Obscurial: За гранью

      Хёнун прикладывал к новому кровоподтёку под глазом ледяную ложку. Сегодня снова был один из тех эпизодов, когда он пытался вырваться, добраться до кого-то снаружи, пытался выместить злость на ком-то живом. И он добился своего, когда раздражённый охранник, здоровенный бугай, присланный всего на несколько часов (молоденький юноша срочно уехал домой из-за семейных обстоятельств), выбил из него всё, что мог, пока гнев не покинул разум Хёнуна. Одного «хватит» вместо «сдохни» с его разбитых уст хватило для того, чтобы мужик прекратил, оставил очередное предупреждение и вышел.       Так Хёнун и сидел всю ночь. Он был особенно нервным, потому что накануне ему объявили, что слушание проведут утром. Думая об этом, он не мог сомкнуть глаз, и холодные стены изолятора помогали ему оставаться в сознании. Он за это время не придумал ничего лучше, чем просто молчать и на особо провокационных вопросах отнекиваться. Он догадывался, что если он признает вину, то срок ему или скосят, или смягчат, но при мысли о том, что он отправится в Кохакугаву, бросало в дрожь. Он слышал, что волшебники натурально сходили с ума там, становились чокнутыми безумцами, так что неважно, как долго он пробудет там, он никогда не станет прежним. Он уже за это время успел помолиться всем божествам о спасении, но чем дальше заходила стрелка на часах, тем меньше надежды у него оставалось.       Ближе к шести часам он уже клевал носом, но из дрёмы его вывел ритмичный стук в окно. На карнизе сидел белый голубь, настойчиво смотря чёрным глазом внутрь. Хёнун захотел его прогнать тут же, но после того, как подошёл, тоска окатила его волной. Наверное, голубь — единственное доброжелательное существо сейчас рядом с ним. В лапе был свёрток, который птица взяла в клюв, подошла к щели у окна и стала с трудом просовывать внутрь. Хёнун попытался помочь, но как только он дотронулся до рамы, его ударил ток.       — Чёрт, — прошипел он, не в силах никак помочь. Он только стоял и думал, действительно ли это к нему и кто мог написать письмо. Перед глазами промелькнуло множество образов знакомых, родственников и друзей, но он остановился только на нескольких. Субин, Сонхун, Джихо, Хечжон. Больше некому.       Он слышал урчание голубя, его пыхтение, и когда свёрток, помятый и поцарапанный, стал едва виднеться с его стороны, Хёнун аккуратно подцепил его отросшими ногтями и потянул на себя, пытаясь не порвать бумагу. Ещё через пятнадцать секунд ему удалось вытянуть записку наполовину. Голубь заурчал и посмотрел в сторону железной двери изолятора. Ким кивнул, сел за кроватью и развернул записку. Она была написана от руки пером.

«Здравствуй, Хёнун-оппа».

      Парня охватили мурашки, он сжал письмо во влажных руках, чувствуя обострённую тоску и сожаление. Сейчас ему особенно сильно казалось, что он настоящий кретин и дурак. Собрав мысли в кучу, он продолжил читать.

«Я думаю, ты знаешь, кто тебе пишет. Я боюсь, что письмо могут перехватить, поэтому не буду упоминать имена и конкретные места. Как только прочитаешь, уничтожь письмо. Совсем недавно у нас произошёл пожар, но говорят, что это был поджог. Никто не пострадал, но все считают, что это было умышленное покушение. Подозревают, что авроры связаны с этим или даже устроили его. Хёнун, пожалуйста…»

      Ким услышал, как замки железной двери стали по одному звенеть, и разорвал письмо на мелкие кусочки, превращая в неразборчивую кучку крохотных листков. Он запихал всё под матрас и посмотрел на вошедшего. К счастью, это снова был этот молодой парень, всё время охранявший его. Невольно заключённый глянул в окно. Голубя уже не было.       — Слушание состоится в семь утра по непредвиденным обстоятельствам.       — Что? Оно же было в девять?       — Его перенесли. Я сказал, из-за чего. К сожалению, у вас нет выбора. За вами придут через пять минут, — покачал парень головой и поджал губы. Хёнун не хотел на него как-то орать и травмировать, поэтому просто устало кивнул, проследил за тем, как закрылась дверь, и выдохнул.       Покосившись на матрас, он нахмурился и стал обрабатывать то, что успел прочитать. Чёрт, он так испугался этого юноши, что тут же всё уничтожил. Но он узнал главное и был поражён тем, что произошло. Теперь он точно сумел взвесить все за и против, полная картина выдуманной справедливости предстала его глазам. Он и так прекрасно понимал, что деньги и власть — адское комбо, но он не ожидал, что всё гораздо хуже, чем выглядело изначально. Теперь он точно не собирался соглашаться со всем. Он будет настаивать на обратном до потери пульса, пусть хоть судья выдвинет сотни доказательств. Ему всё равно. Вся эта система должна рухнуть.       Когда через пять минут к нему зашёл сопровождающий, Хёнун уже стоял на ногах, и гораздо твёрже, чем до этого. Оказывается, в зал суда нельзя было идти в его состоянии. «Конечно, — думал Хёнун, шляясь взглядом по всем коридорам и холлам, через которые они проходили. Кажется, его стали водить по всему министерству, наложив на руки магические путы. Будто у него была возможность сбежать. — В обитель лжи нельзя входить таким грешникам правосудия, как я». Они прошли через отдел правопорядка, Хёнун зацепился взглядом за сектор Административных служб Дэбобвона — верховного суда Южной Кореи. В холле, через который они проходили, и через который проходили другие, множество других, стоял монумент. Проходя мимо пьедестала, стоящего на сгорбленных спинах не-магов, на вершине которого возвышались волшебник и волшебница, подняв палочки вверх, Хёнун зацепился глазами за надпись: «Магия — сила».       Задела его и доска объявлений. На ней сплошь и рядом были вывешены снимки разыскиваемых. На некоторых красной огромной печатью клеймом выписано «ВАМПИР» или «ТОККЭБИ». У всех путь был один — долгая, мучительная смерть в подводной тюрьме японского моря или, по-простому, «пожизненное заключение». И неважно, какое правило или закон они нарушили — законы писаны для волшебников, не для тварей, и соблюдаться должны по отношению к волшебникам. А вот раз твари хотят жить среди магов, то в обязательном порядке закон шёл впереди всей пирамиды потребностей.       Ким ошибался, когда думал, что сотрудники министерства — нелюди. Всё оказалось гораздо хуже. Он не видел здесь ни одного, кто был бы против установленной системы, и ему вдруг стало так безумно жаль всех тех, кто сначала хотели жить нормально, не слоняясь по заброшенным зданиям и кладбищам, а в итоге их загнали в терновник, опутывая кольцом из ожесточенных правил. Ему вдруг так стало жаль и Ни-ки, и Сону, и… и всех таких же. Кто едва отличался. За всю свою жизнь и учёбу эти двое ни разу не сделали ничего плохого, но их ненавидели. Принятие в общество было лишь иллюзией.       В огромном атриуме первого этажа на Хёнуна обращали больше внимания. Перед парадными дверьми снова стояла статуя, на этот раз Фемиды, чьи завязанные глаза означали неподкупность и беспристрастность в суждениях, а весы в руке помогали взвешивать ей все доводы. Во второй руке у неё была волшебная палочка, обращённая кончиком вверх. Магия — сила? Полная чушь.       Хёнуна затолкали в уборную, расположенную в правом крыле министерства. Это было просторное белое помещение с раковинами, унитазами, писсуарами и душевыми кабинами. Ах, да, ещё со скамейками, выглядящими так, словно своими руками авроры о них разбивали другим черепа.       — На душ пять минут. На одежду пять минут. На суде будут присутствовать репортёры, потому что твоё дело громкое. Всем интересно, почему ученик известнейшей школы с непорочной репутацией способен на непростительные заклятия, — усмехнулся сопровождающий, тот, что побольше и повыше. Другой парень, стоящий по его правую руку, только пожал плечами.       Ему выдали всё и никуда не ушли. Превозмогая раздражение и ненависть, Хёнун залез в душ, бросив старые вонючие вещи на пол, и опять он не остался без осуждения. Аврор присвистнул, следя параллельно за тем, чтобы их подопечный не сбежал и не вскрылся раньше положенного. После суда — хоть вешайся.       — Не думал, что у нас бьют татуировки несовершеннолетним. Тебе же даже двадцати нет, — он точно добивался ответа на провокацию. Ким знал, что если набьёт морду аврору, то срок ему не скосят, а прибавят, и тогда совсем плохо будет. Навещать его никто не сможет чисто физически, даже если будет огромное желание. Он шмыгнул носом и с прищуром посмотрел на этих двоих. Они выглядели, как ястребы. — Признайся, ты и своего тату-мастера империусом заставил, да? А это удобно, и платить не надо!       — Пошёл на хуй.       Если за физическую расправу его могли наказать, то за пару слов не следовало ничего. Он отвернулся к стене, шлёпнул себя по заднице, демонстрируя органам власти всё своё отношение к ним. Жаль, что он не услышал тот вздох возмущения из-за струи воды. А может, это и к лучшему.       В семь утра он, подготовленный к очередным пыткам, что решат его дальнейшую судьбу, пришёл в новенькой форме, сшитой ему по размеру, в огромный зал суда. Конечно, общественности не стоило знать, что задержанные до суда содержатся в свинских условиях, им не выдают одежду и кормят через раз. Общественность должна уважать министерство и власть за то, как они относятся даже к отбросам. Общественность должна ругать власть за такую доброту и просить относиться проще.       Зал действительно был огромным. Он представлял себе его как-то в мыслях, но настоящее заседание проходило в месте, освещённом лучами из расположенных под куполом окон. Весь свет был направлен в середину, туда, куда его посадили мягко, почти по-дружески. И не скажешь, что эти двое издевались над ним всё утро и прошедшие дни. Судьи на месте ещё не было, зато были другие — верховный чародей, взрослый мужчина с сединой в волосах, который уж точно ни черта не смыслил в современном обществе. Он был стар, как мир. Был министр магии, грозного вида волшебник, несмотря на свою великодушную улыбку. Рядом с ним восседала заместитель — его жена. Он слышал, что должна была присутствовать глава отдела по магическому правопорядку, только вот упс, она недавно чуть не сожгла часть деревни. Эта мысль заставила Хёнуна улыбнуться. Если вдруг всё обернётся против него, то он не пойдёт ко дну сам. Он потянет их всех. Он уверен, что правда всплывёт наружу.       Помимо всех, ещё были репортёры, которые снимали всё до того, как он вошёл, и сейчас полностью сконцентрировались на нём. Он улыбнулся и показал им в камеру средний палец.       — Он, правда, сделал это?       — Он выглядит таким молодым.       — Это правда, ему только восемнадцать.       — Да я ему в матери гожусь!       Хёнун поднял глаза к верхним скамьям, на трёх дамочек, что так беспардонно обсуждали его, находясь в одном зале. Они, встретившись с ним взглядами, сначала умолкли, и он подумал, что выиграл, только вот всего на несколько секунд.       — Он жуткий.       — Согласна. Это каким нужно быть монстром, чтобы в восемнадцать лет хотеть убить своего друга?       — Я слышала, они всю жизнь дружили.       — А я слышала, что они дружили ещё до рождения, что их мамы были подружками.       Какой бред — Хёнун просто закатил глаза и раскинулся на стуле, расставив широко ноги. Они не знали, что у его матери никогда не было подруг. Они ни черта не знали. Теперь, сидя здесь, он почувствовал, как вся тревога сошла, и вместо неё пришла усталость. Он хотел поскорее со всем закончить и уйти. Ему всё ещё не казалось, что он правда может попасть в тюрьму. Должна же быть какая-то справедливость.       Дверь открылась совсем бесшумно, но все внезапно замолчали, и только звон электронных приборов, раскинутых по помещению, звучал в ушах. Хёнун поднял опрокинутую голову и уставился на двоих. Судья и его секретарь вышли из подсобного помещения, которое связывало особые ходы и коридоры министерства с залом заседания. Чхве Доун, в судейской мантии, с чёрной рабочей палочкой, сел на своё место. Выждав немного времени и согласовав всё сначала с секретарём, а потом с сидящим по правую руку верховным чародеем, он постучал увесистым молотком по подставке.       — Дисциплинарное слушание двадцать шестого марта о нарушениях, совершённых Ким Хёнуном, проживающим по адресу Тондэ-мун, Чон-ро 44-гиль. Допрашивающие — Чхве Доун и министр магии господин Ли Сомун. Подсудимому вменяется в вину следующее: то, что он сознательно и с полным пониманием незаконности своих действий, полностью осведомлённый о запрете непростительных заклинаний, произнёс два из них, используя первое на магле, а второе — на волшебнике. Вы отрицаете, что использовали их?       — Нет, — смело ответил Хёнун, выдерживая на себе многочисленные взгляды.       — Вы знали, что использование непростительных чар имеет свои последствия?       — Разумеется. Я не делал этого.       — Волшебники и волшебницы Дэбобвона… — начал министр магии, но вдруг среди всех сидящих подняла руку вверх одна миловидная полненькая женщина в скромном пиджачке и юбке. Она держала на плотно сведённых коленях сумочку, из которой торчала волшебная палочка.       — Слушаем вас, — кивнул Доун.       — Я свидетель защиты, Иль Минджу, сотрудник академии.       — Вы получили наше сообщение о переносе времени проведения слушания? — грубо спросил министр магии, переглянувшись со своей женой. Хёнун внимательно, во все глаза следил за этим и всё не мог понять одного: у него был свидетель защиты? То есть кто-то хотел спасти его? Но эту женщину он никогда не видел, а если и видел, то не мог вспомнить. Она точно не преподаватель.       — Конечно, — она улыбнулась, одарив судью мимолётным взглядом. — И я хочу подтвердить невиновность моего подзащитного. Он действительно не применял данные заклинания.       — К сожалению, поскольку вы не можете нам представить свидетелей этого события…       — Прошу прощения, министр, но можем, — Минджун снова улыбнулась.       Хёнуна посадили в стороне, на небольшой выступ под трибунами, и он сосредоточенно наблюдал за свидетелем, которым выступала эта женщина. Он точно, двести процентов, зуб даёт, голову на отсечение — да что угодно, — что он не видел её там. Там не было никого! Совсем никого! Иначе бы… иначе бы она была свидетелем со стороны следствия. Он ведь знал настоящую правду. Из-за этого ему было неспокойно на душе. Он тяжело глотал быстро выделяющуюся слюну и кусал щёки изнутри, терзал губы, стучал ногой и постоянно получал палочкой по колену от сидящего рядом сопровождающего.       Минджу же была совершенно спокойна и непринуждённа. Она прижимала к себе сумочку, слегка, правда, теребила рукава, но это спокойно вписывалось на волнение в судебном помещении. Судья пробежался глазами по документу, лежащим на кафедре, и снова обратил взгляд к женщине. Теперь в середине была она. На Хёнуна сейчас всем было всё равно.       — Пожалуйста, опишите нападение, — прозвучал высокий, мягкий голос заместителя министра. Госпожа придвинулась поближе, с удовольствием уставившись на свидетеля, распятого солнечными лучами перед толпой кровожадных людей.       — Никакого нападения не было совершено, — ответив на улыбку, сказала Минджу. — В день инцидента, в субботу тринадцатого марта, я со своей дочкой находилась в башне Намсан, мы отмечали её повышение на работе. Моя дочь пригласила меня, своего мужа и его родителей на ужин. После одиннадцати мы собирались уходить, и, перед тем как пойти домой (моя дочь уехала вместе с родителями мужа и с ним самим), я хотела зайти в круглосуточный маркет. Знаете, тот, что находится в парке Намсана? И я увидела на площадке их. Конечно, я сразу узнала всех детей, но мне было интересно, что же они делали в такое позднее время в городе, всё-таки некоторые были несовершеннолетними, — когда она говорила, она в большей степени смотрела на министра и его жену, как на своих противников. Доун же выглядел несколько напряжённым, потому что в этом всём тогда участвовал его сын. — Я хотела подойти к ним, но они начали драться, и моего подзащитного, Хёнуна, с помощью заклинания перевернули.       — Кто, вы можете сказать?       Минджу нахмурилась, будто что-то вспоминая, но на деле она прекрасно знала, кто использовал заклинание. Ей стоило взвесить все за и против. Немного повременив, она всё-таки приняла решение.       — Пак Сонхун.       — Что? — разлетелось удивлённое по залу.       Женщины и мужчины стали переговариваться, все прекрасно знали, кем был Пак Сонхун. Доун постучал молотком по подставке, заставляя всех сохранять тишину.       — То есть вы хотите сказать, что несовершеннолетний сын председателя Пак Чону использовал волшебство вне стен школы, зная о запрете для несовершеннолетних и последствиях?       — А вы хотите сказать, что не знали этого? — внезапно раздалось со стороны Минджу, и она провокационно посмотрела в объектив камеры. — Мне казалось, что любые заклинания приходят в базу данных. Не ожидала, что министерство настолько коррумпировано, что способно закрывать глаза на нарушения детей.       — Кхм, — Доун потянул себя за воротник и посмотрел в сторону министра, непроизвольно хмурясь. Нет, он действительно не знал таких подробностей. А вот Сомун сидел и чесал свой затылок, а после тёр переносицу, вытирал глаза и тяжело вздыхал. Он знал, что их министр та ещё сволочь, но не думал, что он зайдёт так далеко. — Продолжайте, госпожа Иль.       — На чём я остановилась?       — Вы увидели, как Пак Сонхун использовал… какое заклинание?       — Точно, — она немного нервно заёрзала и выпрямилась. — Пак Сонхун использовал э… — Минджу запнулась, чуть не выдав «экспеллиармус». — Эверте статум, господа. Моего подзащитного перевернуло в воздухе, и насколько я поняла, Пак Сонхун таким образом пытался защитить их общего друга.       — А было из-за чего защищать? — вставил верховный маг, глянув на неё из-под линз прямоугольных очков.       — Хёнун и его друг, Чхве Субин, немного повздорили. Но всё это было лишь на словах, и…       — Я вынужден прервать этот удивительно хорошо отрепетированный рассказ. К сожалению, у нас есть доказательства, которые опровергают ваши показания, — заявила заместитель министра. — Прямо в этом зале мы продемонстрируем всем вам историю заклинаний палочки, принадлежащей нашему подсудимому, и вы все убедитесь, что всё сказанное здесь лишь вымысел, а упоминание сына председателя — клевета. Прошу, свидетель защиты, займите своё место.       Хёнун снова сел в середину, полностью подавленный. Он ни черта не понимал. Заместитель главы отдела по магическому правопорядку, а также сопровождающие его эксперты вышли из той же подсобки, где находились в своё время судья и секретарь, и вынесли в середину стеклянный футляр с волшебной палочкой, которая сейчас представлялась всем не как помощник мага, а как его злейший враг и смертельное оружие.       — Дамы и господа, прошу вас внимательно следить за проведённой перед вами всеми экспертизой во избежание лжи, — попросил судья и взмахнул палочкой, и из кафедры стал медленно выдвигаться стол. В его центре была ванночка с углублением для волшебной палочки. Результат высветится на экранах перед каждым сидящем в зале, кроме подсудимого.       Хёнун был готов совершить самоубийство прямо сейчас. Он хотел зарыться руками в волосы, но не мог разъединить запястья. Ему приходилось наблюдать за всем и сидеть в мучительном ожидании приговора. Нет, он точно не уйдёт отсюда живьём.       Его орудие вложили в сосуд, и двое экспертов ещё некоторое время повозились с этим, используя некоторые заклинания раскрытия. Когда прозрачная крышка накрыла сверху сосуд, все зависли в ожидании. У Хёнуна поплыло перед глазами. Он внезапно почувствовал себя слишком плохо для того, чтобы просто сидеть, его стало мутить, сердце отбивало ритм по костям, лёгким, диафрагма давила на пищевод. Почти больничные писки аппаратуры отдавались эхом в его ушах.       Результат высветился на экранах сидящих. Некоторое время воцарилось молчание.       — Что? — министр нахмурился.       — Итак, дамы и господа, экспертиза показала, что палочка Ким Хёнуна не была использована для непростительных чар. Это значит, что все обвинения с подсудимого сняты, господин министр, — заявил Доун и ударил молотком.       К сожалению, Хёнун этого уже не услышал, так как ещё до оглашения результатов потерял сознание.

⟡ ⟡ ⟡

      Хисын проснулся от мощного удара в солнечное сплетение, захрипел и в страхе подскочил, пытаясь откашляться. Боль распространилась по грудной клетке, отдалась в рёбрах и лёгких. Он осмотрелся в тёмной комнате. Все спали крепко, Сынмин закинул ногу на Джисока, а руку на хмурую Мими, которая пыталась нормально лечь возле Хечжон.       По всей комнате парили предметы. Настольные лампы, элементы одежды, подушки, теннисные мячики, потушенные свечки, одеяла и горшки с цветами. Всё левитировало.       Ли повернулся в другую сторону и увидел, что Кай, спящий под боком, до белых костяшек и взбухших вен сжимал плед. Его вены на шее и виске вздулись, словно он был напряжён уже достаточное количество времени. Под его ладонями что-то искрилось. Это его беспалочковая магия. Первым делом Хи снял с него парик, который мог давить (Кай не мог отказаться от старых предрассудков, не принимая свой тёмный цвет, и пусть все знали об этом, он всё равно прятался от самого себя). Хисын перепугался и стал его будить, шепча совсем тихо:       — Кай… Эй, Хюнин… проснись же…       Кай вдруг сжался весь, подтянул колени к груди, заскулил, его затрясло. Он распахнул глаза, и Хисын отодвинулся, убирая руки. Глаза младшего были полностью чёрными, в них не было ни единого луча света. Староста почувствовал, как из него вытекали все эмоции, кроме негативных. Его магия стала иссушаться.       — Кай…       Он потряс его снова за плечи, поднял, усадил и слегка побил по щекам, косясь на остальных, чтобы не проснулись. Только вот люди проснулись, и первая повернулась Мими, которая долгое время не могла уснуть и только сейчас шла ко сну. Она едва смогла разлепить глаза и найти источник шума.       — Что такое?       — Каю плохо, нуна.       — Плохо? — она села поудобнее, скидывая с себя руку спящего, как в последний раз Сынмина, подползая к всё ещё не в сознании парню. Парящие предметы её удивили, но она решила разобраться с другим. — Надо его вывести на кухню, иначе мы всех разбудим. Давай.       Они кое-как взяли его под руки и ноги, стараясь не выронить, переступили через дедушку Пака и вынесли его сначала в коридор, затем поменяли курс и отправились в ванную комнату. Там уже уложили на холодную плитку, включили свет и закрылись на замок. Мими включила холодную воду в раковине и умыла лицо, приходя в себя, отгоняя так и не дошедший до неё сон. Она первым делом осмотрела состояние Хисына, который побледнел из-за нервов сильнее, чем Кай в стране кошмаров.       — Не волнуйся так. Сейчас приведём его в порядок, — она похлопала себя по бокам и ногам. — Чёрт, я забыла палочку. Что ж, придётся, как без рук.       Девушка подошла, с укором посмотрела на Хи, который подался в актёры и грыз локти, потёрла глаза и побила слегка по щекам спящего. Затем умыла его ледяной водой. Спустя три такие процедуры Кай будто по-новому вдохнул воздух, распахнул глаза, и они были снова карие, обычные, человеческие. Он глупо осмотрел двоих, щурясь от яркого света, и дрожал так крупно, будто был на сорокоградусном морозе.       — Озноб. Нужно будет отвести его к учителям, — хмыкнула Мими и сверилась с временем в наручных часах. — Сейчас только шесть утра. Нам нужно подождать хотя бы до семи. Кай, ты как себя чувствуешь?       — Не знаю… — мальчик опустил голову, и Хисын сориентировался, снял с себя джемпер, оставаясь только в шортах, и насильно одел младшего. Теплее тому не стало, но он всё равно благодарно кивнул, полностью прячась в складках большой для него одежды.       — И ты тоже мечтаешь заболеть? — недовольно цокнула она. — Одевайтесь и идите на кухню. Я вам сделаю чай.       Через полчаса они все чувствовали себя уже более-менее. Хюнин больше не трясся, как лист в мороз, Хисын перестал плакать по пустякам и оделся, а Мими, завязав нерасчёсанные синие волосы в пучок и открыв миру отросшие чёрные корни, заваривала чай, который поможет если не согреться, то хотя бы немного отдохнуть и успокоиться. Она добавила в каждую кружку успокаивающего зелья и поставила их на стол. Сама она не села, только встала ровнее и скрестила руки на груди.       — Кай, расскажи, что тебе приснилось?       — Не помню, — пожал он плечами и занял себя целиком и полностью чаем, поджав ноги под стул.       — Я посижу с ним, ты должна поспать, — сказал Хи. — Ты всю ночь не спала. Я послежу за ним. Я тоже староста, Михён, — он решил чуть надавить и отстоять своё.       — Ну хорошо, — уступив, она вздохнула. — Будьте аккуратнее.       Когда она ушла, Хисын немного выждал, следя за отчаявшимся Каем, взгляд которого спрятался в кружке с нетронутым горячим чаем. Пар от него гладил лицо мальчишки, но тот этого даже не чувствовал. Его виски снова вспотели, и одна капля даже упала на стол.       — Что тебе снилось?       — Не снилось. Хён, — он прижал руку к лицу. — Мне больно. Она разрывает меня изнутри. Я не могу её сдерживать. Я… хён, если я её выпущу, я больше никогда не… я… я умру, хён, — последнее слово вышло из него с крупной дрожью, губы скривились, слёзы проступили через щели между пальцами.       — О чём ты, Кай? Расскажи мне. Я помогу, обязательно.       — Я не знаю… не знаю…       — Мы сходим к учителям. Я думаю, Вушуй-сонсенним знает, что нам делать, — пересев к Каю, Хисын ласково погладил его по голове и с сочувствием обнял.       — Прости меня, хён, это я виноват…       — Почему ты так говоришь? В чём твоя вина?       Хисын ничего не понимал, хотел понять, но не мог, потому что ему не ответили. Он не мог давить, опасался ещё одного приступа, из его головы всё не выходили наполненные чернотой глаза. Это что-то, с чем они не сталкивались. Или сталкивались, например, в книгах, но у Ли сейчас все примеры в голове смешались.       Нужно дождаться семи утра.

⟡ ⟡ ⟡

      Чонгук и Вушуй ночевали сегодня в разных комнатах, распределившись к группам детей. К сожалению, ни организаторы, ни тем более мракоборцы не соизволили охранять студентов, но оно и не нужно было — все сбились в кучки и хватило всего три спальни для того, чтобы в поле здания оказались все спящие. В половину седьмого Чонгук проснулся и первым делом обеспокоенно осмотрел ребят. Было у него странное предчувствие. Он проверил каждого, наклонился над детьми, укрыл получше Чонвона, убрал руку Джея подальше от угла тумбочки, подоткнул одеяло Рики, проверил его температуру (у него оказался жар) и тихонько вышел в коридор, прикрывая дверь и запахивая халат.       Солнце только-только собиралось вставать из-за горизонта, так что было очень темно, луна испарялась из неба. На чёрной кухне Чонгук в тишине водил над чашкой волшебной палочкой, размешивая ромашковый чай с зельем о́ни, слегка сонно оперевшись о столешницу. Он вставал за эту ночь уже третий раз, чтобы проверить всех и следить за состоянием демона, и каждый раз он думал о том, как сильно не любил Министерство Магии. Они портили жизнь не только состоявшимся взрослым, которых не страшно было смешать с грязью, но и детям. Его убивала мысль, что Рики было всего пятнадцать. Они же мог умереть.       — Как он?       Вушуй влился призраком на кухню. У него не было ни синяков под глазами, ни мертвенно-бледного лица, но он всё равно выглядел хуже, чем обычно. Его белое ханьфу скрывало все конечности и не открывало ни единого участка кожи.       — У него жар, — прошептал траволог. — Хочу дать ему снадобье. Нам завтра нужно ехать в школу. Это всё слишком.       — Ты хотел сказать, сегодня?       Чонгук посмотрел на часы, висящие луной над столом, а затем на церковный календарь под ними.       — Да, сегодня.       Китаец подошёл к другу и обнял его, погладив костлявыми пальцами по затылку. Уронив палочку на стол, Чонгук вцепился в безразмерные складки одежды, пытаясь под ними найти спину Ву.       — Что будешь делать?       — Ву, я боюсь, что если я уйду, это станет огромной ошибкой. Я устал ошибаться. Что мне делать? Я не могу бросить их, но я так хочу уйти. Со мной им плохо, но без меня будет ещё хуже…       — Чонгук, в жизни никогда не бывает хорошо. А плохо есть всегда. А если есть «хорошо», то оно достигнуто через «плохо». Понимаешь? — Чон вздохнул и ничего не ответил. — Помнишь, что ты сказал мне в первую встречу?       — Что я не стану тебя слушать, — усмехнулся Гук, вспоминая те глупые дни, когда они едва не поссорились прямо в гадальном доме.       — Но ты всё равно меня послушал. Почему?       — Ты был прав, — младший уткнулся лбом в чужое плечо, помолчал, повертел на языке будущие слова, а потом выпрямился и убрал руки со спины на плечи. — Я понял, Ву. Ты просто хочешь, чтобы я всегда подчинялся тебе и твоим взглядам, — с улыбкой сказал Чон. — А ещё ты просто считаешь себя слишком умным для этого мира!       — Эй, Гук, — Вушуй был поражён сквозь сердце и распахнул в удивлении глаза, с улыбкой щипая друга под ребром. Чувствительный Чон пискнул и ударил его тут же по запястью. — Я рад, что ты не утратил той своей гадкости. Тебе бы вернуть смелость, не считаешь? Администрация и министерство здорово спрессанули тебя.       — Да ну, иначе я снова окажусь на свалке, — под свалкой он имел в виду жизнь без дома, ценностей и любви. — Строптивость — плохое качество. Как и неумение прощать.       — Лучше жить под жёстким контролем таких, как Чжиын? Она чуть не убила ребёнка на твоих глазах.       — Не говори такие вещи, малыш жив и с ним всё будет хорошо. Но я понял тебя, хён, я не уйду никуда, — увидев одобрительную улыбку, Чон выдохнул и посмотрел на чашку с зельем. Его снова что-то стало тяготить, но он заговорил ещё до того, как Ву заметил перемены. — Мне стоит поговорить с Бомгю?       — Э… — он запнулся, разбирая внезапную кашу в голове. — Послушай… Я не уверен насчёт этого. Ты можешь, но у меня есть некоторые подозрения насчёт того, что разговором ты поставишь его в трудное положение. Это же импульсивное желание?       — Наверное…       — Ты не будешь жалеть?       — Наверное, буду, — кивнул Гук и снова посмотрел на Вушуя. — А ты, правда, слишком умный.       — Святой Будда, — тот закатил глаза и театрально развернулся, заставив ханьфу струиться. — Я ухожу и больше с тобой не разговариваю!       — Понял, понял.       Чонгук наколдовал чай Рики в желудок, вернувшись в спальню, погладил его по щекам и заметил, как за окнами стал прорезаться рассвет, оповещающий о новом дне. Дне отбытия и нового начала.

⟡ ⟡ ⟡

      — Тебе лучше?       — Всё хорошо, хён, правда, хорошо.       Они сидели во дворике уже после рассвета, взяв пледы, потому что было прохладно. В стороне гор сгущались тучи, так что через некоторое количество часов мог ожидаться дождь. На улице дышалось и сиделось лучше, чем на кухне, к тому же тут они лучше смогут увидеть, проснулся ли кто из их соседей. Но пока они увидели только Ёнджуна и Субина, к слову, достаточно бодрых, и те ушли за водой к колодцам, так как в припасённых бидонах оставалось очень мало.       — Наверное, Субин всё потащит, — улыбнулся Кай, укутываясь сильнее в плед. Он метил взглядом на плечо старшего, но никак не мог осмелиться положить голову.       — А Ёнджун будет причитать ему? — Хи усмехнулся и опередил своего тонсена, прижимаясь щекой к его сокрытому под пледом острому плечу. — Они точно поссорятся по дороге. Как думаешь, кто-то уже проснулся?       — Я бы хотел, чтобы Бомгю-хён проснулся, — задумался Хюнин. — Он… весёлый, — вдруг его голос потерял радостные нотки. — Как и Рики. Мне жаль Рики. Правда, жаль.       — Это несчастный случай, мы не…       — Это не несчастный случай, хён.       Хисын поднял голову и уставился на младшего, ставшего ещё более мрачным, чем тучи вдали. Дождь, видимо, сегодня начнётся раньше.       — Ты чего? Никто же не знал, что так будет.       — Ты серьёзно сейчас? Несмотря на то, что демон, он же… — метис поджал губы и встал, подбирая плед. Если бы отец его сейчас услышал, он бы получил по губам и ходил бы с синеющим пятном у рта. Сын иудея защищал демона. — Я пойду спать. Надеюсь, что не проснусь больше.       — Эй, Кай, ты что такое говоришь! — Хисын бросил свой плед на лавке и подбежал к уходящему младшему, развернул его хмурым лицом к себе и положил руки на шею, приглаживая за ушами. — Чего ты так вскипел? Ох… С Рики всё будет хорошо. Чонгук-сонсенним сказал, что…       — «У него жар, но к вечеру он спадёт».       — Да, и… что?       Хисын и Кай обернулись в сторону одного из домиков, возле которого стоял Чонгук, завернувшись в вязаную кофту, и слабо улыбался. Его деревянные тапочки помогали не спотыкаться о камни, как обычные, тканевые, в которых сейчас были оба мальчика. Учитель подошёл к ним и положил ладони на плечи.       — С ним, правда, всё будет хорошо. Но, если честно, я придерживаюсь правила «готовься к худшему, надейся на лучшее». Так не будет неоправданных ожиданий, — от этих слов Кай перестал злиться, но настроение его не улучшилось. — Вы в порядке? Почему не спите так рано?       — А… — Хисын посмотрел на младшего, и тот поджал губы, убирая взгляд. Ли слегка приобнял его, позволяя спрятать лицо в изгибе своей шеи. — Сонсенним… — он подумал, что нужно было попросить помощи. — …Всё хорошо. Мы просто хотели встретить рассвет, всё-таки сегодня последний день.       — Хорошо, — он решил поверить им и слегка похлопал старосту по плечу. — Берегите себя. Идите в дом, тут холодно.       И когда они ушли, поклонившись на прощание и забрав с собой плед, Чонгук скрестил руки на груди и подошёл к пруду, всматриваясь в воду, на дне плавали бычки. Он почувствовал от Кая страшную энергию. Если Тэхён дарил всем магию, словно раскрытый бутон цветка, то Кай всасывал её отовсюду, поглощая, словно дементор. Хисыну, что вился вечно вокруг, было опасно находиться рядом. Он обязательно этим поделиться с Вушуем, когда он снова проснётся.