Над луной

На эмоциях Вася высказала то, над чем долго думала, о переживаниях, связанных с семьёй, домашними питомцами, по которым скучала едва ли не больше всего, — в общем, говорила обо всём, что накопилось с момента их знакомства, произошедшего совсем недавно, а они, умницы такие, уже успели продвинуться в отношениях и почти неудачно поссориться. Её молча выслушали. И когда Миронова окончила рассказ, тогда пытливо уставилась на Мичикатсу, ожидая подвоха, ибо после взбрыка демонской гордости тот не мог так просто сидеть и слушать — так считала сжавшая задницу Васька. На удивление, всё так и было. Серьёзность, проявленная к её словам, и короткое "понял" вызвали непроизвольную улыбку. Может, всё не так плохо, как думала Вася? Или тут правда есть какой-то злой умысел? — Тебе стоило... поведать об этом... раньше. "Да что ты", — язвительно отозвалось васино сознание, наконец отмершее от незапланированного коматоза. — То же самое относится и к тебе, — дерзко вздёрнула носом, сложив руки на груди. Недавнее поведение родственной души возбуждало в Васе праведное возмущение, но пока ей удавалось выказывать его только посредством насупившихся бровей и иногда несдержанных жестов руками. Как он мог так грубо схватиться за её рученьку? А если бы, пакость такая, и правда оторвал? В центре расположившейся по правую васькину руку стены, на камидане, горела оплывшая воском свечка. Подсвечивая васицу блеклым, едва живым светом, она добавляла атмосфере интимности и лёгкого духа таинственности, смешанного с оседающим на ресницах мороком. Вася жутко хотела спать — и этому её желанию поддакивало всё. Даже слабый гул в ушах, точно кровь специально драла сосуды, чтобы убаюкать мерным голосом — для Васьки сейчас пел. Она вздрогнула, когда поняла, что ничего не прерывало тишины, кроме их с Мичи дыхания. Она стелилась по полу и забиралась в головы, выключала их и подавляла всякое сопротивление её несокрушимой мощи. Миронова слегка клюкнула носом вверх-вниз да так и застыла, ужаленная подозрением, что она так просто может упустить возможность поговорить. И даже так слегка прикрыла глаза и словно закемарила, забыв в мгновение, о чём думала. Да и думала ли вообще? Когда Мичикатсу, зорко и всё же почти секретно наблюдавший за родственной душой, сидевшей — о боги — меньше чем в полметре от него, потянулся за пустой яноми и несильно ударил ей о гладкую отражающую огонёк поверхность столика, тогда Вася, смешно всполошившись, растерянно-сонно посмотрела на него и неловко улыбнулась, как бы извиняясь за содеянное. Вася склонила голову к плечу — "Ну что? Расскажешь?" — тем самым выказывая вопрос. Ей совершенно неожиданно улыбнулись одними уголками губ. Вася тут же взбодрилась и подарила в ответ задорную усмешку, как бы говорившую, что подобное барышне приходится по душе. Да и как бы не пришлось? Они смотрели друг на друга, казалось, весьма долго, однако на деле не прошло и минуты. Вася оторопело подняла брови — "Ну что?". А Кокушибо с мыслями собирался, пытался сгребсти в кучу скребущие черепную коробку думы. Он не отступит, ни в коем разе, он дал слово. Но как ему, едва ли способному сказать несколько слов, уложившись в до смеха долгое количество времени, поведать что-то настолько сокровенное, спрятанное от чужих и своих глаз? Ему даже такая несуразица показалась неплохой причиной оттягивать обещанное. Возможно, начать его подтолкнул Васин зевок, который она всеми правдами и неправдами пыталась заглушить внутри, но, не справившись, прикрыла рот ладонью и проморгалась слипавшимися веками. Тогда Васька немного смутилась: ей тут собирались сказать нечто важное, а она тут зубами светила. Дальше тянуть было эгоистично и бессмысленно, и потому, внезапно взволнованный дальнейшей реакции девушки на его рассказ и сразу укоривший себя за трусость, за которую недавно журил Васю, решительно произнёс: — Я родился... в период Сэнгоку. Чуть не присвистнув, Вася вовремя себя одёрнула. Настолько сначала она слушать не планировала, однако, важно кивнув, даже как-то поровнее села, как бы говоря, что вот, милый мой, я вся внимание. — Прости, что перебиваю, но когда это было? — не выдержала интриги васино незнание истории Японии в момент, когда Мичи, понявший, что чесать языком придётся достаточно долго, вдыхал побольше воздуха для следующего слова. — Порядком... четырёхсот лет назад, — перебитый и потому недовольно нахмурившийся, он, наученный, с прямым упрёком стал дожидаться очередной несмешной шутки, которая не заставила себя долго ждать: — Ого! Да ты у меня антиквариат! — воскликнула, совершенно забыв про нормы приличия. Но тут каждый бы забыл! — Не перебивай... — несколько оскорблённо проворчал Мичи, невольно изумившийся, как же просто взбодрить эту женщину. — Ну, не обижайся, я ж не со зла, — Васька примирительно подняла ладони, виновато улыбнувшись, однако, не устоявшая перед соблазном, рассмеялась одними плечами. Ничто её не выдавало, кроме дыхания, трясущихся плечей да и... Ладно, её веселье было заметно невооружённым глазом. Кокушибо тяжело вздохнул, и Васька, чересчур воодушевленная шутейкой-самосмейкой, никак не могла унять этот странный внутренний смех, будто и тот желал быть выброшенным на улицу, как и прошлые слёзы. Верно, найти спокойствие ей удалось благодаря валящей с ног усталости, впитавшей в себя весь скудный энтузиазм. Дальше всё было, но как будто его не было. Василиса, сделав усилие, обратилась вся в слух. Неспешный, но явно укороченный рассказ (не ради ли неё?) возбуждал в мозге картины прошлого. Она вроде была вместе с Мичи душой, а телом, уставшим в край, сама того не заметив, потихоньку да помаленьку кренилась в его сторону, утягиваемая то ли тихой с придыханием речью — всё-таки тяжело много говорить после длительного молчания — то ли ещё чем-то сильным и хитро состроенным, невидимыми руками давившим на всё опускаемые плечи. В полусознании она ощущала дрёму, почему-то представившуюся ей пухлой женщиной с лицом доброй бабушки, тебе неизвестной, но отчего-то запомнившейся, глухой к наглым просьбам, но не бессердечной, видимо, донельзя человечной, понятливой. Васька осознала это потому, что, даже будучи наполовину погружённой в сон, она прекрасно слышала голос, как наяву видела чужие (да почему же чужие? Свои) воспоминания, ещё способная что-то понимать. Ты вроде дремлешь, а вроде нет — чёрт его знает. Нет, нет, и Вася знала. Это она просто упрямая. Дури у неё много, да вся идёт куда-то не туда или пропадает, рассеиваемая чем-то едким. Или ей сейчас это кажется, а по пробуждении почудится бредом? "Что будет, то будет, этого не избежать," — философски изрекла Вася, зацепившаяся за мысль, словно та репейником к ней сама прилипла. Слабо пахло железом, тканью, ещё не старой, но прожившей долго, впитавшей запах прошлых лет, заветренным и водянистым, плотно засевшим в носоглотке, привкусом тумана, долго стоявшего, и почему-то лёгким оттенком заболони, словно человек только пришёл с улицы, сломав пару-тройку деревьев, — пахло родным домом и уносило далеко за японские пределы. Немного звенел в воздухе аромат догорающей свечи — и почему-то на ум пришла одна лишь церковь и поход в неё ранним утром. Вася не знала, почему в голову пришло именно это, но оно пришло и заняло всю её: и вот Васька, поднявшая голову и взглядом долгим и почти отсутствующий вглянувшая на Мичи, словно она, ещё девчушка, искала икону со своим именем и пыталась сложить буквы в слова, но всё безжалостно расплывалось, чарующе улыбнулась и, смелая, окончательно перебралась на его колени. Отчего-то не удивившись, её беспрекословно подняли, взявшись под бёдрами, и вышли с ней на улицу, дышавшую воздухом тёплым, с прослойками умудрившейся смешаться с потоками прохладой, щекотнувшей ступни. Вася не могла тогда слушать и уже сладко посапывала, ноготками уцепившись за ромбик на фиолетовом хаори.

***

Понятие осознанного сна Васе было знакомо. Хорошо знакомо, но на практике ни разу не применялось. И в эту минуту она, беспрекословно подчинившаяся чьей-то воле увидеть всё своими глазами, смекнула, что ей подвластны собственные же мысли, и дело оставалось за малым: прояснить взгляд и наконец совершить действие рукой. Не получалось. Глаза были плотно зажмурены, словно она, помертвевшая от страха и обиды на весь белый свет, сдерживала злые слёзы. Вася рвано вдохнула и таки сумела узреть маленький кусочек места, в которое привело её подсознание. На тело сразу навалилось напряжение. Вася, опешившая, захотела осмотреться и поднять взгляд от ног, одетых в хакама, и похолодела, обмерела пуще прежнего. Шея не подчинялась, пальцы совсем не слушались и нервно сжимали чёрную ткань — и она вмиг оживилась, вернула ясность рассудка, секундно подхватившего тревожное настроение ожидания чего-то плохого, обязательно пагубно отразившегося на ней. — Я же тебе говорил не общаться с ним, — не голос, а скрежет металла о металл, как лязгом упавший острейшей бритвой на оголённую артерию, сразу перерезавшей её, доносился где-то сверху, — а ты всё продолжаешь. Неужели мои слова для тебя ничего не значат..? Подташнивало. Непонятные слова вызывали смятение и давили, как гнилой фрукт, сплющивали лёгкие и сердце в один пласт. Судорожно, но словно где-то далеко, орган отбивал набат по всему телу — гляди и подпрыгнешь или, скорее, задрожишь, как бабочка в руках, схваченная за самый кончик крыла. Желание убежать и спрятаться единственно денно и нощно продолжало быть. — Отвечай, Мичикатсу, значат или нет? Засосало под ложечкой. Отвечать не хотелось, и ясное, глубинное понимание, где сейчас была Вася, перебивало острые чувства, как надоедливых мошек. Было ярко, до тошноты и мушек в глазах, было стыдно, почему-то жгуче, мучительно. Она молчала, как молчал Мичи, руки которого оказались до безобразия малы — быть такого в действительности не могло, однако было. Его и васино дыхание представлялось одним затруднённым частым вздыманием груди, которое они всеми силами пытались скрыть, теснимые вдолбленным правилом: мужчина должен держать лицо. Как бы плохо ни было — сохраняй внешнее спокойствие. И плевать мы хотели, что ты всего лишь ребёнок. Вася испугалась резкого познания этой мысли. Для неё значилось дикостью заставлять маленького человека сдерживать в себе эмоции, которые даже взрослому мало поддавались. И сейчас, верно, они держались только на Мичи, затаившем дыхание, ведь Вася, всё ещё немного сбитая с толку, была готова наброситься на ублюдка и разорвать его в клочья. Всё же страх преобладал, с этим Василиса ничего не могла поделать, однако ей жутко хотелось огрызнуться, влепить освежающую разум пощёчину и нагавкаться до посинения. — Как я должен расценивать твоё молчание? Как протест, нежелание отвечать отцу, давшему тебе жизнь, или как немое предпочтение никчёмного брата моим наказам? — скрыто агрессивно, смешавшись со слишком явным презрением — чужой бас заполнял всё ушное пространство и убивал мятежные мысли, но рождал в душе сомнения, страхи. Бьющее ожидание как связывало дыхательные пути в узел — вот-вот и они не смогут сделать ни вдоха, ни выдоха. По хребту пробежали мурашки. Желая защититься и защитить, Васька мысленно сжала кулаки и с гоняющим в душе мощным чувством долга обхулить родителя на чём свет стоит, плывёт и летает, не зная, как иначе выместить вскинувшиеся волной эмоции, стала со скоростью света строить бранные предложения, в которых отец не был только во чреве собственной матери. По мнению Васи место его было на дне Марианской впадины. — Отвечай, Мичикатсу! — почти рык, разнёсшийся по округе звучным эхом, как ударом и последующим гулом бубна о барабан. Оный заметно вздрогнул и прогнулся в спине, отягощенный отцовым недовольством и беспрекословным принятием своей неправоты. Он тысячу раз проклял себя за попытку побыть с младшеньким хотя бы немного, хотя бы самую малость. Хотя бы сейчас. Разве простая игра в карты могла заставить так рассвирепеть? Вася же рвала и метала, безуспешно пытаясь разогнуться. Ах ты ж сука! Ты на чьего соулмейта хайло открыл, утырок?! А?! Она сейчас пронесётся через время и как тебе, скотине, зад надерёт — сидеть три года не сможешь! Бессилие душило, тюрьма не своего тела скручивала любые порывы перехватить контроль. Эн-нет, дорогая, прошлое под себя не исправишь. Вася слышала про отца Мичи, но тот и словом не обмолвился, что папаня у него, мягко говоря, мерзавец. Да ещё какой! Кто так с детьми обращается? Может, руку на дитя ещё подымешь, пугало гунявое?! Говорить подобного даже про себя не стоило: мысли, падлы, материальны. Отец, озлобленный, словно долго находившийся вне человеческого общества, хранил тяжёлое молчание, для которого секунда — и ещё одни слёзы в его бездонную копилку. А он этого выжидал с еле уловимым азартом охотника. А ведь перед ним его же ребёнок едва ли не давился в рыданиях..! Васька чуть не зарычала, как собака, когда стоящая над ней жандармом фигура без капли жалости схватила за ухо и, выворачивая его, заставила спешно подняться и немо терпеть боль и унижение. Вася мириться с подобным не-на-ви-де-ла. Но Мичи послушно сносил издевательства — маленький же ещё, постоять за себя не мог. — Отвечай, поганец, — интонация жёсткая, устрашающая, вынуждаюшая беспомощно смотреть в пол, со страхом и стыдом замечая впереди кого-то молча сидящего, наблюдавшего за представленной сценой с немым изумлением, — или язык проглотил?! Нутро облилось кровью, когда щёку прожгла пронзительная боль. Васе в секунду стало невыносимо плохо, сердце щемило, как словно часы сбились и теперь были не в состоянии двигаться вперёд и всё по новой возвращались на одно и то же место, долбя по нему, выбивая колею посреди равнины. Слёзы навернулись, тугой комок застрял в горле. Как ты можешь обижать его?! Как?! Васе стало дурно. Безвольная, она могла только глотать солёные слёзы вместе с маленькой родственной душой, давившей их в себе, как вбивали выступающие гвозди обратно в дерево. Лицо горело, но правая щека — обезумела. Как бы Васька не пыталась хотя бы с ненавистью исподлобья зыркнуть на не самого лучшего родителя, ничего ровным счётом и не выходило. Она ясно осознавала: другое столетие, другие нравы. Всё другое, и понятие, как правильно воспитать ребёнка, тоже. И пусть Васька не имела права осуждать методы этого гнусного человека, чьё существование выпало на период Сэнгоку, она всё же осуждала. Да, время жестокое, нужно закалять дух старшего сына, но что бы ударить за общение с младшим братом..! Вася давилась возмущением, после которого в животе закрутилось, завертелось и — упав к пяткам и сразу ударив в голову — неистовствовало бешенство. Она наблюдала за тем, как Мичи, не устояв на ногах, упал, как он встретился взглядами с донельзя похожим на него мальчиком, как взъярён был безликий и словно вмиг утративший всю свою кичливость отец. В тот день было лучисто и тепло, казалось, что тепло — Вася не чувствовала ничего, кроме навала из обиды, крепко пустившей корни, и злобы, кипевшей, что гляди и слюна всклокочет, пойдёт частыми пузырями. Она не успела успокоиться, как вдруг стало вырвиглазно темно. Подпорки под лежачим телом поскрипывали, подвывали, однако перестать ворочаться не получалось. Было тягостно, безумно печально, так, как не должно быть. Вася, не успевшая сориентироваться, непонимающе уставилась на потолочные брусья. Комнатка достаточно просторная для ребёнка — подволока высоковата. Котацу не грело, не спасало изначально холодные ноги. Холодные потому, что душевное состояние словно препятствовало тому, что бы обладатель её сугубо отрицательной версии ощутил поддержку хотя бы от спального предмета. Опять игра в молчанку. Вася, обиженная на весь белый свет, дула губы. Думала, что дула, но на самом деле ни одна мимическая мышца не дрогнула на детском лице. Глаза уже привыкли к смоли сумерек, не отгоняемой ни одним источником света. У корня языка пригарчивало. Тошно. Сейчас бы взять и начать плеваться ядом, лишь бы избавиться от надсады, уже натёршей дыру промеж рёбер. Как же такое в жизни происходит? Должен был стать преемником, а теперь ждать мне возка до храма. Вася внутренне передёрнулась, ощутив озноб от чадящих шевелящихся в голове мыслей, давнишних, фальшивых, не таких, не васиных. Обидно — не стать ему самураем. И Мироновой досадно — словно её мечта рушилась. Опасливо примочив ножки, Васька, набравшись смелости, нырнула в водоворот неродных умственных ворохов, обдавших даже каким-то не тем морозцем — он больше охватывал освежая сознание, чем заставлял дрожать. Васе стало неуютно. Думы, тяготившие Мичи, не должны были даже случайно всплывать в голове десятилетнего ребёнка. Но они не мелькали короткой зарницей, а устойчиво квартировались на самом видном месте, золотой середине детских размышлений, и потому настойчиво и не скрываясь ковыряли, били, кололи — вынуждали думать. В сёдзи робко постучали. Некомфортно стало вдвойне, и Мичи настороженно сел, а Вася, затаившись, жадно высматривала маленький силуэт, просвечивающийся через бумажные дверцы. Он принадлежал младшему брату: больше детей в доме не было. — Братец, это я, — тихий хрипловатистый голос прозвенел в ночной тишине растроенной гитарой, плачущей из-за недостаточного натяжения струн. Мичи несильно сжал одеяло, не находя ни одной причины прихода Ёриичи сюда. Неужели опять явился, чтобы в игры поиграть? — Что? — Мама умерла. Васька, будь в родном тельце, не сумела бы сдержать порыв ошалело сгримасничать. Вот это новость..! И с таким спокойствием..! Красочно матернулась про себя, словно выбравшись из воды и вдохнув воздуха, снова опускаясь в трясину. Чёртово средневековье..! Одни рано умирали, другие — жили, морально сломленные или искалеченные. Неужели и Мичи..? Вася порывисто влепила себе воображаемую пощёчину и здраво сошлась на мнении, что любой человек, кого не возьми, травмирован. Просто кто-то больше, кто-то меньше. Мичи успел встать на ноги и отворить сёдзи. На дощатом полу на коленях сидел маленький мальчик — не деточка, а загляденье. Почему-то соулмейт совсем не разделял её мнения. Васька, нечаянно коснувшись чего-то явно больного, торчащего костью, подивилась: её раритет подпитывал комплекс "неталантливого" чёрной завистью к поцелованному в лобик и пупочек брату. Пиздец. Теперь понятно, где собака зарыта. И с каждым последующим воспоминанием она всё больше утверждалась в этой мысли. Позорной, если не знать всей истории, грязной, обидной, неприятной сердцу. — ... я хотел попрощаться. Я буду смотреть на твой подарок и думать о тебе, братец. Как бы далеко мы друг от друга ни были, я никогда не паду духом и буду изо всех сил работать каждый день. Могла бы, Васька бы всплакнула. Так больно за них — видно ведь, что один отчаянно жаждет таланта другого, когда же второй не видит в этом смысла. Столько на земле вещей, которым можно научиться, а они тут рогом о фехтование треклятое упёрлись. Да, почётно, самоутверждающе, приятно, когда видишь результаты трудов. Но не тогда, когда подобное превращается в заведомо провальную погоню за более способным в этой сфере. Оттого и обидно. До чёртиков, чтоб всё верх дном перевернулось! Однако до Васи эта догадка пока не пришла на ум, и потому именно в то мгновение она разрывалась от непонимания. Что за чертовщина? Ей-богу, какого хрена? Почему Мичи мерзко от улыбки родного человека? И, не зная, кого винить, кого миловать, спустила всех собак на отца — не беспричинно. Заложил, так сказать, фундамент. Молодец, такого родителя ещё поискать нужно: доводить детишек у него получалось мастерски. Вася желчно аплодировала этому гению. А потом невысоко подкинула мальчишку лет трёх, сразу по приземлении подхватив под мышки. Максимально в этой ситуации изумившись, словно взаправду своими руками поставила того, веселящегося, задорно смеющегося, но снова с расплывчатым лицом, на землю. Ухватившись за подголосок разума, распорола выкраиваемую ткань предосуждения, подозрения. Мичи же говорил, что у него была семья. Нечему тут удивляться. И всё же..! Вокруг Васьки было спокойно, почти мёртво. Она просела бы от однозвучности этого воспоминания, глухого и вялого, явно расхлябанного на частых прокладках памяти, если бы не мелькнувшая невдалеке женщина. Вася возбуждённо встрепыхнулась, исступлённо вглядываясь в женский затылок. Ей было до потехи любопытно, как же всё-таки выглядела жена Мичи. А как хотелось узнать характер, слов нет! Удобная или своенравная? Надменная или смиренная? Благоразумная или сумасбродная? Женщина, облачённая в многослойные одежды, обернулась. Василиса подавила разочарованный вдох. Конечно, нет лица. И сразу же словила печальную мысль. Сколько же пережил Мичи, раз не помнил лика жены? Для Васьки было немыслимо забыть хотя бы какую-то мелочь: родинку ли, шрамик или морщинку, а тут... Но Мичи сейчас не ощущал ничего, кроме умиротворения. Васе стало радостно: неужели в браке с безымянной дамой он по-настоящему счастлив? Но зачем же ему в таком случае становиться демоном? Васька не хотела принимать того, что её соулмейт в прошлом поступил столь бесчестно. Неужто бросил семью..? Следующая картинка отбила все надежды на лучшее: бросил. У Васьки тогда земля с небом перевернулись — небезгрешен Мичи. Но надрывный плач, топот позади, впивающийся в спину осуждающий, расчленяющий органы взгляд засели в памяти, верно, уже навсегда. Чувствовал ли что Мичи..? Васька, как бы ни старалась, через незримую преграду протиснуться не смогла. Слишком уж решителен был Мичикатсу, и эта смелость вырывала остальные чувства. Может, среди них ненароком и проскользнуло понимание неправильности совершаемого..? А дальше всё понеслось галопом. Тренировки, стычки с демонами, разговоры с новыми товарищами. Но больше всего Васю поразило обыкновенное лицо. То был Ёриичи. Красивый, чертяга, но словно навечно печальный, по-девичьи накинувший на голову траурный платок, за которым и скрывал то ли депрессию, то ли боль по кому-то, то ли настоящие чувства — чересчур тот был безэмоционален. — А что с семьёй? Общаешься ли ты с ними? Поддерживаешь как-то? — безуспешно пыталась довопиться, но Мичи был непоколебим. Наверно, ничего этого он не делал. А если б делал — такой груз с васькиных плеч бы упал..! Но последнее, что попалось Васе, — это разговор с братом, а после — с демоном. Всё. Исстервозилась она тогда. От злости, досады на трусливые действия, которые Василиса как жизнелюбивый человек могла понять, но как знающий, что такое самоуважение, верность дорогим людям — нет, нет и ещё раз нет. Тягостно было от перемешавшихся их двоих чувств — она едва ли не взвыла от противоречия, собственного двоедушия. Вася хотела оправдать, но не получалось..! И смириться не выходило: так и наскрёбывало внутри как бы хоть что-то исправить, нашёптывало — постарайся, крикни, тебя точно услышат. Не-а. Даже когда всё кончилось, у Васи не вырвалось ни звука. Но просыпаться пока не хотелось. Необходимо было всё тщательно обмозговать, принять ли, отвергнуть ли историю и самого Мичи. Слишком уж сложно проглотить что-то столь горькое, пугающее, выбивающее в жестокую реальность. Наверное, за неимением слов, но наличием шквальных, бурных эмоций, Васька не могла сдержаться от крепкой брани, доброй и злой, иногда ядом так и пышущей, иногда бессильной, болезненной. Нет, всё-таки надо с этими знаниями что-то делать. Сама ведь напросилась..!