Obscurial: За гранью

      Когда до семи вечера оставалось несколько минут, Бомгю уже шёл к выходу из академии, чтобы выполнить своё обещание. Он укутался в пуховик, надел под него свитер и, взяв всю свою волю в кулак, вышел на улицу, полный решимости, и… сел на лавочку возле фонтана, безумно боясь идти дальше. Сердце то колотилось, то било через раз, и он боялся впасть в истерику прямо там, прямо во время извинений. Ёнджун советовал ему ни о чём не думать, пока он не дойдёт, и просто идти к кабинету травологии, не взирая ни на что, просто заставлять ноги двигаться в том направлении и думать по ситуации. Но он не мог…       Он всё думал о том, что скажет Ёнджун, если он так и не осмелится прийти. Он-то, наверное, уже добрался до стадиона… Вообще, хёну гораздо тяжелее переступать через себя, чем ему. Бомгю привык выражать свои эмоции и быть прямолинейным, не задумываться о плохих вещах, жить в своё удовольствие, для него и извинения давались легко до определенного времени. И он же сидел сейчас на каменной скамье в темноте ночи и трусился, как заяц перед встречей с волком. Хотя, на самом деле, он далеко не с волком встречался… Волк здесь он. Волк, трусливо поджавший хвост перед зайцем.       Может, просто сказать Ёнджуну, что он сходил, а самому вернуться обратно? Нет, хён обязательно всё узнает, и тогда… лучше не думать, сколько умных слов ему придётся услышать от этого надзирателя, ему только дай повод выплеснуть весь свой словарный запас и включить роль мамочки. Да и он, наверняка, подключит к поучительным речам Джихо, которая заставит его прочитать половину библиотеки. Б-р. Бомгю сдался. В конце концов, он всё-таки чувствовал огромную вину, которая пожирала его эти полгода.       Оставляя грубый след на снегу, он медленно шёл в сторону оранжерей. Три стеклянных здания стояли в ряд, свет внутри не горел, но окна сильно запотели — наверное, сейчас там так тепло… Он очень давно не был в оранжереях и в кабинете, и он даже как-то соскучился по всем этим сумасшедшим крикливым цветкам и их названий на латинском. Но больше всего он скучал по другому. Миновав теплицы, он вышел на дорожку к небольшому двухэтажному зданию и с тяжёлым сердцем увидел, что свет не горел. А вдруг дома никого? Что если сонсенним в академии, и сейчас он зря сражался с самим собой?       Бомгю подошёл к плотно закрытой двери, чувствуя, как ноги подкашивались, руки тряслись, как в горле начало саднить от неумения держать эмоции под контролем. Очень хотелось выплакаться и сказать, как он сожалел. Смелости нет даже для того, чтобы поднять руку и постучать. Он стоял, чувствуя, как снег оседал на его волосах, и смотрел на исписанную природой деревянную дверь с милым рождественским веночком, который соорудил, наверное, владелец дома.       — Бомгю?       Студент всколыхнулся и выпрямился так, будто по его спине провели холодным лезвием. Всё тело покрылось мурашками, а дыхание остановилось. Снег позади него заскрипел, и он хотел проклясть самого себя за то, что не было возможности даже повернуться — всё тело окоченело. Но голос… он был тихим, как шелест только увядающих листьев, не успевших сбросить летний цвет, был влажным, как утренний туман, оставляющий росу на букетах цветов для учителей. Осенний, сентябрьский голос. Время прошло, а он так и не изменился… только наливался мёдом.       Бомгю задрожал и кротко развернулся, топчась на месте. Да, это был он. Чон Чонгук.       Свет от свечи покрывал небольшое помещение спальни, выполненной в стиле, ближе к традиционному. На этом этаже также имелась комнатка-душевая, а из бытовой техники имелась небольшая переносная плита и микроволновка. В целом, преподавателю по травологии всего хватало, ему здесь было очень комфортно, и изобилие техники, какое предлагал ему директор, совсем не нужно. Он любил всё простое и жил просто и спокойно.       Бомгю сидел на тёплом полу за низким столом, сложив руки на коленях. Его пуховик висел на крючке рядом с лестницей на первый этаж, и Чонгук, проходя мимо, палочкой очистил обувь и верхнюю одежду от снега, а также убрал разводы на полу. Прерывать тишину было очень страшно. Бомгю робко поднимал взгляд на внешне спокойного сонсеннима, который стоял у конфорки и гонял посуду по кухне, чтобы набрать воды в кастрюлю и сварить прибывшему гостю чачжанмён. Их преподавателем по травологии был молодой мужчина двадцати шести лет с очень стеснительным и услужливым характером, который умел прогибаться под чужие правила так, что его никогда никто не трогал и никто ему не желал зла. Таким он был, божьим одуванчиком — никогда не спорил со студентами и не вступал в дебаты, искренне любил свой предмет и был рад каждому, кто явился на лекцию. Отсутствующих он никогда не винил и пропуски не ставил, потому что в какой-то степени понимал, почему некоторые не посещали его занятия.       Бомгю был одним из немногих, кто не пропускал ни одного урока за всё обучение, и, что странно, очень хорошо писал тестирования по этому предмету. Очень многое проходило мимо его ушей, но травологию он, сам того не замечая, выучил хорошо. Притом что это произошло совершенно случайно. Просто вслушиваясь в голос, он запоминал абсолютно всё. Сначала ему было очень страшно признавать, что он влюблён в преподавателя, но спустя какой-то период времени, приняв себя и побеседовав с психологом, а после и с хёном, он решил, что это нормально. Но всё было гораздо сложнее, потому что учитель упорно не шёл к нему на контакт вне лекций.       Чонгук был нелюдимым, цветы и растения ему всегда были ближе, чем живые существа, в особенности разумные. Он поэтому и жил обособленно в своём маленьком мире. В самом здании академии появлялся он изредка, и то, чтобы зайти на склад или навестить алхимика, потому что понадобилась помощь, удобрения или зелья для заболевших растений. Чонгук и выглядел так же — одевался он в обычные свитера, которые прошли через многое, носил очки, много работал и постоянно ухаживал за растениями дома и в оранжереях. Вообще, вся растительность, что есть на территории академии — его заслуга. Он тщательно следил за здоровьем, ростом и развитием цветов, как за детёнышами, и поэтому ученики постоянно могли любоваться зеленью и разноцветными бутонами.       И Бомгю со своей влюблённостью совершенно не вписывался в идеологию его жизни. Это убивало их двоих изнутри.       Несмотря на всё, студент приходил часто, много раз оставался после лекций, приходил на консультации, на дополнительные. Иногда приходил просто так с ланчем или каким-то бесполезным, но милым подарком. Это никогда не работало, но он не сдавался, пока не произошёл тот случай полгода назад.       Он пришёл тогда без предупреждения, просто потому что захотел повидаться, прошёл в оранжерею. Тогда велась кропотливая работа над лечением одного из ядовитых цветков, который больше не мог питаться самостоятельно мелкими насекомыми, и для него было необходимо временное удобрение, собранное из кислот. Небольшую баночку с пипеткой травологу предоставил алхимик с предупреждением о том, что вещество опасно и разъедало кожу. Естественно, сонсенним пользовался перчатками, но… дальше он был просто в чёрной рубашке, которая никак не защитила его. По неосторожности Бомгю кислота попала на левую руку учителя, и его пришлось срочно госпитализировать, в медпункте он пролежал почти две недели, после чего ходил с бинтами на руке.       После этого Бомгю на лекции не приходил.       Но сейчас он был тут. Пытался разглядеть повреждённую руку, но никак не получалось — любовь Чонгука к длинным рукавами и большим тёплым свитерам из колючей ткани мешали видеть его. Бомгю было стыдно. Когда кастрюля с лапшой приземлилась на дощечку, он не прикоснулся к ней. Просто вдыхал аромат и пытался собраться с мыслями.       — Вы пришли по делу или просто так? — Чонгук, севший с краю, смотрел на свои руки и перебирал пальцами края рукавов. Пламя от свечи отражалось в его очках и делало преподавателя более строгим и серьёзным. От этого становилось хуже.       — По делу… — запнулся техник. — Я… сонсенним… Я бы очень хотел извиниться…       — За что?       Говорить было сложно. Мало того, что Бомгю просто элементарно не мог в голове сложить звуки в слоги, так ещё и педагог усугублял ситуацию своим… равнодушием? Ему очень не хотелось в это верить, но он продолжал формировать свои мысли, чтобы донести до старшего всё то признание глубокой вины, что он пронёс за эти полгода.       — Знаете… Ну… Сонсенним, я бы хотел извиниться за… тот случай… — его голос задрожал, но Чонгук, кажется, остался непоколебим, даже никак не двинулся. Чхве выжидающе смотрел на него, пытаясь угадать, о чём же он всё-таки думал. — Мне очень жаль… Я очень боялся, что вы злитесь, и…       — Я не злюсь, — Чонгук прокашлялся в кулак и поправил очки, уводя взгляд от стола в противоположную от студента сторону. — Точнее, я злюсь. Но не из-за того случая.       — Тогда… из-за чего?       Преподаватель замолчал, и, честно, лучше бы он выплеснул всю свою злость прямо ему в лицо, чем оттягивал время вот таким образом, пытаясь соорудить такие фразы, которые ёмко опишут его отношение. Бомгю не нужно было ёмко! Ему нужно было честно и быстро, иначе сердце остановится раньше положенного. Не доживёт он.       — Я злюсь из-за твоего молчания. Ты просто ушёл. А я остался.       Бомгю почувствовал, как к глазам подбирались слёзы. Вместо того, чтобы избавиться наконец от омерзительного чувства вины, он осознал, что всё это время лишь приносил отчаянное бремя одиночества своему преподавателю. Желая спасти его от самого себя, он лишь усугубил ситуацию, даже письменно не попросив прощения. И теперь ему было понятно — его не простят.       — Съешь лапшу и иди обратно в академию. Уже поздно.       Чонгук встал и ушёл в ванную комнату. Бомгю с громким стуком ударил локтями по столу и зарылся ладонями в двухцветные волосы, наконец осознавая в полной мере, какой же он дурак.

⟡ ⟡ ⟡

      — Ты либо смелый, либо глупый, — рыкнул Субин, крепко сжимая палочку, что была направлена в сторону юноши. Дракон на рукояти с пробитой пастью, казалось, был готов вот-вот извергнуть пламя в его сторону. Левая рука держала палочку неуверенно, и любое заклинание могло попасть как в парня, так и в землю. Даже если спортсмен захочет блефовать, не факт, что у него действительно получится только запугать, а не нанести травму. Ёнджун смиренно ждал, пока его недособеседник успокоится. Ему не навредят. Субин идиот, но у него есть мозги.       — Я пришёл поговорить.       — Нам с тобой не о чем разговаривать.       — Возможно, сложно в это поверить, но у нас общих тем для разговора больше, чем нисколько, — он сделал шаг вперёд, и каблук его туфли грозно цокнул. Танцор поднял свою трость и приставил её к животу парня, слегка надавливая. — Опусти палочку.       — Нет, — он вдруг резко дёрнулся, крепко схватил второй рукой «разукрашенный» атрибут и вырвал из чужих рук, взглянул поближе. На ручке был вырезан из дорогого металла хищник, вероятно, пума. На длинном узком дереве были выжжены цветы. — Зачем тебе трость? Ходить сложно?       — Таким, как ты, этого не понять. И ты не имеешь права отнимать у меня вещь. Знаешь, личная собственность, — медленно ладонь Ёнджуна скользнула под плащ, пальцы слабо обхватили пластмассовый корпус магического инструмента. Глядя неотрывно прямо в глаза, он не собирался проигрывать ему. Их ещё толком не начавшийся разговор снова превратился в битву.       — Я не отбираю, я лишь позаимствовал, чтобы рассмотреть…       — Экспеллиармус!       Палочка из грубого дерева выскочила из широкой ладони и отлетела в сторону трибун, скрываясь в темноте ночи. Глаза Субина яростно вспыхнули, он рефлекторно повернул голову в ту сторону, куда заклинание отбило его оружие, и в этот момент тонкая ладонь обхватила трость, а наконечник Ёнджуновской волшебной палочки упёрся в шею, прямо в сонную артерию. Спортсмен застыл.       — Верни мне трость, — потребовал юноша. Немного погодя, ему всё же отдали вещь, и тогда он сменил тон на более спокойный, победный. Его оппонент всё так же стоял, не шевелясь, и смотрел в сторону, пока его шею в любой момент мог пробить луч заклятия. — Теперь мы можем поговорить, Субин?       Он был безумно зол. Его унизили. Уничтожили. Но он был чрезмерно благодарен, что это не произошло на глазах у школы или его факультета, это всё осталось за пределами академии, сокрыто от лишних глаз, но это смягчило лишь часть ситуации. Одно из главных поражений его жизни — проигрыш заклятому врагу. Он тяжело дышал, свирепо сжимая кулаки. Сейчас придётся отступить, но только для того, чтобы потом отомстить.       — Можем, — за мгновение палочка юноши спряталась за верхней одеждой. Они вместе отошли к скамье и сели. Ёнджун забросил ногу на ногу, от нервов слегка покачивая ступнёй. Субин смотрел на его профиль исподлобья, собрав ладони в замок.       — Я бы хотел предложить перемирие до конца учебного года. Сейчас ни мне, ни тебе не нужны школьные конфликты и дополнительный стресс, помимо подготовки к экзаменам. Я думаю, что ты понимаешь, насколько «УРА» влияет на нашу будущую жизнь. Я уверен, что тебе понадобятся хорошие баллы для того, чтобы работать там, где ты хочешь.       — С чего вдруг ты печёшься обо мне, а? Не разводи цирк. Давай по теме: ты просто не хочешь, чтобы я тебя доёбывал? Знай, что мне похуй.       — Я бы попросил воздержаться от нецензурной лексики в моём присутствии, мне это неприятно, — еле сдерживая гнев, Ёнджун посчитал в голове от одного до десяти и вновь продолжил: — Я просто хочу прожить этот год без конфликтов. Я понимаю, что у тебя, вероятно, есть ко мне обоснованные претензии, но я тебя не трогаю, и ты меня не трогай. Пожалуйста.       — Мне твоё «красное словцо» до одного места, слышишь? Мне абсолютно всё равно, что ты там хочешь, а я буду к тебе относиться так, как посчитаю нужным. Уяснил?       — Субин, я не прошу менять мнение обо мне. Просто…       — Если ты пришёл сюда умолять меня отстать от тебя, то встань на колени.       Ёнджун оскорбленно глянул на спортсмена, чувствуя, как его сердце трепетало от обиды. Сильно хотелось поделиться своими эмоциями с кем-то, но сейчас он был вынужден их максимально сдерживать, и у него это получалось. Слова старшего не казались шуткой, он был абсолютно серьёзен, и это пугало. Что должно вести человеком, чтобы он действительно желал увидеть другого, преклоняющегося перед ним и молящего о пощаде? Ёнджун встал, стукнув тростью.       — Как пожелаешь, Чхве Субин, — прогремел его голос, и спортсмен вздрогнул, трепетно и волнительно ожидая того момента, когда этот аристократ опустится перед ним и признает величие. Но он только поправил берет и скользнул презрительным взглядом по его фигуре. — Если ты принципиально не хочешь идти на контакт, то будь по-твоему. Хорошей ночи.       И, глухо стуча каблуками, ушёл со спортивной площадки в темноту, и только мерцающие огни светлячков временами освещали его фигуру. «Какой же он тупица», — думал Субин, подбирая выкинутую волшебную палочку и зажигая на ней свет, чтобы убедиться в исправности. Он не мог просто так прекратить войну между ними, потому что этот год последний, а этот парень, видимо, слишком хорошо жил, раз осмелился и решил выдать ему всё в лицо. Слишком просто. Слишком глупо. Не быть этому. Он ещё пожалеет, что заикнулся об этом и что позволил себе унизить его.

⟡ ⟡ ⟡

      После занятий весь поток студентов приплыл в столовую, где сегодня подавали китайскую кухню с преимущественно острым меню. Джихо сидела одна за столом, не набирая ужин, что крутился в воздухе вокруг неё, ожидая, пока она притронется хотя бы в одной тарелке. Девушка вчитывалась в лист первого домашнего задания, которое нужно выполнить за два дня, оно было стартовым, чтобы студенты снова влились в школьные будни и забыли о безмятежных забавах.       В поле темы на первом распечатанном листе было вписано «Кто я сейчас/Кем я хочу быть». Смотря на это, Ким хмурилась и крутила волосы на пальце, не зная, как она будет писать такую лёгкую на первый взгляд работу. Она любила сложные темы, когда нужны учебники, когда нужно много работать с материалом, а здесь ей стоило написать эссе о том, что затрагивало её саму. Этим вопросом она и сама задавалась нередко. Только вот ответа всё нет и нет.

Кем я хочу быть?.. Художником, дизайнером… А может, и вовсе писателем, воспитателем, учителем? Когда есть так много профессий, разве можно точно знать, кем хочется быть? Везёт тем, кто уже определились, кто постоянно занят своим делом… А я что?

      На телефон пришло сообщение, экран загорелся. Переведя взгляд на строку уведомлений, она увидела, что написала мама.       Мама.       Как прошли первые занятия?       Джихо равнодушно вздохнула. Её мама, на самом деле, тот человек, кто заботился об образовании больше всего, даже больше отца, который получил в своё время три высших. На протяжении всей жизни она постоянно спрашивала обо всём, что происходило в академии, только, видимо, в этом году отец заставил её немного сбавить обороты и не давить. Всё-таки ей нужно немного больше воздуха, чтобы были силы сдать экзамены. Это действительно так, да и без «глотка воздуха» она сдала бы их, всё-таки усердно училась она всю сознательную жизнь.       На сообщение отвечать не хотелось.       — Что там? — подошёл незнакомый парень со спортивного факультета, с чёрными ровно подстриженными волосами и с татуировкой паука на шее. Его массивные ботинки грубо стучали по полу. Джихо вздрогнула и настороженно прислушалась к тому, что парень делал за её спиной. — Мама пишет?       — Что? — Ким уже обернулась, выключая телефон и переворачивая его экраном в стол. Ладонь рефлекторно опустилась на волшебную палочку. Это был низкий, по сравнению со своими одногруппниками, парень с пластырем на щеке и родинками по лицу. Со стороны незнакомец не выглядел опасно, но его поведение заставляло насторожиться. С чего он вдруг прицепился?       — Всё не могу понять, ты ребёнок или богачка? Родители опекают не просто так, — усмехнулся парень. Джихо отвернулась, старательно не показывая своё раздражение. Сама она крепко держала рукоять палочки, чтобы в любой момент пригрозить. Несмотря на то, что они находились в зале, полном людей, ей было немного боязно. — Вот как. Мне было интересно, почему ты никогда не приходишь на вечеринки. Эй, Джихо, я же богач, знаю, каково это. Но ты должна ладить со своими друзьями! Ты не можешь быть сама по себе.       — Привет, Джихо! — вприпрыжку к столу подбежал Бомгю, лучезарно улыбаясь незнакомому парню. Точнее, он был ему знаком, это один из однокурсников Субина, который играл с ним в квиддич и являлся вторым загонщиком, но сам Бомгю с ним никогда ранее не общался. Механик оказал подруге услугу и встал между ними. — Пошли. Нам надо проверить стабилизаторы в мастерской.       — Да, конечно, идём, — она знала, что это был лишь повод уйти от приставучего пикапера, ведь никто больше не занимался совершенствованием механических приборов, кроме самого Бомгю и ещё парочки человек с факультета. Но уйти сейчас было важнее, чем вдаваться в правильность слов. Она поднялась с места, забрала вещи и ушла в сторону выхода. Бомгю, напоследок улыбнувшись, поправил сумку на плече и пошёл за подругой.       — Этот придурок позволяет себе перебивать старшего, — хмыкнул спортсмен, крепко сжимая в ладони лямку рюкзака.       — Хёнун, тебе скучно и ты решил вернуться? — неожиданно для парня, со спины к нему подошла староста с бланком в руках. Кажется, им придётся снова заполнять документы о том, что они прекрасно осведомлены о правилах воздушного движения, как и каждый год. — Но снова цепляться к ним? Ты знаешь, как художники нас не любят.       — Что?       — Тренер просит нас встретиться в спортзале через пять минут. Никаких опозданий, — усмехнувшись, сказала Хечжон.       Когда Бомгю и Джихо вышли из зала, девушка облегчённо вздохнула, мельком обернувшись назад и никого не увидев. Как же хорошо, что её друг так вовремя оказался в столовой. Бомгю же вальяжно убрал руки в карманы. Несмотря на то, что он буквально полчаса назад был на грани, сейчас его отпустило и он мог дальше спокойно гулять по школе. Пока не найдёт Ёнджуна, конечно же.       — Он снова ведёт себя как идиот.       — Да уж, а я надеялась, что меня эта участь не настигнет…       — Кстати, Джихо, — он вдруг расстегнул сумку, порылся немного и вынул из учебника аккуратный конверт. Удивительно, что аккуратный. Девушка осторожно взяла его, ни с одной из сторон ничего не было написано. — Это приглашение на день рождения. Ты же не забыла? Совсем скоро тринадцатое марта!       — Ох, как же так, я совсем забыла, — с жалостью простонала она, но после обиженного взгляда улыбнулась. — Не забыла я, у меня уже и подарок готов. Ты каждый год на это ведёшься.       — Боже, Джихо, ты… В общем, там есть и время, и место, и…       — Дай угадай, в пять вечера у тебя дома?       — А вот и не угадала! — гордо улыбнулся он. — В четыре с половиной.       — Да уж, разница большая, — кивнула девушка и убрала приглашение в сумочку. — Я очень надеюсь, что ты не пригласишь всю академию, иначе твоя мама снова…       — Не напоминай, пожалуйста. Я до сих пор не могу забыть это. Не волнуйся, я не приглашу больше десяти человек! — он перекрестил сердце.       — Ким Джихо? — в коридоре их словил мужчина высокого роста и среднего возраста, около сорока пяти лет. Для Бомгю он был незнаком, но вот Джихо его, кажется, уже где-то видела. Но никак не могла вспомнить, где же. — Пройдёмте со мной.       Он привёл их в фойе и пригласил сесть за один из столиков, сам сел напротив двоих студентов, разрешив другу присутствовать при разговоре. Мужчина достал несколько документов, которые были упакованы в блестящие файлы, и протянул девушке небольшую бумажку, положив на стол.       — Это моя визитная карточка, зовите меня Сон Джебом. Когда я советовался с вашей мамой, мы планировали предоставить стажировку в Национальном собрании или Министерстве иностранных дел.

Снова…

      — У вас должно быть свыше четырёх и ноль среднего балла в этом семестре…

Мама, ты ведь обещала.

      — …чтобы получить на три кредита больше в следующем семестре. Если посмотрите сюда, — он взмахнул палочкой, и один из имеющихся документов предстал перед девушкой, — тут ваша промежуточная оценка.       — Оценка?       — То есть это ожидаемая оценка, которую я узнал от ваших сонсеннимов. Если вы посмотрите сюда… — второй документ взлетел воздух перед лицом девушки. Джихо ничего не читала, а просто смотрела в воздух. Мама, обещавшая ей отдых, твердила, что её дочь и так слишком много учится, но снова сделала это. Бомгю с волнением прочитывал документы, не вдаваясь в подробности, и аккуратно сжимал ладонь подруги под столом. — У вас будет где-то около четырёх и девятнадцати баллов. Если вы всё наберёте, сможете окончить первый семестр раньше. Вам нужно сдать экзамены первее остальных.

Это так удушающе, но я вынуждена терпеть. Как и всегда.

      — Я надеюсь, что вы сможете получить высшие баллы. Мы договорились?       Джихо слабо кивнула.       — Договорились.       Джебом ушёл через пять минут, а они вдвоём остались сидеть в фойе, и только оставленная визитная карточка на столе напоминала о том, что только что на девушку повесили ещё один контракт на весь семестр. Даже меньше, чем на семестр, учитывая условия. Бомгю слабо потирал затылок и думал, как бы подбодрить подругу. Естественно, сейчас не было и речи о том, что он должен оставить её. Пусть у него тоже день выдался не очень хорошим, он понимал, что у его друзей порой проблемы гораздо значительнее, чем у него. Он, к счастью, не страдал самобичеванием.       — Твоя мама — всё ещё твоя мама.       — Она думает, что я всё ещё ребёнок, — девушка убрала волосы за уши и повернулась к другу. — Я привыкла. Ты же знаешь, что я люблю учёбу, пускай иногда это бывает затруднительно и почти невыполнимо. Просто в этом году мне нужно постараться ещё сильнее.       — Ты же говорила, что тебя просили отдохнуть… Почему всё вот так?       — Об этом мне говорил папа… Видимо, мама согласилась с ним, чтобы избежать ссоры при мне. Если честно, я сначала вообще не поверила, что мне разрешили отдохнуть, и, как видишь, я не зря подозревала её. Всё в порядке, — она вздохнула и встала. — Мне кажется, тебя ищет Ёнджун.       — Почему?       — Он стоит на углу уже пятнадцать минут и крутит в руках палочку.

⟡ ⟡ ⟡

      — Это полный звиздец!       — Поддерживаю.       Закрывшись в мастерской технического факультета, который был весь обставлен инструментами маглов, недоизобретениями, схемами и проводами, Ёнджун и Бомгю прошли к небольшому дивану — единственному незахламленному месту — и сели, выдохнув. Старший устало, младший отчаянно. Как только они встретились, у обоих появилось острое желание высказаться обо всём. Возможно, именно в этом заключался секрет их близкого союза — только наедине друг с другом они могли позволить себе настоящие эмоции.       — Я не знаю, что делать, — начали они синхронно, и это совпадение заставило их немного потухнуть и улыбнуться. Время переваливало за восемь часов вечера. Гю достал из мини-холодильника баночку пива, от которой воздержался его друг.       — Начни ты первый, хён.       — Благодарю, — улыбнулся Чхве-старший и закинул ногу на ногу. — Мне не удалось выйти с ним на оптимально дружелюбный контакт, он хочет продолжить нашу вражду и не собирается отступать. Он! Он… Потребовал от меня, чтобы я встал перед ним на колени! Ишь чего захотел…       — Ну… Да, ему как что взбрендит в голову временами… Выходит, нет?..       — Нет, — покачал он головой. — Этого следовало ожидать, но, если честно, эта ситуация немного подкосила меня. Я ненавижу, когда ко мне относятся неподобающим образом и когда ко мне проявляют необоснованное презрение за мой род деятельности. Но тогда я испытывал… грусть? Или сожаление. Наверное, было бы хорошо, приди мы к перемирию, — от вновь нахлынувших эмоций в носу у него защипало, а глаза были готовы наполниться слезами от переизбытка эмоций. Он что, действительно ожидал другого исхода? Это так раздражает. Иногда ему казалось, что у него аллергия на Чхве Субина.       — Было бы замечательно, хён, — он похлопал друга по плечу и предал чуть большей уверенности. — Может быть, он подумает о твоих словах. Я как-то с ним поговорю на эту тему. Не беспокойся! Спрошу невзначай.       — Да уж, мне-то и не беспокоиться об этом… Особенно, когда ситуацией руководишь ты, — усмехнулся старший. Он считал, что это дело не разрешится должным образом и ему придётся пережить ещё один год практически ежедневных самонадеянных издёвок. — А у тебя что? Сходил?       — Сходил… — вот теперь Бомгю снова выглядел хуже квашеной капусты. Бывают моменты, когда его настроение ничто не способно улучшить, и вот сейчас был один из таких эпизодов, когда ему нужно было разобраться во всём самостоятельно и всё понять. В первую очередь себя. — Чонгук-сонсенним сказал мне, что злился из-за того, что я не приходил к нему всё это время…       — Я так и знал. Я же…       — Хён, пожалуйста, давай без «Я-ж-говорил»! Прошу тебя… — его голос был таким отчаянным, что Ёнджун решил пожалеть лучшего друга и утешить его. Он никогда не проявлял видимой заботы, никогда не обнимал и не говорил лестных слов, да и сейчас он не мог заставить себя что-либо делать, поэтому просто смотрел, как младший открывал банку пива и делал глоток. Почему-то юноше показалось, что его друг сделал эти запасы самостоятельно. — В общем… Я не знаю, как ходить к нему на лекции теперь.       — Нужно немного времени, и ты найдёшь способ вернуться на урок травологии. И этот способ — не увиливать от учителя последующие девять месяцев! Так, на минуточку.       — Я знаю, Ёнджун-хён, ты не делаешь лучше!       — Я должен делать не лучше. Я должен делать так, чтобы ты задумался о том, что тебе действительно нужно, — он несильно постучал согнутым пальцем по макушке младшего и, когда тот повернулся к нему, улыбнулся. — Завтра рано вставать и первая лекция у нас совместная. Я надеюсь, мне не предстоит наблюдать картину, где ты в пол кланяешься преподавателю по чарам.       — Ты невыносим, — буркнул Бомгю, но улыбки не сдержал.       Сказав, что время спешило и пора закругляться, танцор ушёл из мастерской, и техник остался наедине с шипящим пивом. Он смотрел на белую с синим морем металлическую банку в своих руках и, поразмыслив, вылил содержимое в стоящий рядом вазон с высоким цветком, который повидал вещи и похуже, чем дешёвый слабый алкоголь. Иметь пристрастие к алкоголю в его возрасте, может, и обыденно, но ненормально, и хён постоянно говорил об этом. Сам он противник алкоголизма и курения, продвигал здоровый образ жизни и вегетарианство и пытался научить друзей правильности такого мышления. Бомгю, в принципе, согласен с другом во всём — это действительно разумно и помогало организму. Только он сам в последнюю очередь думал о том, что ел. Есть дела поважнее. Например, стартовый тест по чарам завтра утром.

⟡ ⟡ ⟡

      Жёсткое, влажное полотенце было сброшено на пол. В темноте комнаты снова была зажжена лишь одна свеча, кажется, она всегда здесь горела, и другой источник света никогда не проникал в эту комнату. Юноша стоял перед зеркалом в полный рост, висевшим на стене, и отрешённо смотрел в него. На отражающей поверхности углём были написаны руны, некоторые из них поспешно стёрлись и превратились в грязные пятна. Ещё по углам были расклеены отдающие жёлтым цветом стикеры с напоминаниями о том, что высокие баллы превыше всего, что он непременно должен добиться своей цели и что он — репутация родителей.       Парень стоял молча, поглощённый мыслями. Рассматривал своё бледное сухое тело, покрытое старыми блеклыми шрамами, словно изящными, выжигающими кожу татуировками. Каждый из них нёс своё особенное воспоминание и память о том, каково должно быть его поведение и что именно он должен брать из окружающего мира и что давать взамен. Возможно, ему бы хотелось на груди выжечь цифру «сто», чтобы навсегда укоренить в себе понятие «идеальность», но вряд ли это кто-либо другой оценит. Рвение стать лучшим — похвально и эгоистично. Ступая по головам, прийти к цели. Или обойдя очередь, воспользоваться VIP-возможностью? Разница казалась большой, но на деле всё сводилось к одному исходу.       Юноша прикрыл глаза, смотря на свои ноги и тазобедренную часть, покрытые тёмными волосами. Его первый в жизни шрам — обрезанная крайняя плоть, ведь в его теле текла еврейская кровь. Он, как потомок Моше, блюститель народа. Эти шрамы — ожоги истины, сопровождающие его всю жизнь и ведущие к единственной верной цели. Исключительный идеал его тела и разума пускал корни в мир для того, чтобы осветить прародителей ярким солнечным светом. Его бледное тело в кромешной тьме ночи, словно мертвец, чьё место уготовано под крышкой гроба господня. Наступит тот день, когда он нарисует долгожданный, последний ноль.       Сто — его число. День, когда его разум заполнится настолько, что в нём больше не останется ни капли, и всё познание мира будет содержаться в его невысоким, худом, но исключительном теле. Иешуа будет его наставником, а он будет наставником родителей, для которых уготована чистейшая судьба праведников божьих.       Юноша коснулся холодного зеркала, прижался раскрытой ладонью и, почувствовав желание сжать кулак, расслабил руку в противоположном действии. С его худого запястья свисала красная иерусалимская нить с рукой Мириам. Он не тот, кто сумеет противиться заранее приготовленной для него жизни. Всё его существование в этом мире — сценарий, которому он всецело принадлежал, и уход от текста жизни грозил пугающим грехом. По рукам и ногам блуждал мороз магии, запечатанной внутри его тела и не находящей выход наружу. Всё бурлило под кожей, будто кипящая лава, и иногда приносило боль в ночи, когда кровать принимала его в одинокие ледяные объятия.       Сегодня ему повезло. Смотря в зеркало, он видел себя.       Иногда там просто тьма.