Бета

Чонгук стучится, вытирает вспотевшие руки о штаны и слышит, как тихо говорят ему войти. Он нервничает, потому что совсем недавно разозлил хозяйку, а сейчас его будут, возможно, унижать. В спальне она лежит на кровати, руки скрещены на груди, она ждёт. Чон немного мнётся на месте, он без приказа сам раздевается и опять голый. Он не привык всё ещё, ему неуютно в собственной коже, особенно, когда его так разглядывают. В голове крутится только вопрос: «Где же там у неё член?» и любопыство толкает ближе к постели. — Я ненавижу, когда медлят, если нужно, я сама тебя направлю, а пока постарайся меня удивить, Чонгук. В первую очередь Чон пугает сам себя, потому что рывком кидается целовать девушку. Он слышит её вскрик неожиданности и придушивает к постели. Она маленькая, если Чон сравнит со своими габаритами; её кожа нежная, а тело отзывчивое. Даже если она руками отпихивает от себя бету, грудью толкается навстречу его ладони. Чонгук чувствует всем телом, что не понимает, как правильно, а просто делает то, что хочет. Девушка притихает, стоит только парню раскрыть шире рот в поцелуе и поражённо выдохнуть, теперь она сама принимается кусать его губы как дикое озверевшее животное, а Чон просто трогает её. Не грубо, потому что боится, но проводит по талии, груди, бёдрам, наощупь это так же прекрасно, как и на вид, а девушка откидывается на подушки, разорвав поцелуй, и стонет, стоит Чону костяшками пальцев щекотно провести вниз по животу. Бета поражён такой реакцией и чувствует влагу. Внизу он видит красный отросток, который его пугает. Бета заметно отдёргивает руку и портит этим всё, превращаясь в испуганного и неопытного, этим вызывает у девушки лёгкий смех. — Никогда не видел альфу-девушку? Чонгук в принципе с альфами так тесно не имел дел, а внизу у неё прямо из-под складки кожи теперь выдвинулся или же просто набух так сильно и источает смазку красный член. Раньше, бета точно помнит, здесь не было ничего, но, видимо, он достаточно возбудил девушку, что этот самый секрет решил показаться во всей своей возбуждённой красе. Это напоминает Чонгуку член у самцов животных. Он абсолютно прямой и немного заострен кверху, как тот конус, на который садился Чонгук, только меньше. Красный, весь состоит из чувствительных рецепторов и не прикрыт никакой кожей, просто мясистое чувствительное нечто. Чонгуку немного противно, это неожиданно для него, а руку насильно она берёт и кладёт сверху, чтобы ещё поглумиться над реакцией. — Трогай, Чон, скоро это будет внутри тебя, — в ответ парень не может сдержаться и гулко сгладывает, — но не сегодня, — успокаивает его пояснением альфа. Чон дальше даже не знает, что делать, он просто продолжает трогать девушку, потому что ему она нравится, это тело на удивление хрупкое, так что Чон сажает её на свои колени сверху, будто она ничего не весит, и не слышит возмущений. Альфа лишь цепляется за его плечи и отворачивается в сторону, а после кладёт голову на его плечо доверчиво. Чонгук старается, проводит по спине, сжимает её зад, не может себя напоить ею, а девушка толкается инстинктивно, трётся о твёрдый член парня. Гук ощущает, что на удивление ему льстит, как жарко им становится вместе, что она дрожит и ускоряется. Влажный её член трётся менее заметно, потому что Гуку нужно грубее немного, а переполненный рецепторами её член чувствует каждый изгиб чужого органа и взрывается волной спермы. Девушка так бережно цепляется за Чонгука, она стонет ранимо, с дрожью и поскуливанием в голосе, а для Чонгука её реакция на его тело и ласки посылает табун приятных мурашек от самого затылка по спине и в копчик. — Отпусти меня, — вредничает мгновенно альфа, она отцепляет от себя большие и сильные руки Чонгука, которые держали её бережно за талию и слезает с него, немного небрежно и неуклюже. — Можешь идти, — она ложится набок и даже не смотрит, как бета уходит. Чон этому рад, потому что иначе бы пришлось скрывать дрожь в своих ногах, ведь он всё ещё сильно возбуждён, а ладони горят от прикосновений к этому прекрасном телу. Ему понравилось так, что в своей комнате он зажимает кулаком рот, чтобы не закричать, когда кончает. *** Чонгук встречает Джина только на утро, когда их снова выставили вдоль стены, чтобы понаблюдать за завтраком. Бета себе обещал не сближаться с этим омегой, потому что ревность может довести до крайности этого парня, а еще неизвестно, какую из масок он соберется примерить в следующую секунду. Но все обещания летят в канаву, потому что выглядит омега хреново, еле держится на ногах, что Чонгук аккуратно придерживает его за локоть, незаметно от всех. Им нельзя говорить, пока не разрешат, нельзя двигаться и отвлекать, но на них никакого внимания и не обращается, все на Хлое, которая готова обслужить двоих одновременно. Она целует шею госпожи, принимает с рук Хосока еду и красуется своими крупными бедрами, переходя от одного места в другое. Альфы засматриваются на нее, потому что запах после течки остался у нее приятной выпечки, чего-то природно-сладкого, хотя Чонгук именно сейчас хочет прокричать, что Джин тоже хорошо пахнет после своей течки, которую так никто и не заметил. — Ты ко мне потрахаться приехал? — внезапно задает хозяйка вопрос, глядя, как с нажимом Хоби опускает рот Хлои к своему члену, альфа улыбается, показывает зубы и качает головой. — Я приехал отдохнуть. — Купи сам омег, Хосок, это глупо, вот так пользоваться чужим, — в голосе девушки сталь, рядом Джин напрягается и вдыхает, потому что Чон понимает, этот парень чувствует, что альфа ревнует Хлою, которая готова ужом извиваться у ног Хосока. — Зачем ты вчера брал Джина? Я тебе не позволяла. Чонгук поворачивает голову к омеге, вопреки приказу не шевелиться, теперь он осознает в полной мере источник слабости и этих ссадин на шее, руках, ногах. Страшно подумать, что там по всему телу, что Джин дрожит, стоит только девушке упомянуть эту ночь. — Когда это мне нужно было твое разрешение? — Хосок приподнимает одну бровь. Чонгук чувствует, как воздух сгущается. На каждом вдохе ему трудно не отфыркиваться от ядовитой горечи запаха альф, они заполнили все пространство собой, что сбежать не выход отсюда, потому что все мгновенно оседает на одежде. — Твоим омегам нужна ласка настоящего альфы, — Хосок показывает зубы в оскале, немного наклоняется вперед, чтобы пронзить взглядом кузину, а после переводит взгляд на Джина и Чонгука так резко, что даже у беты от страха начинает трепетать сердце. Хосок выглядит поистине угрожающе, когда так смотрит, а еще Чон нарушил правило, он пялился на всю эту картину, хотя не должен был. Его накажут, и грозный взгляд альфы говорит ему об этом прямым текстом. — Это низко, Хосок, подбирать жалкие остатки, доедать за другими, ты именно так сейчас и делаешь, — девушка говорит ровным тоном, чего не говорит о ней ее запах. Он проникает в Чонгука и Джина, там есть волнение, пока Хоби не сводит с них взгляда под жадной ухмылкой. — На колени! – рявкает он, и Джин под судорожным вдохом падает резко, вырвав свою руку у Чонгука. Он смотрит в пол, часто дышит и позволяет себе одной лишь рукой задержаться на шее, прикрывая одну из ссадин. Чонгуку жалко Джина. Не в первый раз, только сейчас ему странно смотреть на парня, он будто не притворяется в своем страхе и благоговении, его дрожь от голоса настоящая, а глаза бешеные, как неживые. Это не тот Сокджин, как можно было сотворить такое лишь за одну ночь, сломать омегу так просто, что так подействовало на него. Девушка встает, ее стул ножками создает много шума, который оглушающее звучит в тишине, где есть только частое дыхание Джина и победный рык Хосока. — Что ты с ним сделал? — Чонгук слышит это волнение в ее голове, чувствует ее своим телом и немного рад, что у альфы еще остались чувства к Сокджину. Не будь омега сам не свой, то мог бы тоже хотя бы немного порадоваться, но пока он сосредоточен только чтобы дышать и не трястись так сильно. Госпожа подходит быстрыми шагами к парню, тот даже не поднимает взгляда, не реагирует и пытается отпрянуть от протянутой руки. Девушка рычит громко, резко, и Чон чувствует эту всесильную власть, которую она пытается применить, убирая руку Джина с шеи, а потом оборачивается на Хосока. — Ты поставил ему метку, — ее голос ледяной, а сдерживаемой злобы там хватит на целый океан, чтобы заморозить его и превратить в царство смерти. Она злится сильно, до дрожи, откидывая руку Джина как ненужную тряпку. — Он все равно тебе не нужен, — Хосок пожимает плечами и сдергивает Хлою со своего члена, чтобы встать и кивнуть на нее, жаждущую на полу взять снова его член. — Могу и ее пометить, но знаешь что? — Хосок смеется, подходя к Чонгуку, ведет носом по шее, что парню тут же хочется отстраниться и потереть рукой это место. Альфа давит носом, щелкает зубами неприятно возле уха, а потом поворачивается к кузине и прямо в лицо скалится. — Я поставлю метку твоей новой игрушке, и ты ничего не сможешь сделать. Безнаказанно он разворачивается и уходит, смеется, и эти звуки еще долго в тишине отражаются от стен, когда хозяйка пытается унять дрожь злости, а Джин трясется в ожидании, когда его накажут. — Госпожа, — слабо говорит он, — я был предан вам до самой последней секунды, клянусь, — тихий выдох, Джин всхлипывает, напоминая Чонгуку, какой он все же слабый. — Лучше бы ты сбежал отсюда как позорный пес, чем так открыто меня предать. Вон! — говорит она всем. Это рычание, которое она вкладывает в каждую ноту голоса, заставляет всех мгновенно подчиниться, но только не Чонгука. Он знает, что нельзя противоречить воле госпожи, но он не смеет уйти и оставить ее с разбитым нутром, это кажется не таким трагичным, но Чонгук просто по ее запаху чувствует, что так правильно, и пусть его изобьют за это, он видит в ней больше, чему сильную альфу. — Отцу кажется, что так кузен учит меня быть холоднее, напоминает, как опасно иметь слабости, — она говорит сама, Чонгук в который раз поражен этому, потому что девушка будто делает осторожные шаги, прикидывая, можно ли ему доверять. Чогук не против, просто он не понимает причины, зачем ей открываться глупому рабу, но слушает, не трогает ее пока, просто поднимает робко взгляд на ее понурые плечи. — Джин любит вас. — Я знаю, Чонгук, — она вздыхает, а у беты бегут мурашки от звука собственного имени. Он подавляет улыбку, но не скрыть свой приподнятый дух после этого, девушка все видит и слабо улыбается, — я делала все, чтобы он отвык от меня или хотя бы невзлюбил, а этот придурок все равно обезумел. Нельзя влюбляться здесь, Чонгук, запомни, нель-зя, — растягивает она последнее слово по слогам четко, а бета, вопреки сказанному, делает шаг вперед и крепко обнимает за плечи и притягивает к себе. Бета осознает, что намного выше девушки и шире, ее подбородок хорошо помещается у него на плече, ее голова маленькая, что клешня Чонгука охватывает почти полностью, чтобы с силой прижать к себе и пару секунд не дать вырваться. Талия тонкая и напоминает о прошлой ночи. Как Чонгук снова хочет согреть ее в своих руках, показать, что она может быть слабой, если хочет, и никакая природа не должна диктовать, как себя вести. Она вырывается и даже рычит, чтобы воздействовать на Чона, а тот отпускает только потому, что боится, что его серьезно накажут или снова будут что-нибудь пихать в задницу. — Госпожа, на меня не действует ваше рычание, — со стеснительной улыбкой говорит он девушке, а она, покрасневшая от смущения или же от натуги, скалится и указывает рукой на дверь. — Вон! Повторяет уже только для Чонгука. *** — Джин? — Уйди. — Я могу помочь, я знаю, как обрабатывать ссадины, а еще, однажды, ухаживал за одной волчицей… — Боже, просто уйди, потому что сомневаюсь, что ты убьешь меня, если я тебя попрошу, а ничего другое легче мне не сделает. Чонгук все равно упрямо проходит в комнату Джина и ойкает сразу же, потому что на кровати парень голый. Бета отворачивается и выпускает горячий воздух смущения прежде, чем повернуться обратно. Он уже видел обнаженного Сокджина, только в этот раз все другое. Он обнажен во всех смыслах, потому что эти раны и красные засосы по телу обнажают его истерзанную душу, Джин царапает свою шею, свернувшись клубком и смотрит перед собой пустым взглядом. — Какой ты упертый, — Джин закатывает глаза и ложится на спину. Его шея выглядит абсолютно хреново, Чонгук прикидывает, что там может начаться гниение, потому что пару раз у маленьких бычат видел подобное, а потом их хоронил, потому что не осмотрел вовремя рану. — Это засохшая кровь? — Чонгук осторожно указывает на живот, там настоящий отпечаток руки, большой и широкой, не принадлежащей Сокджину. Омега опускает туда взгляд и откидывает голову, чтобы громко засмеяться. — Скотина, — воет он и ударяет себя тыльной стороной ладони по челюсти. Чонгук наклоняется, чтобы словить обе руки в воздухе, но Джин продолжает вырываться. — Не трогай меня! — почти истерически, но Чонгук привык работать только с буйными бычками, поэтому продолжает удерживать Джина, бьющегося в истерике, наседает сверху, не дает брыкаться ногами, а потом повязывает полностью, оплетая его тело своими конечностями как может, и Джин снова затихает. — От тебя иначе пахнет. — Спасибо за поддержку, идиот, — Джин больно бьет того в плечо и тяжело вздыхает. Он вытирает ладонями слезы и вошкается в руках беты. Чонгук считает, что это неплохой знак. — Это запах Хосока, теперь я всегда буду так вонять. — Всегда? — Да, на мне его метка, — Чонгук пару раз моргает, а Джин упирается ему в грудь, чтобы привстать и похлопать пару раз глаза в непонимании. — Ты ничего не знаешь про метки? О боже, почему ты тогда пришел ко мне сюда? — Я думал, тебе тяжело после унижения и той ночи с альфой, он сделал тебе больно. — Чонгук, — Джин закатывает глаза и отпихивает парня подальше, чтобы встать с кровати. Он упирается руками в бока, а с того ракурса Чогук сначала взглядом попадает на чужой член, чувствуя себя не в своей тарелке, и только потом на суровое и вредное лицо. — Хосок сделал мне отчасти очень приятно, поэтому я потерял контроль и позволил себя пометить, меня волнует только то, что этот ублюдок присвоил меня назло ей, я больше не могу здесь оставаться, я больше не ее собственность, и она не имеет права меня трогать. Помимо всего, она ненавидит меня. Из-за этого я чувствую себя так паршиво, что хочу содрать с себя эту кожу, развалиться у нее под ногами, но только не покидать. Ты не понимаешь, но я люблю ее, очень, без нее я просто сдохну. Чонгук прикусывает язык, чтобы не напомнить, что и без метки Джина бы все равно отталкивали от себя из-за этих же чувств, возможно, это даже к лучшему, хотя такой хозяин, как Хосок, не самый лучший вариант. — Метка, поясняю для тебя, глупенький бета, это доказательство принадлежности, это в неком роде связь душ, очень тонкая и чувствительная нить, поставить ее вот так без согласия просто ужасно. Это ощущается, как проникновение в голову, под кожу, в тело, даже в кровь чему-то чужому, и я не просто голый, я разобранный в клочки Хосоком, которому это просто показалось забавным, вот еще что меня убивает. Насилие, дорогой мой, над телом я бы как-то пережил, но моя душа, — Джин обнимает сам себя, — я не для того учился закрываться для всех, чтобы меня так просто забрали, я не сдамся. — Наверное, очень красиво, когда ставит метку тот, кого ты любишь? — Чонгук позволяет себе пойти глубже в свои мысли и не замечает, как передергивает Джина. — Наверное, мне это точно уже не узнать. Чонгуку сразу становится опять жаль Джина, который изо всех сил делает вид, что он в порядке, но та истерика на кровати еще пробивается внутри него, поэтому бета не хочет уходить, оставлять одного, потому что как бы не силился он, не показывал свою мужскую сторону, Джин слаб душой. Она у него хрупкая и чувствительная как у всех омег, он через себя все пропускает, а наружу не отдаёт уже давно, копит внутри все темное. Оно его и пожирает, чтобы в один день выйти чем-то ужасным для него самого. Чонгук надеется, что он просто сейчас поможет выплеснуть эмоции и обнимает Джина. Тот брыкается, кричит и бранится, бьет Чонгука, но лучше так, чем молча смотреть пустым взглядом в стену. Джин расходится, бьет посуду, мебель, замахивается кулаками на парня, но тот деревенский, знает как уворачиваться и даже пару раз случайно бьет в ответ Джина по челюсти, мажет по большей части, но оставляет немного ссадин. — Тварь, — смеется Джин, оседая на пол. Он смотрит на свои руки, и на удивление в них нет больше дрожи. — Знаешь что? Я уже готов громко смеяться, когда Хосок поймет, что метка на тебе не работает, — фыркает омега и смеется тихо, с подрагивающими плечами, а после переходит в такой же тихий плач. Чонгук приседает на корточки, хлопает по плечу Джина, тот холодный совсем, одеться бы или принять ванную, потому что он все еще воняет смесью разного, это Чонгук чует хорошо, но он просто опускается на колени и позволяет парню уткнуться в чужое плечо и просто по-человечески поплакать. Чонгук знает, что телята тоже иногда ищут тепло, еще когда совсем маленькие и неокрепшие, они ищут кого-то сильного, чтобы начать двигаться, так и Джин сейчас будто снова стал маленьким и слабым, его Чонгук отводит к кровати и сам готовит ему ванную, чтобы отмыть омегу. *** Чонгук слышит, как госпожу за дверью ударяют. Этот звук не спутать ни с чем, потому что Чон навсегда запомнил тот день, когда увидел, как его маму бьет один из мужчин, на которого они работали. Он знал, что мама ему приказала никогда не врываться в разборки, потому что он может все испортить, но внутри поднялось столько огня и желчи, что вырвалось с острым криком и грубым ударом того в самое лицо. Он с рычанием чувствовал, как хрустит чужой нос под кулаком, потому что бить женщин нельзя. Ничего не может бета с собой сделать, сколько бы его не предупреждали родители, что их хозяева платят хорошие деньги и нужно терпеть любые унижения, Чон не может держать себя в руках, у него просто не укладывается, как нечто хрупкое, что не может дать сдачи, можно бить. Вот он врывается в чужую спальню, что само по себе противоречит правилам, отталкивает грубовато хозяйку и бьет Хосока со всей своей львиной силы. Он таскал тяжелые мешки, вспахивал огороды, заготавливал крышу, силы в Чонгуке больше, чем в этом тощем альфе, при всем аристократизме не спасает его ничего от грубой силы Чонгука. Он бьет еще и еще, но голос родителей в голове отрезвляет, он не должен был это делать, теперь ему будет худо, это опять все испортило, но не только он в шоке. Он смотрит, как Хосок оторопело моргает, пытаясь вытащить свою руку из-под Чонгука, девушка делает несмелый шаг, смотря на парней на полу. Чонгук перешел черту, сейчас его будут наказывать, но перед тем, он встает медленно и опускается на колени перед госпожой, не в силах поднять на нее свой взгляд. — Никто не смеет поднимать на вас руку, я лишь хотел защитить свою хозяйку и приму любое наказание. — Твой соловей хорошо бьет, не по-омежьи больно, — хрипит за спиной Хосок, что Чонгук опять дергается в желании оскалиться ему в ответ, потому что плевать омега или альфа, этот парень даже не осознает, что ударил девушку, кузену, такую же, как и он, по статусу. Над своей головой Чонгук слышит слабый вздох госпожи. — Ты влез не в свое дело, Чонгук, ударил моего гостя и должен понести наказание. «Так вот какие у вас здесь правила?» — Чонгуку обидно сначала, хотя девушка много раз заступалась за него, в этот раз он правда сделал то, что не стоит, и принимает ее слова, просто все равно внутри не спрятать его разочарование. — Приведи его ко мне в спальню, и пусть он будет хорошим мальчиком, и тогда я не разорву ему глотку, пока буду ставить метку. Тебе уже давно пора показать омегам, где их место. Топая громко каблуками, Хосок покидает спальню девушки, и только тогда Чонгук позволяет себе поднять голову. У нее красная щека, это его опять злит до сомкнутой челюсти. Парень ерзает на коленях, но не встает, просто наблюдает, пока его не выгнали, а девушка будто не торопится. — Думаешь, что все про всех знаешь, Чонгук? Везде лезешь, всем помогаешь, такой весь особенный и миролюбивый. Тебя купили, чтобы ты ублажал меня и моих гостей, порой я думала об ублажении моих омег, но как странно, ты не трогал Джина во время течки. Она вздыхает. Чонгуку нравится такой ее голос, без строгости и яда, усталый, тихий. Она садится на кровать и позволяет себе опустить плечи, нарушая идеальную осанку. Это выглядит как отчаяние, разрушение образа, особенно, когда она снова вздыхает. — Он считает, что выше меня, раз я девушка. Сколько себя помню, меня воспитывали как воина, как сильного альфу, который никогда не должен привязываться, рыдать и быть слабым. Хосок напоминает мне об этом, посягает на самое дорогое, моих омег и не понимает, что наоборот рушит мой статус перед остальными и унижает меня. — Вы же сами хотели отдать меня на развлечение своему кузену? — О боже, Чонгук, неужели ты веришь во все, что тебе здесь говорят, чтобы навести страху? Ты еще многое не понимаешь в играх этого замка. Эти омеги мои, все до единой, и Хосок не получит не души отсюда. «Как же Джин?» — хочется спросить Чонгуку, он запутался. — Он все равно не должен был поднимать на вас руку. — Чонгук, я альфа, и это нормально. — Вы девушка, и я докажу вам, что быть слабой нормально! — Чон сам не замечает, как повышает голос, альфа дергается и привстает со своего места, словно отрезвленная чужим голосом. — Отправляйся к Хосоку в спальню и отработай свое наказание. *** Чонгуку казалось все время, что быть альфой или омегой немного проще и даже лучше, чем бетой. Многим он обманывался, потому что сказки в детстве обманывали сходу, когда говорили о единении душ, о том, как альфа всегда должен заботиться об омеге, и все инстинкты заложены на становление семьи. Чонгуку в детстве казалось, что омегой родиться круто, это было похоже на счастье, ведь когда омега встречает свою пару, даже преграды в виде социального статуса не останавливают зов природы. Они заводят семью, детей, ставят метку, как завершение и подтверждение их чувств. Это кажется светлой историей, которой так не хватало маленькому ребенку. Когда Чонгук вырос, он понял, что все вокруг грязное, опошлили понятие семьи и любви. Он перестал думать о глупостях, потому что омеги могли лишь ублажать альф, хотя считались на порядок выше простых бет. Своими благородными запахами они могли привлекать сильных самцов, крутить ими как хочется, но ни о какой любви не шла речь уже давно. Чонгук знает, что у него нет течек, запаха, для других он может показаться бесполезным, но у него так же есть руки и ноги, родить он не сможет, но кому нужно такое счастье, видел бета, как рожают животные, ему хватило. Он идет к Хосоку, думая, что, все же, ему делать и как поступить. Чон все еще виноват, должен играть по их правилам, иначе накажут, но злость не отпустила, а наоборот только начала набирать обороты перед встречей с грубым самцом. Чонгук не жалеет, что ударил, но не хочет сейчас падать на колени и принимать член. Этого ему не нужно. Он не смеет показать, что он бета, не смеет злиться, не смеет говорить, он никто для Хосока, и сейчас его размажут как ничтожество по земле, чтобы вернуть это ощущение реальности. — Распоясался, — встречает Хосок хлестким замечанием с порога. — Давно не показывали, где твое место? Чонгук чувствует, что давно. К нему стали относиться лучше, Джин открылся, и даже хозяйка пыталась не подпускать, а ведь все равно призналась, что жалеет его. Чонгук бы и рад жить в этой скорлупе безопасности, но по темечку бьет мысль, что никуда эти роли не уходили, он на коленях, а над ним мужчина. Унизительно снова, даже когда отец его бил за оплошность, не было так мерзко. Сейчас Чонгук чувствует, что заслужил, здесь его благо не на смерть отправили, а просто в спальню, но лучший ли это для него вариант. «Терпи», — просит себя он. Мысли о смерти — слабость, о таком только самые хилые должны думать, а он все вытерпит, не убьет это его, и еще успеет оправиться. — Ты еще одет? Омежка, — носом ботинка Хосок его пинает, а у Чонгука ледененют руки, не хочется двигаться, потому что перед Джином унижаться даже не так противно было, как перед этим альфой. Мерзко в нем это осознание своего величия только из-за узла на член. В нем нет даже сильного тела, Чонгук чувствует, что мышц больше нарастить успел, и даже голодная диета последних дней не так сильно сказалась на его худобе. Хосок его разглядывает, Чонгуку этот обнаженный вид уже надоел, он устал вот так себя показывать другим людям, это его личное, тело священное, а Хосок просто нажимает на сосок и шкрябает ногтем, пока тот не начинает выпирать. Хочется отпрянуть, поморщиться, у Чонгука от его действий отвратительные мурашки по телу. Он старается не смотреть на альфу, думать о другом. Вспоминает о доме, о его тишине в поле под палящим волнцем, тогда от жары невозможно было никуда деться, так же, как и сейчас от альфы, приходилось терпеть, вот и бета стискивает челюсть. — Ложись, — требует Хосок. Чонгук ушел бы вообще отсюда, потому что два парня в одной комнате как-то немного странно, особенно, когда он ложится и в полной мере начинает осознавать, что его сейчас и правда мужчна будет трахать. Это странно, Гук никогда не видел быка, который заинтересуется другим быком, просто потому, что природа сама не дает ему это делать, а тут ухмыляется над ним альфа, снова корябает соски, что руки сами сжимаются в кулак. Чону хочется фыркать и кривиться, когда грубая смуглая рука ведет по его коже вниз. Тело у Чона такое же загорелеое, это удивляет альфу. — Ты совсем не похож на типичную омегу. Омежки бледные, худые, чувствительные, хотя Чонгук думает о Джине, который длинный, угловатый и вредный, но все равно его Хосок пометил. Видимо, понравился больно.