Obscurial: За гранью

      Бомгю проснулся совсем скоро от того, что кто-то напевал тихо мелодию совсем рядом. Он не привык слышать что-либо нежное с утра — обычно Сынмин что-то разбивал, смотрел или ругался, а потом его отчитывал Джисок. Кровать была под ним супермягкая, нежная, и он прижался щекой, чуть приоткрывая один глаз. У окна, обрызгивая водой крупные листья паффопода, пурпурного растения с толстыми большими листьями и бобами в стручках, кто-то стоял. Когда Гю повернулся и заныл от головной боли, его, кажется, заметили.       — Ты как? — спросил незнакомец. — Всё хорошо? Мне Ёнджун сказал, что у тебя, скорее всего, будет болеть голова, поэтому я приготовил тебе эликсир. Выпей, — тихонько, стараясь не повышать голос, шептал парень, доставая из шкафчика чашку с зельем. Он же и помог Бомгю встать.       Этот парень выглядел, как типичный студент дуруми: каштановые волосы, блестящие наивные глаза с густыми ресницами, лёгкая улыбка с ямочками. В его ушах была бусинка и небольшая цепочка, переливающаяся при каждом движении. Сам юноша был одет в плащ с эмблемой академии.       — Ты староста? — Бомгю потёр лоб и виски, а потом принял зелье, сразу выпивая половину и морщась — пахло древними носками йондона.       — Да! Я староста, Ян Чонвон, — он улыбнулся и вернулся к уходу за цветком. — Ёнджун передал мне, чтобы я напомнил тебе зайти к Чонгуку-сонсенниму, когда ты проснёшься. Слышал, вас всех сегодня допрашивали. Как всё прошло?       — Неплохо, — пожал плечами Гю. — Я не хотел бы об этом говорить. Мне, правда, пора к учителю, ты прав, — он убрал чашку на тумбочку и мысленно извинился перед хёном за бардак.       Попрощавшись со старостой и пообещав не поступать опрометчиво, Бомгю накинул капюшон на голову и стал спускаться по лестнице в гостиную, оттуда вышел в коридор. Где сейчас искать учителя, он не имел ни малейшего представления. По времени уже было половина второго, обычно в это время сонсенним находился в оранжереях, но нельзя надеяться на обыкновенность — скорее всего, он сейчас пребывал с Вушуем. Для начала Бомгю решил наведаться в кабинет алхимии.       Походив по огромному строению и добравшись до одной из белых дверей с переливающейся табличкой «лаборатория», Бомгю постучал и убрал руки в карманы худи. Прошло десять секунд, двадцать, тридцать, Гю снова постучал и стал скучающе рассматривать свои кеды. Не здесь.       Следующим местом был медпункт, потому что господин Ву и учитель Чон хорошо ладили с Ку Донгилем, к тому же их сферы деятельности были тесно связаны, одно без другого, а другое без третьего существовать не могли, они постоянно друг другу помогали. Однако когда парень зашёл в медицинский кабинет, он не нашёл никого, кроме самого колдомедика.       — Здравствуй, Бомгю, — Донгиль вытянулся из-за стола и осмотрел ученика. Диагностирующее заклинание, брошенное сразу, не выявило никакой смертельной опасности, да и сам мальчик был вполне здоров физически. — Что-то случилось?       — Вы не знаете, где Чон Чонгук-сонсенним? — рисковать после выговора от директора было глупо, но он не думал, что спрашивать у этого волшебника напрямую будет чревато последствиями. Всё-таки они не были чужими людьми, по крайней мере, он в это свято верил.       — По правде говоря, нет. Ты смотрел в его кабинете? — Чхве не поднимал взгляда, смотрел вниз, и также качал головой, размеренно и тухло. — Я думаю, он там. Слышал, вас допрашивали. Думаю, его сильно подкосили… Он всегда в такие моменты у себя дома.       Поблагодарив тихо медика за помощь, Бомгю понял, что выбора особо у него и нет. Идти за верхней одеждой было долго и тяжело, так что он решил, что пойдёт прямо так, ничего хуже уже сегодня всё равно не случится. Он несколько раз натыкался на авроров и сотрудников министерства, прятался за углы или в подсобках, пока в коридорах снова не становилось тихо. Один раз, перепутав учеников с мракоборцами, он едва не столкнул скульптуру, которая задвигалась и дала ему подзатыльник, больно отдавшийся пульсацией по всему черепу.       Наконец-то он переступил порог парадных дверей и спустился на дорожку. Снег уже оттаивал, асфальт был сухим и светлым, по нему можно было смело ходить в кедах. Бомгю добрался до фонтана и взглянул на отражение в воде — ужас, он таким был очень редко, можно по пальцам пересчитать. Безвольный, нерешительный, почти озлобленный. Он мог бы казаться апатичным, если бы этому не предшествовали слёзы, много пролитых слёз, и злость на самого себя. Бомгю тоже умел злиться. Просто делал это по-своему. И сейчас он злился на себя, одновременно испытывая жалость.       Ноги повели его по плиткам в сторону оранжерей, светлых и ярких даже сейчас. Бомгю вспоминал, как хённим показывал ему всякие новые виды растений, как он неуклюже ронял взрывные бобы на землю и как его укусил хищный цветок, пока Чонгук отвернулся на несколько секунд за кормом. Эти воспоминания грели его и одновременно приносили холод. Он был рад, что сонбэ так осторожен с ним и добр к нему, и это же его убивало, потому что учитель строго обрезал все пути, стоило переступить черту хоть немного.       Возле скромного двухэтажного деревянного домика снова было тихо, как всегда, вдали только пели ранние птицы, где-то со стороны гор выл ветер. Из головы Бомгю никак не выходили слова директора.

Почему Чонгук был в секте?

      — Хён, — позвал Бомгю, войдя внутрь дома, постучав дважды сначала снаружи, потом внутри. Он прошёл в класс, услышал торопливый топот, и с лестницы тут же спустился алхимик, путаясь ногами в своём длинном парадном халате. Его волосы были собраны в пучок с помощью гуани, металлической китайской заколки. Мужчина встретил студента, прикладывая палец к своим губам.       — Тише, Бомгю-щи, твой учитель спит, — предупредил китаец. — Ты хотел ему что-то передать?       — Мне нужно увидеться с ним. У меня есть к нему вопросы. Я ведь могу? — он не дождался ответа и прошёл мимо, потому что ему сейчас было всё равно, разрешено или нет. Ему нужны были ответы если не для себя, то хотя бы для их исследования. Бомгю успокаивал себя тем, что делал всё это не по своей воле, а по воле Пак Сонхуна — той ещё заносчивой занозы, которая может заставить человека делать всё, что угодно.       Бомгю поднялся по лестнице на второй этаж и закрыл за собой дверь, намекая преподавателю, что его время окончено. Проследив в окне, как китаец прощеголял обратно в ало-чёрное здание академии, Бомгю скинул капюшон с головы, встряхнул волосами и осмотрелся. Никаких изменений с того дня, что он был здесь, словно время остановилось.       Футон располагался вблизи стола, и на вид был достаточно удобным, тёмно-синим, а учитель действительно спал, выглядывал из-под одеяла по торс, лежал на спине и слегка хмурился. По его виску текла щекотливая капля пота от преследуемого кошмара. Бомгю подошёл, опустился на колени и рассмотрел сонбэ, его взгляд зацепился на руки: правая лежала на груди, кожа была искажена кислотой, тягучие шрамы протягивались от ладоней до локтя; левая лежала рядом с туловищем, и вся была покрыта… татуировками. Бомгю наклонился, присматриваясь, и даже сейчас у него захватило дух от зрелища: он не понимал, что там изображено, но на всей руке не было и капли свободного места, словно хён намеренно забивал её так. Даже у Хёнуна были белые пробелы на коже.       Но, казалось бы, Чон Чонгук? Тот самый стеснительный и робкий преподаватель какой-то травологии, мягкотелый и неконфликтный? У которого была такая чувствительная кожа, что большинство прикосновений ему были неприятны, а любое давление сопровождалось болью? Бомгю слабо верил в это, но не знал, какое найти оправдание данному пассажу.       Чонгук многое от него скрывал. Бомгю чувствовал зависть и ревность — кажется, Вушуй знал очень много об учителе, знал столько, сколько ему за жизнь не узнать. Это огорчало и разбивало. Чхве всю жизнь был мечтателем, часто жил своими выдумками, никто даже замечаний ему не делал — что можно взять от человека с диагнозом? Но тут он перестал чувствовать себя счастливо. Нужно было узнать всё непременно, он не уйдёт без нужной информации.       Чонгук был неспокоен, ворочался, студент накрыл своей ладонью его лоб — горячий, как в лихорадке, да вот только волшебники не могли так просто подхватить обычное заболевание. Это была магическая лихорадка — когда магия бушевала в организме из-за внутреннего состояния владельца. Учителя сегодня сильно подкосили. Бомгю решился: он стянул с себя худи, аккуратно сложив (в голове возник образ Ёнджуна, который вопил из-за несложенных вещей) на чистом полу, сбросил кеды и взлохматил волосы, словно после сна.       Он проверил, все ли окна зашторенны, а после задумался и подошёл к одному из более приближённых к академии, нацелился на свою гостиную и бросил резвое заклинание в сторону окон своей спальни. Акцио притащило маленький прибор, похожий на прослушивающее устройство, и он прикрепил его к стене. Нажал на кнопку. Теперь любая камера, любой телефон или фотоаппарат, даже под супер-чарами, не сможет чётко снимать изображение. Оно либо исказится, либо станет чёрным, либо у кого-то не выдержит техника и взорвётся прямо в руках.       И так Бомгю смог со спокойной душой забраться на футон к учителю, перебравшись через него, лечь подле и прислониться щекой к холодной татуированной руке, где он различил небесного духа с четырьмя руками, который повелевал стихиями: воздухом, огнём, водой и землёй.

⟡ ⟡ ⟡

      Чонгуку снились кровавые цветы с отвратительным стальным запахом. Снились глаза, полчища глаз и там, и здесь, сверлящих душу. Словно перед ним был огромный мясистый монстр, напичканный глазами с полопанными сосудами. Он пытался убежать, но от такого нет выхода — религия убивала. Когда-то юный он нашёл себе пристанище в храме и погрузился в шаманизм, и именно тогда за ним начали преследование. Словно божества контролировали его. Обряды и ритуалы разрушали его изнутри, разбирали по кускам, и именно это сейчас видел перед собой Чонгук — огромную чашу с изображением бесполого безумного божества, взгляд которого прожигал. Из чаши лилась кровь — его собственная.       Он пытался бежать от этого. Но место, послужившее укрытием, просверлило ему туннель прямо в ад.       Чонгук с облегчением пришёл в себя, когда почувствовал прикосновение к себе, увесистое и тёплое, его самого бил озноб — так всегда было после кошмаров. Его организм был сам по себе крайне слаб, как для волшебника, он плохо переносил даже простуды. Он лежал в футболке, хотя редко позволял себе это, и чувствовал, как шею безобразно облепляло дыхание. Он надеялся до последнего, что это его лучший друг, ведь у него была такая привычка, но реальность оставила его без слов (и средств к существованию). Только не это.       Как только он подскочил, чтобы проверить все окна и рассмотреть территорию, его словили за плечо, тонкая, но сильная кисть перетекла с руки на грудь и надавила. Учителю даже не удалось встать на ноги.       — Чонгук, — хмуро пробубнил студент, разлепляя глаза. Он успел за прошедшее время немного вздремнуть, но, признаться честно, это было не так впечатляюще, как он себе представлял. Всю свою влюблённость Бомгю воображал, как они будут нежиться вместе, но сейчас, наверное, не было такого настроения, потому что ему упорно казалось, что спать с Ёнджуном гораздо, гораздо комфортнее.       — Ты зря пришёл. Ты должен уйти. Ты… — Чон остановился, замер, а затем после долгих секунд молчания подтянул к себе исколотую рисунками руку, пытаясь спрятать её сначала ладонью, затем одеялом. — Уходи, прошу. Я не могу так больше.       — Я не уйду. И твои порт-ключи мне не помогут, — Бомгю был расстроен.       Чонгук не хотел его расстраивать. Просто он сам был чертовски подавлен.       — Я думаю, ты хотел поговорить, верно?       — Ты чертовски прав, хён, — Бомгю сел, подминая одеяло, и взглянул на очерченный тенью профиль. — Расскажи мне то, чего я не знаю о тебе. Я устал разочаровываться. Я не хочу узнавать от директора о том, что ты…       — Это была не секта, но люди там умирали часто, — кивнул сам себе Чонгук. — Кажется, мне всё равно нет уже смысла скрывать это. Я не буду брать с тебя обещаний не рассказывать. Я думаю, меня всё равно уволят.       — Сначала расскажи всё.

2011

      Подростком, столкнувшийся с непринятием, всегда будет хотеть или измениться, или исчезнуть. А может, и всё сразу. В пятнадцатилетнем возрасте, кроме проблем в школе и семье, добавлялись гормональный фон и влечение, которое невозможно было контролировать, столкнувшись с этим впервые. Многое в Пусане давило — все были конкурентами, все друг друга ненавидели. Пусан был ниже, чем столица, но находился на втором месте, и всё здесь было таким — вторым. Словно бы ничего настоящего, будто город пытался походить на гигантский мегаполис с современным небоскрёбами. Если сравнивать, то они почти ничем не отличимы внешне, но в Пусане всё словно было театром.       Чонгуку было сложно. Будучи грязнокровным волшебником, он не встретил понимания в своей семье, не встретил его даже в магических школах и других учреждениях. Он видел фальшь везде — к нему относились хуже, чем к другим магическим существам, потому что он не любил сам себя, потому что его не любили родители. Когда человек не владеет поддержкой и любовью, его легко терроризировать.       И однажды Чонгук просто сбежал.       Он украл родительские деньги, собрал пожитки и купил билет в Сеул. Обученный магловским вещам, он без труда добрался до огромной столицы, отражающейся огнями в больших детских глазах. Не успел он сойти на станции, как уже понял, что его мечта могла вот-вот осуществиться. Только он не ожидал, что почти сразу попадёт в руки полицейским, которые обнаружили нарушение — несовершеннолетний парень приехал почти без денег в город, не забронировав нигде спальное место, не обладающий связями со своими тётями и дядями, как это обычно бывало. Он был обыкновенным беженцем из другого города, и его увели в участок, чтобы отправить в дальнейшем родителям.       Чонгук был на грани и едва не взорвал здание полиции. Его магия, которую он возненавидел за всю свою жизнь, бурно рушила помещения изнутри, не позволяла маглам приближаться, и она точно бы когда-то приобрела форму обскури, если бы однажды в участок не вошёл молодой мужчина в странной, непривычной одежде: на нём был традиционный ханбок, на поясе украшенный маской божества. На голове мужчины был белый тканевый колпак с красной вышивкой.       И Чонгука отпустили.       Как оказалось, этим мужчиной был старейшина шаманов, а также его будущий наставник, Им Сэджун. Чонгук обрёл свой новый приют — гадальный дом, он же «чом чип». Там никто не смотрел на родословную, никто не судил внешне, были важны лишь труд и верность, и Чонгук нашёл себя. Опухоль, начинающая разрастаться, была извлечена из него, и спустя несколько лет он спокойно и умело обращался с магией; палочка, обвитая волшебным растениями, стала продолжением руки.       Спустя три испытательных года, на протяжении которых его посвящали в тайны колдовства, обычаи, привычки и слабые стороны всех классов корейского общества, Чонгук стал членом общины колдунов Сеула, и он, по правде, был сильным и умелым волшебником. Он был счастлив находиться здесь, ведь его ценили, уважали, даже боялись, его внутреннее «я» млело и влюблялось в жизнь, как никогда прежде.       Чонгук был поистине слепым колдуном и не видел того ужаса, что творился в стенах храма. Мудан, женщины-волшебницы, редко оставались живы — для того, чтобы стать настоящей колдуньей и членом общины, девушке или женщине требовалось заполучить магическое призвание и доказать, что она действительно достойная. Призвание, имеющее большое значение, основывалось на осознании, что демон овладел женщиной и вселился в неё настолько прочно, что подчинил себе её волю. Девушки начинали по ночам видеть особенные сны: драконы, радуга, персиковое дерево или вооружённый человек, превращающийся в какого-то зверя. Чаще всего в змею.       Колдунья должна оказаться сильнее демона внутри неё. Но если она разрывала общение с близкими и родными, повиновалась демоническому зову, то её убивали, тем самым изгоняя демона навсегда. Авада всегда была спутником членов общины, как и круциатус. Но им удавалось обходить все наказания, и Чонгук никогда не задумывался о том, что эти заклятия считались непростительными. Он следовал правилам, написанным в великом томе, который шёл вдоль поколений от самого первого шамана Южной Кореи и божества — Сандже. Именно ему поклонялся Чонгук, веровал в него, следовал его указаниям и учился у него магии, ведь Сандже обладал властью над всеми видами стихий. Была легенда, что это божество обратилось в водного змея, обретя вечную жизнь.       Однажды он познакомился с длинноволосым юношей, который гулял у окрестностей гадального дома. Чонгук позвал его, желая завербовать к себе в общину, и прикрыл это деяние под любезностью. Он предложил погадать; Вушуй, именно так звали этого прекрасного юношу, согласился. Но как только Чонгук сел за красивый дубовый стол, китаец хлопнул ладонями по деревянной поверхности и взглянул в глаза юноше.       — Сколько тебе лет?       — Что? — удивился Чонгук и оттянул ворот ханбока, словно ему стало жарко. — Уже девятнадцать…       — Они выколят тебе глаза через несколько месяцев, и если ты будешь страдать, они просто убьют тебя, — грозно зазвенел голос вегугина. Чонгук обомлел и напрягся. — Уходи отсюда.       — Я не стану… Не уйду, — он покачал головой. — Они не сделают этого. Почему? Кто ты такой?       — Ты ведь нарёкся быть пансу, верно? Слепым колдуном? Это не просто наименованием, дорогой мальчик, — шептал загадочно Ву. — Сбеги. Я направляюсь сейчас в одно место. Думаю, тебе помогут, если я попрошу.       — Но…       — Ты хочешь рискнуть? Скажи мне, почему все парни старше двадцати лет здесь слепы? Такова их судьба? Рождены? Несчастные случаи? Это ненужный «обряд», которому следуют маразматики. Ты добр. Мил. У тебя тяжёлая судьба, — Вушуй видел его насквозь, видел его ауру, и она не была такой, как у других шаманов. Китаец взял юношу за правую руку и задрал рукав — кожа была в татуировках, которые означали преданность общине. Стоит мальчику предать их, как рисунки станут жечь, словно раскалённая сталь. Прикосновения к коже на всю жизнь будут для него болезненными, как наказание за предательство.       — Кто вы?       — Я тебе всё расскажу позже. Ты сможешь отсюда уйти, если совершишь обряд ухода, — китаец стал запинаться, боясь, что его услышат. — Для этого… тебе придётся убить мудан. Так ты сможешь дать обещание не рассказывать. Если кто-то узнает о том, что действительно происходит здесь, то тебя схватят тоже. У тебя не будет причин сдавать остальных.       Чонгук поджал губы и почувствовал слёзы. Он снова был под давлением, которое выбивало воздух из лёгких и заставляло задыхаться. Китаец схватил его за щёки и поднял, огромными чёрными глазами Чонгук уставился в чужие блекло-карие.       — Откуда ты знаешь обо всём?       — Я знаю о многом, мальчик. Я потом расскажу тебе, кто я. Через три дня ты будешь освобождён, и тогда я буду ждать тебя у врат. Пообещай. Я не могу оставить твою ауру тут.       — Я не стану обещать.       Чонгук всегда был упёрт. Особенно тогда. Он дёрнул головой, разозлился, почувствовал вместо страха ярость, выгнал вегугина с территории гадального дома и проследил, чтобы тот исчез далеко за деревьями и дорогами. Он не знал, что за ним следил старейшина.

2022

      — И… что ты сделал?       — Убил, — Чонгук разбился на тысячи частиц. Теперь он не мог скрыть своё настоящее нутро. — Я монстр, Бомгю. Я не знаю, почему меня приняли сюда как преподавателя. Это всё заслуга Вушуя. Я ему обязан жизнью.       — Ты не монстр, — юноша переметнулся вперёд, сел напротив, потряс за плечи, заставляя поднять голову. Глаза учителя были словно слепы. В них было слишком много слёз. — Тебя вынудили. Ты не хотел. Иначе бы убили тебя.       — Лучше бы меня и убили. Из-за того, что я здесь, вынужден страдать и ты, — вымолвил из последних сил мужчина, подняв руку и едва коснувшись ею ладони мальчика. Положил свои пальцы поверх. — Скажи мне, это, правда, сделал ты? Убил своего друга?       — Ты знаешь ответ, хён. Ты считаешь, что это я?       — Нет, конечно нет, — покачал он головой. — Я просто хотел убедиться. Я не знаю, что бы со мной было, будь это действительно ты.       Бомгю замолчал, обдумывая сказанное, и взял старшего за руку, крепко переплетя пальцы, сжал сильно, отчего учитель даже поморщился.       — Поэтому ты меня отталкивал? Поэтому?       — Мне нечего тебе сказать, — Чон помотал головой. — Просто я…       Чонгуку оборвали возможность говорить. Бом приблизился слишком резко, заставил дёрнуться, и сначала коснулся губами щёк, острых худых скул, носа, а затем сухих обветренных губ. Учитель нахмурился, зажмурил глаза и сжал челюсть, боясь, что перенапряжение снова вызовет новые слёзы. Но он не хотел отдаляться. Это было словно исцеление. И карма. И яд. И грех. Чонгук осторожно вывернулся, потёр глаза, сдержал всхлип.       — Хён… после всего этого мы уже не сможем быть вместе, да?       — Я… я думаю уехать на этой неделе.       — Инспектор не даст.       — Тогда я уеду потом. Уволюсь и уеду.       — Но куда?       Губы Чонгука скривились.       — В гадальный дом.

⟡ ⟡ ⟡

      — Здравствуйте, господин Ву, — вежливо постучалась Джихо, сопровождаемая Пак Сонхуном.       Алхимик прямо сейчас работал в своей лаборатории, занимался каким-то химическими препаратами, которые бурлили в склянках, где-то кипела кислота, где-то — зелье удачи, где-то — вовсе противоядие от укуса пикси. Учитель попросил нежданных гостей закрыть за собой дверь и подождать немного на диване возле окна, пока он закончит. Так они и сделали.       Однако Вушуй вернулся аж через полчаса, запыханный и уставший, но в целом довольный проделанной работой. Он был явно не в себе. Из-за стресса он начинал уходить в алхимию с головой, чтобы не думать больше ни о чём, и мог запросто подорвать здание академии, случайно добавив не ту кислоту. Но сейчас всё было неплохо, даже едкого запаха тут не было.       — Как там Бомгю? — спросил заинтересованно Ву, вспоминая, что видел мальчика относительно недавно, но так он и не понял, как тот себя чувствовал. Однако выглядел правда неважно.       — Колдомедик сказал, что у него эмоциональное истощение, — Джихо переглянулась с Сонхуном и нервно заёрзала. — У нас к вам срочное дело. Про арканум.       Вушуй, поднёсший ко рту стакан воды, подавился и выплюнул её на пол, пролил часть из ёмкости на себя и пришёл в ужас. Он закрыл дверь на защёлку и палочкой опустил ставни на огромные окна, проверил чары шумоизоляции — был совсем не таким, как тогда, когда поведал о тайнах арканума дорогим экзорцистам. Это сравнение подкосило учителя, и он сокрушённо сел в кресло.       — Откуда вам известно?       — Расскажите нам, почему кто-то пытается узнать тайну нашей академии. Что это вообще за тайна? Это поэтому Чонсу убили? Поэтому всё происходит? — Сонхун решил давить, потому что догадывался, что перед ним не тот человек, что будет долго препираться.       — Юноша, погодите, это ведь великая тайна, я дал клятву…       — Вы уже нарушили её, — бесстыдно напомнил Пак, заставляя алхимика чувствовать горечь и стыд. — Расскажите. Мы должны знать. Что если завтра умрёт кто-то из нас?       — Ребята, вы просите недозволенное, — Вушуй качал головой, становясь серьёзным. Он понимал их двоих, но он просто не мог рассказать. Не зря тайну звали тайной — она нужна для того, чтобы её оберегать, а рассказывать нечто такое детям было бы глупостью.       — Что будет, если смешать золото и киноварь, сонсенним?       Вушуй пригнулся, словно гадюка, к Сонхуну, что смотрел выпытывающе, хмуря густые брови, и его взгляд был одновременно и спокоен, и ужасен. Джихо боялась встревать, всё-таки ей прежде не удавалось выступать в доминирующей роли в каком-то деле. А сейчас для каждого хода нужны были профессиональные трюки, которые у Сонхуна, как у сына акционера, определённо были. Может, он казался неприятным человеком, но она знала его достаточно давно, чтобы сказать, что, по правде, Пак достаточно добродушен для своей жизни.       — Вы читали даосские сказания? Похвально, мне приятно это слышать, потому что когда-то я выиграл гран-при в этом искусстве, — ухмыльнувшись, мужчина расслабленно лёг на диван. Он вспомнил те прекрасные годы, когда был чересчур самоуверенным и смелым, к сегодняшнему дню эти качества или притупили, или ослабли. Возможно, стоило начать их снова развивать, потому что чувствовало его нутро — через некоторое время грозит страшная беда.       — Сонсенним, вы же…       — Сонхун, с вас достаточно. Я больше не хочу видеть вас с намерениями выведать что-то запретное, ладно? — отрезал, наконец, Ву. — Если я услышу ещё одно слово, даже в коридоре, когда буду проходить мимо, то сообщу вашему декану. Уж простите, ребята, но так нельзя. Выходите.       — Как же меня вся эта ситуация начинает раздражать, — признался Сонхун, выведя девушку на улицу и повернув на задний двор академии, встав между стадионом для квиддича, где сейчас играли какие-то неизвестные ребята, и площадкой для фехтования. Паку срочно нужно было спустить нервы, и он решил воспользоваться IQOS'ом.       — Я даже не знаю, где брать информацию. Это ведь вряд ли эликсир жизни, кому и для чего он нужен? Может… Помнишь, что сказал Вушуй-сонсенним? — Джихо, что до этого топтала траву под ногами, вернулась к внимающему Сонхуну и стала жестикулировать. — «Я рад, что вы читали даосские сказания, потому что я выиграл в этом искусстве гран-при». Что такое гран-при, Сонхун?       — Ты и сама знаешь.       — Что если Вушуй создал что-то особенное? Что-то новое. Что-то очень сильное. Как думаешь? Он же мог выиграть именно так, верно?       — И поэтому он приехал сюда, чтобы оставить этот свой «проект» в нашей академии? — насмехаясь, переспросил Сонхун, выдыхая пар в сторону.       — Не совсем. Мы же не знаем, почему именно он приехал, когда и зачем. Нам нужен Бомгю и прошлое Чонгука! Эй, кажется… — Джихо пригляделась к проёму, через который видны оранжереи и часть домика, и увидела тонкий далёкий силуэт Бомгю, выбегающего на улицу. Он бежал в здание школы. — Вот и он. Он, кажется, расстроен.

⟡ ⟡ ⟡

      Ёнджун не боялся. Нет, ну, конечно, он боялся, но он понимал, что этот подонок вряд ли притронется к нему, потому что Ёнджун прекрасно помнил тот сон — он трясся за свою работу, как за последнее сущее в мире, и он ни за что не переживёт увольнение. О, была бы воля Ёнджуна, он бы это устроил. К сожалению, его папа никем не являлся в министерстве, он был всего лишь аукционером и инвестором под их влиянием. Они были под властью. Но вот если этот чудесный аврор захочет тронуть его, то репутация как насильника появится быстро, потому что Ёнджун не привык молчать.       А ещё художник, скрестив руки, стоял впереди Субина. Он не давал ему пройти вперёд, потому что это точно закончится дракой.       — У вас есть хоть капля уважения к этой школе? К вашим учителям? К нам, аврорам, к министерству? Это отвратительно, гадко, мерзость, — плевался словами Дабин, кружа вокруг стола, как коршун. Ёнджун только безразлично хмыкнул.       — Я уже тысячу раз повторял, что вы сами всё придумали. Глаза часто бывают обманчивы, особенно когда люди слепы, — он улыбнулся. — Может, отпустите нас? У вас, к слову, есть другие дела. И, о… У вас же нет других дел. Не допустили к допросу, да? — Ёнджун улыбнулся ещё шире и сделал шаг назад, случайно врезаясь в Субина, но это действие было обязательным, потому что мракоборец надвинулся на него.       — Заткнись, иначе…       — Иначе вы вылетите отсюда, потому что я пожалуюсь госпоже Ли, вашему начальнику. Она, кажется, невзлюбила вас из-за чего-то, — Ён напрягся, да, он ожидал удара, был готов к худшему исходу, а ещё его напрягало близкое нахождение Бина позади. Аврор агрессивно фыркнул.       — С тобой разговор окончен. Свали. Дай мне поговорить с братиком, который так и не пришёл ко мне в кабинет сегодня утром, — со сладкой претензией произнёс Дабин, ожидая, что ему дадут насладиться «беседой» с семьёй, но не тут-то. Художник с места не сдвинулся.       — Я, кажется, говорю чётко по-корейски. Или мне стоит начать говорить по слогам, чтобы до вашей головы дошло? Знаете, буковка за буковкой. Мы уходим прямо сейчас. Мы вообще явились сюда только потому, что нас приволокли насильно, — Ёнджун насмехался над всей этой абсурдной ситуацией. — Покажите мне документы, которые дают вам право держать нас здесь. Я жду. Если такого нет, то я ухожу.       Ох, какие же эти студенты тупые. Так думал Дабин, которому уже второй мальчишка говорил об ордерах и законности. Да какая к чёрту законность, когда их министр магии коррумпированный кретин, замышляющий что-то?! Эти дети слишком высоко ставили справедливость и закон, это всего-навсего слова, придуманные человеком. Дабин считал, что у каждого справедливость и закон свои.       — Ещё раз повторяю: свали с дороги нахрен.       — А то что? Может, используете круциатус? — он не сдержал смешка, заломив одну бровь и увидев недоумённое выражение лица. Он, правда, не хотел смеяться над этой ситуацией, просто нервы зашкаливали. Он пытался защитить себя.       Только вот не прошло и секунды, как обшарпанная палочка действительно ударила ему кончиком в грудь, оставляя синяк, и мужчина уже был готов произнести заклинание, как Субин схватил оружие протезом и разломил каркас, дёрнув на себя. Палочка разломилась надвое, и аврора пронзила секундная боль. Да, Субин был не лучше его. Но Субин никогда бы никого не убил, никогда бы никого не избил до потери пульса. Все его выпады импульсивные, спровоцированные. Как и у брата, и у отца. Только вот желания убивать у него не было. А такие заклинания невозможно сотворить, если нет настоящего желания.       Ёнджун испугался, его глаза заблестели и покраснели, и он отвернулся от аврора, невольно посмотрел в глаза Субина, который хотел убедиться в том, что в этом кабинете никто не пострадал. Если брат натворит делов, плохо будет всем.       — Мне кажется, что ты перешёл все границы, хён, — серьёзно прогремел Су. — Сам знаешь, что ты держишься там только на добром слове. Прекрати выпендриваться.       Пока мужчина приходил в себя, а магия его успокаивалась, давая вдохнуть, Субин грубо дёрнул Ёнджуна за собой в сторону выхода и вывел его снова в коридор, а потом на другой этаж. Там они оба могли спокойно выдохнуть, но чувство тревоги не отпускало ни одного. Ёнджун воспользовался платком, чтобы вытереть веки.       — И часто ты вот так ревёшь?       — Не чаще, чем ты думаешь, — у него не было желания спорить и создавать ещё одним проблемы.       — Значит, много, — он усмехнулся.       — Не льсти себе. Субин, — вдруг позвал он, когда тот хотел идти куда-то дальше. Чхве обернулся. — Девятнадцатого числа, то есть в эту пятницу, я уезжаю в Сеул из-за съёмок. Не мог бы ты…       — О-о, мальчики! — послышался жизнерадостный, слишком активный и бодрый голосок неизвестной для Ёнджуна девушки. Он посмотрел в сторону лестниц. А, нет, вполне известной — это была Хечжон в непривычном спортивном костюме. Обычно в академии она гуляла в более красивых вещах. Тем не менее староста подбежала к ним и встала около Ёнджуна, подзывая к себе и Субина. — У меня есть новость. Знаете, какая?       — Рики наконец-то свернул себе шею? — в надежде спросил Субин, за что получил от старосты по ноге.       — И не надейся, этот о́ни тебя и после смерти найдёт, а потом воскреснет, — хихикнула она и стала рыться в сумке. — Ёнджун, у тебя ведь в воскресенье парные съёмки для бренда одежды?       — Да, это так. Услышала, пока я говорил?       — А вот и нет! — она достала конверт с печатью. — На выходных мне позвонил твой менеджер. Менеджер Пак, так ведь? Ты знал, что ты снимаешься для Charm's? Точнее, для их спортивной линейки?       — …Что? — Ёнджун не знал деталей, потому что чаще всего их присылали или за несколько часов до фотосессии, или он узнавал всё во время.       — Так вот, — её улыбка стала ещё шире и приятнее, — так как я известный тренер по йоге, — она гордо пригладила свои волосы, — то я приглашена как модель на разовую фотосессию. И знаешь, что? Вся наша сборная тоже. Менеджер Пак сказал, что агентство считает это отличным шансов заинтересовать аудиторию. Мы ведь в прошлом году заняли второе место, а в этом метим на первое. Тем более кто подходит для спортивной линейки больше, чем настоящие спортсмены? И мне получится раскрутить йогу сильнее…       — К чему ты клонишь? — Субин насупился.       — Тебе и правда иногда стоит думать, — после слов девушки Ёнджун несдержанно улыбнулся, потому что считал абсолютно так же, а Су закатил глаза, убирая руки в карманы брюк. — Держи.       Она протянула ему тот самый конверт, отправителем было модельное агентство MDI Model Management. Взглянув на них двоих исподлобья, парень раскрыл его и вытащил письмо, вчитываясь в строки. Пока он собирал информацию, Ёнджун хмыкнул и сощурился.       — Почему тогда участвую я? Вы бы и сами справились.       — Я тоже об этом спросила, — Хечжон кивнула. — Изначально для твоей парной фотосессии была выбрана другая девушка, Им Юми, но менеджер сказал, что она то ли заболела, то ли что… В общем, никак не сможет. И ему пришла вот такая идея. Твой контракт просто уже подписан, отменить нельзя.       — Ясно.       — То есть мы должны будем… принимать участие в фотосессии? Разве для этого не нужны профессиональные модели? Это тупость, — фыркнул Субин, дочитав письмо.       — Тупость — это быть таким тугодумом, как ты, — Хечжон перевела взгляд на Ёнджуна. — Как ты его выдерживаешь?       Старший снова улыбнулся и пожал плечами, потому что, по правде говоря, он его совсем не переносил временами. Но в целом он выглядел не таким и плохим, когда держал себя в руках. Эта мысль постоянно преследовала Ёнджуна.       — А если я не соглашусь?       — Согласишься, — Ёнджун хмыкнул и положил ладонь девушке на плечо. — Я скажу менеджеру, что все согласны. Тогда мы все поедем в пятницу вместе.