами, и слышал, с каким напором он говорил — без пауз и спотыканий. Наконец, президент зашёл в кабинет. Все присутствующие встали. Джонс заметил, что Уинант подобрался, как на парад: лицо серьёзное, спина прямая, подбородок высоко вздёрнут — никогда, ни на одной встрече он не видел его таким. — Господин президент, — уверенно обратился посол. Но перед тем, как объявить щекотливую повестку дня, необходимо было соблюсти формальности: представить некоторых членов митинга, пожать руки и сказать пару приветственных слов. Уинант, оставаясь таким же собранным, не выдавая и толики волнения, ждал завершения этого ритуала. Он ни на секунду не отрывал взгляда от лица президента. Когда Рузвельт кивнул, велев Уинанту продолжать, тот заговорил без какой-либо вступительной речи: — Британский народ на пороге неизбежного. Им необходима военная поддержка — с воздуха и с моря, а также американской морской пехоты. Необходимо не просто информировать их об атаках, но и начать защищать. Альфред смотрел то на Рузвельта, то на Уинанта, прикидывая реакцию первого на прозвучавшие слова и удивляясь, как последний может говорить так спокойно при столь сильном зажиме. — Слухи о том, что Британия вот-вот перейдёт к мирным переговорам с Германией, есть абсолютная ложь, — быстро продолжил посол, чем удивил Джонса ещё сильнее, так как об этом он слышал впервые. — И, если Соединенные Штаты не вложат в поддержку Англии достаточно усилий, британцы не сдадутся, а пойдут насмерть. Президент молчал. И Уинант решился добавить: — Нам нельзя терять ни минуты, господин президент. Рузвельт и на это не ответил сразу. Выражение лица его было нерасположенным, но он явно что-то обдумывал. Уинант так и стоял, как вкопанный, в ожидании. Альфред даже слегка подался вперёд, не представляя, как выглядит его собственное лицо в комплекте со всеми остальными, однако зная, что жажда услышать ответ президента у всех была одинаковой. И вот Рузвельт приподнялся на своём сидении, прочистил горло и обратился к одному из своих людей: — Пошлите четыре сотни юнитов морской пехоты в Исландию. Поставьте там фронт защиты от немецких войск. Президент на некоторое время затих, и вслед за ним замерли все присутствующие. — Запишите: я утверждаю военную защиту американских торговых и армейских судов до границы Исландии. Разрешено открывать огонь по удаленным целям по необходимости. Помощник быстро всё записал, дал президенту на подпись и затем быстро покинул кабинет. — Сэр, — обратился Уинант уже не так настойчиво, но по-прежнему прямолинейно. — Как быть с охраной британских судов? Разве на них этот приказ не должен распространяться? Рузвельт отрицательно покачал головой. — Я не несу ответственности за английских граждан. С ними ситуация не изменится. Плечи Уинанта упали. — Сэр, могу я… — Решение окончательное, — заверил президент. — Сэр, и всё же… — Америка, — перебил Рузвельт строгим тоном, отчего Джонс похолодел, — не пойдёт на войну. До тех пор, пока общественное мнение не изменится. — Но ведь есть много людей, кто за, — вступил Альфред, чуть не поднявшись с сидения. — В последнее время их стало намного меньше, — ответил на это президент. — Только потому что им не дают чёткой информации, — запротестовал Альфред. — Если бы вы могли достоверно, ничего не скрывая рассказать людям, насколько плачевна ситуация за океаном и насколько она опасна уже для наших берегов, то… — Вы не видите всей ситуации в целом, — перебил его Рузвельт, что звучало даже для его собственных ушей, как оправдание. — К тому же, есть ещё множество факторов, влияющих на это решение. — Какими бы они ни были, это не значит, что людям нельзя поведать правду. Ведь идёт война! Они должны знать, иначе они так и будут всё слепо игнорировать. Как я. Но теперь Джонс знал, что это не так. Никогда он не был абсолютно безразличен. Много лет он убеждал себя, что ненавидит Артура. Это что угодно, но не «нейтральная позиция». — Я… — Альфред запнулся, мимолетно понимая, что Рузвельт не перебивает его и не уводит тему, а ждёт, когда держава продолжит. Грудь сдавило, дышать становилось трудно. Джонс пытался, но не мог говорить. — Я думаю, Альфред хочет сказать, — обратился Уинант с осторожностью, — что общество примет более взвешенное решение только тогда, когда будет знать всю информацию о том, что творится в Великобритании. Решения же, принятые на основе безразличия, ошибочны. Рузвельт какое-то время молча смотрел на них, затем заверил: — С этим я ничего не могу сделать. Не в силах остановить себя, Альфред резко поднялся с сидения. — Почему вас устраивает ваше полное бездействие?! Джонс знал, что кричит. Это можно было понять хотя бы по перепуганным взглядам собравшихся и тянущему его за рукав Уинанту. Альфред нетерпеливо вырвал свою руку. — Почему вы считаете, что сидеть сложа руки, когда в мире такое творится, нормально?! Не отвечаете на зов о помощи, когда она так нужна! Англичане не стали бы её выпрашивать, но сейчас они буквально молят о ней! Им нужна наша помощь! И если у них её не будет, то Артур…! То он…! Альфред осёкся и задохнулся, чувствуя, как весь его гнев куда-то улетучился. С поразительной ясностью он увидел, что сейчас творит: восстаёт против своих же людей, своего президента. И не ради кого-то, а ради человека, которому всю жизнь сопротивлялся, с которым боролся и которого ненавидел. Державы, которую никогда больше не хотел видеть. И всё же, видеть Англию окровавленным в собственной ванной, падающим на колени под бомбами, рыдающим в голос, стоящим в окружении своих умирающих людей, Альфреду не хотелось ещё больше. Понимать, что Артура больше нет в этом мире — вот, что на самом деле было страшно. В попытке выговорить последнюю фразу, Альфред услышал из своего рта тихий задушенный всхлип. Голос его больше не слушался. В этот момент Уинант мягко отстранил его назад и прошептал: — Посиди немного, Альфред. Успокойся. На едва гнущихся ногах Джонс послушно отошёл в самый дальний конец кабинета. До него успело долететь несколько комментариев. — Британцы им манипулируют, без сомнения. Они всегда так делали. — Да, именно так нас втянули в Первую Мировую. Альфред хотел протестовать, но тело будто отключилось от разума. Он судорожно втянул носом воздух и, привалившись боком к стене, обхватил себя за плечи. Слишком долго его не было дома. Он настолько оторвался от происходящего, от своих людей, что уже не понимал, где истина. Вокруг было столько идиотских доводов и противоречий, что он всерьёз сомневался, сможет ли вынести это ещё день. Или даже минуту. Джонс вдыхал глубже, но воздуха всё равно не хватало. Лёгкие будто уменьшились, и сердце колотилось через давящие тиски. В памяти с визуальной точностью всплыли рассыпающиеся дома, голодающие люди, затравленные взгляды, звуки сирены, крики, разрывные снаряды, взрывы, бомбы и огненные вспышки. Альфред хотел вступиться за британцев. Очень хотел. Но он был связан по рукам и ногам. Поэтому не мог шагнуть ни туда, ни обратно. Он чувствовал опустошающую слабость: понимая, что должен что-то сделать, он не мог пошевелить ни одной частью тела. Он больше ничего не знал и не понимал. Альфред закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, стараясь привести его в норму, но у него плохо выходило. Он тихо выругался и попытался хотя бы выпрямиться. Мужчины на том конце кабинета продолжали обсуждение. Уинант говорил быстро и уверенно обо всём, что касалось ситуации за Атлантикой. Рузвельт иногда перебивал его, спрашивая или уточняя, или чтобы отдать новые распоряжения своему помощнику. Но, в основном, говорил именно посол. Альфред наблюдал за ними, чувствуя нервную дрожь. Он был слишком потерян и запутан, чтобы придавать значение звучавшим фразам. Его разум пребывал в каком-то другом месте. Он вспоминал об Артуре. Во время войны. До войны. Какие-то отрывки встреч ещё раньше. Девятнадцатый век. Восемнадцатый… Детство. Альфреду не хотелось ни о чём думать, но эти воспоминания пришли, как сами по себе. Смахнув наваждение, Джонс снова глубоко вздохнул и выпрямился, поправляя галстук. Руки пришлось вытереть о штанины, хотя Альфред не понял, когда они успели так вспотеть. Затем он неспешно вернулся обратно на своё место в круг митинга. Но всё, что он делал, так это слушал, не поднимая головы. Ему было стыдно посмотреть президенту или кому-либо ещё в глаза.

* * *

— Садись, Альфред, — скомандовал президент, как только Джонс очутился на пороге. За окнами овального кабинета ярко светило июньское солнце. Заступил первый день лета. — Если это насчёт вчерашнего, то я… — с мрачным выражением начал Альфред, но Рузвельт жестом остановил его. Президент ничего не говорил, а только молча наблюдал за сидящим напротив. Джонс чувствовал себя крайне неуютно, не зная, что делать и как оправдаться. Ему было тяжело так сидеть, противно от самого себя, стыдно, грустно — словом, плохо. В голове был бардак и одновременно пусто, а от не прошенных эмоций сердце то и дело ёкало. — Я…! — не выдержал Альфред. — Всё в порядке, — сказал президент, и, хотя он не улыбался, что ему и так не свойственно, звучало это довольно мирно. Он с минуту пристально вглядывался в лицо державы, а затем откинулся в кресле. — Мне было интересно, как на тебя подействует путешествие «за границу». Альфред нахмурился. — Зачем же ты послал меня именно туда? Рузвельт наклонился немного вперёд, не отрывая глаз от Джонса. — Мне было любопытно. — Что именно? — настаивал Альфред. — Много чего. Я знал о планах мистера Уинанта насчёт Великобритании. А также знал, как ты сам относишься к вопросу. Мне было интересно, как повлияет на тебя смена обстановки. И, если повлияет, изменится ли от этого общие взгляды американцев. — И как, изменилось? — Ты мне скажи. Альфред после всего случившегося здесь и за Атлантикой, совсем не представлял, как на это отвечать, поэтому промолчал. — Я думал об этом постоянно. С тех самых пор, как познакомился с тобой, — продолжил президент. — Мистер Уинант отбывает после полудня. И, возможно, тебе не следует ехать с ним. Альфред резко поднял взгляд. — Только если сам захочешь. Джонс хотел много чего сказать на это, но ответ вот так просто почему-то не нашёлся. Рузвельт после недолгого ожидания сказал: — Некоторые члены нашего военного департамента — в частности те, кто знает о твоей настоящей «сути», — считают, что, возможно, Англия что-то с тобой сделал. Джонс с подозрением воззрился на президента. — Они полагают, — уточнил Рузвельт, сомкнув руки в замок, — что, раз уж ты так рьяно отстаивал британскую позицию, Англия тобой каким-то образом манипулировал. Думаешь, есть в этом доля правды? Альфред молчал, поглощённый внезапным водоворотом мыслей. Разве Артур манипулировал им? Да, при их первой встрече в Уайтхолле, когда они бросались друг в друга скомканными отчётами, Артур крикнул в сердцах, что скоро умрёт. Это вполне могло быть манипуляцией. Однако, Джонс вспомнил и множество других моментов. То, как Артур не сводил с него взгляда и не пошатнулся при ударах бомб. Как оставался стойким и уверенным, незаметно смаргивая слёзы, в Бристоле. Как он, несмотря ни на что, держался с гордостью настоящей империи, даже когда эмоции предавали его, а Альфред мог это видеть. Ещё он вспомнил тот день, когда они пришли на развалины Зала Палаты Общин. И то, как Артур содрогался от тихого плача и со всей силы сжимал куртку у Альфреда на спине. Возможно, в чьём-то извращённом понимании это и было манипуляцией. Но нет. Джонс прекрасно помнил, как в прошлом, даже в самые счастливые или неудачные моменты их совместной жизни, Англия никогда не плакал. Даже когда они перестали ладить и колонии начали борьбу за независимости, в тогдашних стычках, в попытках урезонить и устыдить Альфреда за бунт, — ни разу в глазах Англии не было слёз. Был лишь один такой момент-исключение. И Альфреду было до боли неприятно его вспоминать. — Нет, — сказал он Рузвельту, отталкивая воспоминания. — В этом нет ни капли правды. Артур… действительно честен. Он никогда не стал бы использовать жалость, как оружие. — Артур, — медленно повторил Рузвельт. Альфред в миг похолодел, но решительно кивнул. — Да… Артур. — Хм. — президент слегка приподнял брови. — Ясно. Джонс втянул носом воздух и шумно выдохнул. — Я хочу вернуться. Хочу быть рядом с ним. — Ты точно решил? — Да, — ответил Альфред мгновенно. Рузвельт одобрительно кивнул. — Тогда тебе стоит дать знать об этом Уинанту. Однако, я ожидаю, что ты вернёшься на свой день рождения. Джонс улыбнулся и встал. — Спасибо, господин президент. Рузвельт жестом велел ему идти, и Джонс поспешил покинуть кабинет. Быстрее сообщить Уинанту, что он возвращается в Англию. Возвращается к Артуру.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — Аэропорт Ла Гуардия, названый в честь бывшего мэра Нью-Йорка Фиорелло ла Гуардия, находится по сей день в северной части Куинса, Нью-Йорк. — К середине мая 1941 года обещанный ленд-лиз, наконец, начал поступать. Яйца, топлёное молоко, бекон, фасоль и мясные консервы, перечисленные Артуром, были одними из составляющих пришедшей провизии. Однако, чего как раз не было, так это оружия и военной техники. В Штатах в то время не было налажено производство, так как они сами не воевали. Да и, если бы производство было, не хватало кораблей, чтобы доставлять имеющиеся единицы. Несмотря на настоятельную просьбу самого правительства, многие заводы категорически отказывались от масштабного производства военной техники. Более того, такие индустриальные магнаты, как Генри Форд, владелец заводов с передовым машиностроением, были ярыми сторонниками «изоляции» и даже не рассматривали производство техники для Великобритании, как вариант. — Летом 1941 года ситуация с ленд-лизом была настолько плачевной, что один из важнейших помощников Гарримана в Лондоне, Уильям Уитни, ушёл с должности в знак протеста «неудавшейся помощи Америки». «Мы обманываем всех, здесь и по ту сторону океана, заявляя, что обеспечиваем стабильный поток ленд-лиза, тогда как в реальности его фактически нет, — написал он в своём заявлении об уходе. — Я считаю, что президент должен показать конгрессу и всем людям, что, покуда мы кичимся своей помощью Великобритании в ущерб Гитлеру, мы не выполняем и толики своих обязанностей». (В главе слова принадлежат одному из «неизвестных военных».) — В одном из телефонных переговоров Рузвельт прямо заявил всей Даунинг-стрит, что он «совсем не разделяет волнений Великобритании». По сути, он не разделял волнений ни одного члена правительства и у себя. По мнению начальства различных департаментов США и министров, в ситуации Англии следовало начать оборону поставок хотя бы затем, чтобы предотвратить острый демографический кризис на британских островах. Или, в конце концов, не дать потопить провизию, отправленную Штатами. Многие давали советы Рузвельту насчёт обороны, но он отверг их все, вместе с финальной просьбой Черчилля «о военной поддержке» (в пятой главе). Приближённые Рузвельта уже тогда были озадачены его «пассивностью и отказом от прямых действий». Полагаясь на здравомыслие, все говорили о том, что он просто-напросто ждёт перемены в общественном мнении. А кто-то считал, что президент не хочет принимать на себя ответственность и ждёт «веской причины» для того, чтобы что-то сделать. — Нельзя сказать, что президент вообще не был обеспокоен фактом войны в Великобритании. Он, можно сказать, предпринимал крайне осторожные, очень маленькие шаги. Он отдал распоряжение по отправлению провизии к британским войскам на Дальний Восток, разрешил британским судам останавливаться и чиниться в американских верфях, а так же позволил британским пилотам маневрировать на американских аэродромах. — Вдобавок к этому, Рузвельт расширил границы обороны над Атлантикой, заняв больше двух третей океанских вод. В начале войны в Европе в 1939, США установили границы патруля всего на три сотни миль от каждого побережья. Решение Рузвельта расширить это пространство до Гренландии дало американским судам возможность контролировать движение немецких подлодок и сообщать о них британским судам. Однако, пренебрежение президента заключалось в отказе от открытого огня. Это не давало защиты англичанам, так как американцы могли стрелять, только если на них самих нападут. В итоге, за май 1941-го немецкие подлодки потопили более двадцати британских судов только на территории оборонных вод США. — Чего хотела общественность США весной 1941-го, было в самом деле очень трудно понять. Социальные опросы переполнялись жаждущими идти с войсками в Великобританию, однако здесь же опрос показывал, что мало кто хочет, чтобы морская пехота защищала чужие корабли. Более 80% американцев активно выступали против вступления в войну для спасения Англии, однако практически то же число яро восставало, говоря, что Америке вскоре придётся тоже защищаться от Германии. Эти противоречивые и мощные настроения, что захлестнули все штаты, были ничем иным, как «апатией Америки». — По мнению тех, кто одобрял войну, результат в виде апатичности мнений говорил о том, что Рузвельт неправильно вёл политику информативности населения. Совсем малая часть жителей действительно понимала опасность войны с Гитлером, и ещё меньше понимали, что это вовсе не далёкое будущее. Почти никто не понимал, что падение Англии сорвёт последнюю защиту перед вторжением Германии в Штаты. Ведь если захватят Англию, в руках нацистов окажется вся Европа, Средиземноморье, Азия и Северная Африка. Америка как минимум лишится поддержки, сдав позиции перед Германией. Однажды Белл Рузвельт, жена брата Элеоноры Рузвельт, а также близкая подруга президентской семьи, потребовала ответа от самого президента, почему он не говорит общественности всю правду об опасности нынешней ситуации. На это Рузвельт сказал, что она, как и многие интервенционистские критики, «не видит всей ситуации в целом». — Ситуация в целом и правда была сложной. Вдобавок к тому, что общественное мнение беспорядочно бушевало, приближённые Рузвельта, которые были обо всём осведомлены, были ещё более разрознены. Пока одни упрекали президента в неспособности начать «более прямые действия», другие, кто был уверен в скором падении Великобритании из-за поражений в Африке и на Дальнем Востоке, говорили, что Америка и так сделала слишком много. — «Мировое сообщество считает, что с англичанами уже покончено. Так говорят на всём северном и западном побережье Африки и на Дальнем Востоке», — это было написано в дневнике Брекенриджа Лонга, одного из ассистентов Госсекретаря Корделла Холла. (В главе слова принадлежат ещё одному «неизвестному военному».) — Военное ведомство США было полно скептиков. Их здесь было больше, чем в любом другом департаменте. Военные имели крайний анти-британский настрой. Хотя уполномоченные ГО США (Стимсон и Нокс), как и военное начальство (Маршалл и Старк), предпочитали более агрессивные методы решения проблемы (то-есть войну), остальная часть военных оставалась на стороне конгресса, соглашаясь, что президент и так сделал слишком много для британцев. Военное ведомство на тот момент УЖЕ вело свои стратегии с учётом падения Англии. — Даже если бы анти-британские настроения среди военных не были помехой, войска США на тот момент были действительно не укомплектованы и плохо вооружены. — 30 мая 1941 Уинант вернулся в США, но не сказал прессе ни слова, только комментировал, что ему необходимо встретиться с президентом (и ещё он действительно сказал, что вспышки камер «много хуже, чем взрывы»). Рузвельт тоже не придавал гласности настоящее значение визита Уинанта к нему в тот день. Это взято из старых газет, и до сих пор является загадкой. — В Вашингтоне Уинант по просьбе президента некоторое время жил в Белом Доме. На встрече с Рузвельтом и другими чиновниками посол говорил о плачевном будущем народа Великобритании с преувеличенным энтузиазмом. Все слова, сказанные им в главе, процитированы не точно, ибо взяты из разных дневников, но передают суть очень точно. По словам Генерала Рэймонда Ли, Уинант, «вооружённый до зубов информацией», был готов «тянуть за любой нерв и выдавать сотни доводов», чтобы привести США к военному конфликту. Уинант был готов без зазрения совести надавить на президента и чиновников как можно сильнее. В памятных записках членов министерства иностранных дел есть даже одна выдержка, написанная Энтони Иденом: «Сегодня Уинант спросил меня, что США готово сделать для помощи другой стране, вовлечённой в войну. У меня сложилось впечатление, что он не против, если предложение будет с риском самой войны».