Город, скрытый в тумане

      Во время обеденного перерыва Первый цех становился далеко не таким раздражающим. Уборщики не обращали на него ровным счетом никакого внимания, за что Дима глубоко в душе в был ужасно благодарен. На вопрос о местонахождении Оксаны Борисовны пожилая дама, несколько перепугавшись, молча кивнула в сторону Второго цеха. Он очень торопился, хотя старался не показывать этого ни окружающим, ни самому себе. В Первом цехе Дима ни разу не был, но что именно там происходит, ему всегда ужасно хотелось узнать. Стоило свернуть налево, миновать развилку у арки Первого цеха, пройти по узкому, мраморному коридору, путник попадал в небольшую комнату: стены её были покрыты старыми, кое-где облезшими обоями в полосочку, к ним жалась пара деревянных столиков и раскладных табуретов: здесь отдыхали. В противоположную же стену была встроена, от пола до потолка, огромная металлическая дверь, требовавшая пароля. Дима, однако, знал, что её частенько не запирают. Вот и сейчас она была приоткрыта, гостеприимно зазывая вовнутрь. Зал Второго цеха был размером в треть первого и делился на три этажа, каждый из которых насквозь пронзал полый металлический столб, заполненный водой — конденсатор, и конструкция эта обожала выходить из строя. С водой в городе в последние месяцы стало совсем туго: неудивительно, что цех изобретателей начал чудить. Все они, — три десятка пожилых людей в потрёпанных временем охровых комбинезонах, — отчего-то собрались в круг и шумно, со смехом и редкими вскриками, что-то обсуждали. Когда толпа слегка рассеялась, Дима заметил и причину беспокойства — робота в компании Оксаны Борисовны. Он выслушивал возгласы рабочих, жал им руки и нелепо улыбался. Дима хотел было войти, чтобы потребовать назад то, что принадлежит ему! Он готов был заплатить сколько угодно, не боясь разбирательств с секретарём отца. Он просто обязан получить изобретение, равных которому не было, нет, и, вероятно, не будет в ближайшие столетия! Но тут высокая пожилая дама бодро запрыгнула на какой-то ящик с двумя гаечными ключами в руках и стукнула ими друг о дружку так, что пронзительный звон пронесся по всему Второму цеху, добрался до прихожей, и, кажется, прокатился по мраморному коридору. — Дамы и господа! Сегодня к нам в руки попало последнее изобретение Федьки Шестерёнкина, нашего вдохновителя, нашего друга и самого большого в мире балбеса! — Прекратите, Людмила Анатольевна, ещё чуток, и ей богу, из столовой вас услышат! — Потребовала Оксана Шестерёнкина, но Людмила Анатольевна не желала замолкать. — Многие ушли! И мы, черт побери, никого не забудем. Но история продолжается! Я предлагаю поднять кулак за новых шестерёнок, за свежую кровь в венах революции, которая разгонит проклятых бюрократов и освободит наш город! Она вскинула руки вверх, и тут же волной взлетели вверх руки всех инженеров, послышались радостные возгласы. Дима впал в недоумение, которое, однако, продлилось недолго. Шестерёнкины… Подозрения падали на них и раньше, но ни одна экспертиза не отыскала ни единого доказательства. К тому же, Шестерёнкин был близким другом мэра! Но черт возьми, как же замечательно всё сходится! Кому было бы легче пробираться на заводы незамеченными, достать все те хитроумные приспособления, которыми были смешаны показатели счетчиков, сломаны станки, приостановлены производства… Кто ещё мог годами путать карты мэрии, не давая прикрыть границу, кто ещё мог действовать так незаметно, что высшие инстанции до сих пор сомневались, действуют ли они вообще! Дима отворил дверь, — та отдалась ржавым гулом, и тут же все обернулись в его сторону, — и сделал пару шагов вперёд, нацепив своё лучшее надменное выражение. Будто снова в школе! — Ну надо же! — Дима усмехнулся. — Долгие годы отец и его компания потратили на то, чтобы разоблачить вас и уничтожить. Долгие годы кропотливой работы… А я сделал это за минуту, всего лишь оказавшись не в том месте, не в то время. Это ли не ирония?.. И теперь всё, что мне осталось сделать — донести отцу, и пуф — заговорщиков как не бывало! Он чувствовал власть. Он привык к власти, но раньше она была горькой, купленной, а теперь он по настоящему держал ситуацию в своих руках, под своим контролем… Пожалуй, впервые в жизни. Послышались тихие хлопки. — Браво. — Оксана Шестерёнкина со спокойной улыбкой вышла вперёд. — Браво, Дмитрий Владимирович, — её голос сквозил каким-то странным, добродушным сарказмом. — Но вы, молодой человек, не учли одного. — И чего же? Дима забеспокоился и тут же возненавидел себя за это. — Вы один. А нас много. И кое-кто даже малость разбирается в технике. Шестерёнкина щелкнула пальцами, и тут же, повинуясь пульту в чьих-то руках, железная дверь захлопнулась. Из кармана широкого старушечьего пальто, в одно неуловимое мгновение появился пистолет: странный, с раздутым, круглым магазином, но это определённо было оружие. Кровь застыла в жилах наследника империи. Вот об этом он правда не подумал. — Нет, не делайте этого! — Неожиданно робот сорвался с места в попытке остановить Шестерёнкину, но один из механиков, ухватил его за руку. — Мы можем договориться! Шестерёнкина взглянула в его сторону с прежней спокойной улыбкой на лице. — Воу, доверься мне. Её взгляд вернулся к Диме. — Видишь ли, если Королёв узнает о нашей причастности, все здесь будут убиты. Мужчины, женщины, робот… Или один лишь ты. Но, — крошечный пистолет исчез столь же стремительно, сколь и появился. Робот вздохнул с облегчением, — все мы уже в годах преклонных и знали, на что идём, когда продолжили игру. Мы заговорщики, но уж точно не убийцы. Уходи, если хочешь. — Дверь открылась. — Вопрос лишь в следующем. Неужто поразмыслив минутку ты не нашел идеи интереснее, чем попросту разрушить свою находку? Остаться примерным папочкиным сынком? Сделал ли Королёв хоть что-то, чтобы сделать тебя обязанным? Делал ли он как отец хоть что-нибудь, кроме как кидался грязными деньгами? Видит ли он в тебе нечто большее, чем капризного подростка, неспособного принимать решения? Веришь ли ты в то, во что верит твой отец? В то, что бесконечное загрязнение полезно городу? В то, что это — не обыкновенный бессмысленный лозунг, призванный прикрыть задницы парочке толстосумов? Есть ли у тебя хоть одна причина продолжать быть паинькой вместо того, чтобы начать свою игру и хоть раз в жизни сделать хоть что-то по-настоящему интересное? И, прежде чем ответить, помни: ввязываясь в эту авантюру все мы, простые смертные, рискуем нашими жизнями, нашими семьями, всем, что было нам дорого, а ты… Рискуешь пробыть под домашним арестом неделькой дольше. Вся мнимая власть рассеялась как по щелчку пальцев. Его пощадили. И теперь жалоба отцу казалась поступком, достойным труса. — С чего я должен вам верить?! Фраза вырвалась сама собой. Шестерёнкина добродушно рассмеялась. Она подошла к Диме и потрепала его за щеку прежде, чем тот успел увернуться. — Балбес ты, Димка, вот ты кто! И никому ничего не должен. Вот, что значит, принимать решения. Добро пожаловать на улицу!       Его никогда раньше не называли Димкой. И уж тем более, балбесом… С младенчества его окружали люди, которые в силу должности обязаны были обращаться к нему вежливо и почтительно: «Дмитрий», или «Дмитрий Владимирович». Они обязаны были беспрекословно выполнять любые его прихоти, и выполняли, потому что знали, отец этого капризного ребенка одним щелчком пальцев может лишить их работы и отправить во второй, или, не дай бог, в первый сектор. У Димы никогда не было бабушки, такой бабушки, которых показывали в фильмах и про которых писали книги. У него были тётки. Они приходили на день рождения, сухо улыбались, выдавали стандартное поздравление: «здоровья, благополучия, успеваемости», приносили дорогой подарок. А затем уходили и больше не появлялись. Диме всегда было интересно, почему такие богатые люди так плохо умеют притворяться? Ведь совершенно ясно: никто из них не хочет, чтобы Дима был здоров. Они хотят, чтобы Дима умер, при чём, как можно скорее, ведь тогда все деньги, вся власть, вся империя великого и могучего Владимира Королева достанется не какому-то там сопляку, а одному из них, достойных. Но тогда возникнет вопрос: кому именно? И если Дима всё-таки умрёт, они, безусловно, попытаются избавиться друг от друга, но пока что… Пока что у них есть общий враг. И горничные, и няньки тоже его ненавидели. Ненавидели ребенка, перед которым вынуждены пресмыкаться, чтобы прокормить себя и семью. Дима знал, он чувствовал, что, стоит отцу отвернуться, хотя бы на секундочку, стоит ему исчезнуть, как все его «любящие» родственники, все, кто готовит и убирается в его доме, все его репетиторы выстроятся в очередь, чтобы перерезать ему глотку. От того было страшно. Он чувствовал себя уязвимым и зависимым от отцовской власти. В доме его детства все друг друга ненавидели, презирали, но, натягивая уродливую маску на лицо, продолжали желать друг-другу счастья на день рождения. И Дима заразился этой ненавистью. Он впитал её как губка. Он обозлился на всех и каждого, закрылся в себе. Он стал тем, кем его видели: капризным, избалованным, грубым ребёнком. Его никогда раньше не называли Димкой, и уж тем более, балбесом, потому что его боялись. А точнее, его отца. Не называли, потому что боялись лишиться работы. А эта дамочка, рискуя жизнью, позволила себе подобную «дерзость»… Разумеется, им манипулируют. Однако, единственный короткий разговор с пожилой мятежницей, казался ему куда приятнее, искреннее всех разговоров, случившихся в родном доме за последние семнадцать лет. У него нет причин убивать её, или кого либо из этих людей. У него есть выбор и выбор этот очевиден. — Я согласен, — буркнул Дима. — Но при одном условии. — И чего же вашей душеньке угодно? — усмехнулась Шестерёнкина.  — Мне нужен этот робот! Механики недоумевающе переглянулись, затем начали перешептываться. Робот выглядел удивленным и в некоторой степени оскорбленным. Шестерёнкина подняла руку, и шум тут же затих. — Нет. — Что значит «нет»? Неужели я много прошу за своё сотрудничество? — Что, по-твоему, такое этот «робот»? Дима усмехнулся слегка недоумевающе. — Как что? Человекоподобная машина, которая, черт побери, имитирует человеческую речь и эмоции в десятки, нет, в тысячи раз лучше, чем любая из доступных ныне разработок. Я просто обязан знать, как он работает! — А я тебе говорю, что ничего он не имитирует: он говорит и чувствует, как любой из нас. — Бред! — Уж не лучше ли знать тому, кто его создал? Мы старых друзей на новых не меняем. — Ну тогда, — растерялся Дима, — тогда мне нужны чертежи! Все чертежи и записи, что у вас есть, в особенности, по созданию ядра. — Эм… — Теперь уже Шестерёнкина растерянно и с каким-то смущением обернулась в сторону механиков, которые вновь начали перешептываться. — Как бы это, по мягче… — Всё сгорело! — Воскликнул механик, державший робота за руку. — Уже лет семь как сгорело: вся лаборатория, вся работа, коту под хвост! Только вот оно и осталось. — Но вы ведь помните, — он обратился к Шестерёнкиной, — как он был создан? Шестерёнкина смущенно пожала плечами. — Я работала над памятью, обучением, когнитивным восприятием, ориентацией в пространстве… Над распознанием лиц и образов… — Я, — вставил бородатый тучный старикашка из угла комнаты, — сенсорное восприятие отрабатывал. Кожу раздобыл. — Я, — откликнулась седая бабушка, сидевшая у стенки, — каркас раздобыла. — А я, — заявил старичок, сидящий рядом с ней, — обработал! — Я над синхронизацией движений работал! — Я конечности собирала. — Я суставы выточил. — Я дверь сторожил, — послышались голоса со всех концов комнаты. — А как оно всё вместе сложилось, и как остатки мозга работают, — продолжила Шестерёнкина, — только Федька знал. А Федька, светлая ему память, уж шесть лет как помер. — То есть, — вскипел Дима, — вы утверждаете, что создали принципиально новую форму жизни, но понятия не имеете, как?! Шестерёнкина, как набедокурившая школьница, смущенно отвела взгляд. — Именно это мы и хотим сказать! — не менее возмущенно воскликнул механик, державший робота. Робот явно был заинтересован и малость обеспокоен тем, что о нём говорят. — Я тем более не знаю, как меня сделали. До вчерашнего я даже не знал, что я робот. Отпустите, Василий Геннадьевич, — добавил робот, уже вполголоса, — обещаю больше никуда не бежать. Василий Геннадьевич отпустил. — Ну тогда, — выдал Дима, обращаясь к Шестерёнкиной, — я его исследую! — Ни за что! Робот испуганно отпрянул назад. — Никто никого исследовать не будет! По крайней мере, без разрешения. — Шестерёнкина странно улыбнулась. — Мы с вами вот как поступим, Дмитрий Владимирович. — Она дружески похлопала его по плечу. — Команда моя припомнит всё, что было важно при создании Воу, и выложит вам через недельку в печатном виде. Уж мы постараемся в долгу не остаться. А пока иди-ка ты домой. Договорились? — Договорились, — вздохнул Дима. — Но теперь, когда мы наконец договорились, — проснулся тощий рыжебородый старик в шапке ушанке, — признайтесь, Оксана Борисовна, пистолет-то у вас не заряжен, и стрелять-то вы не умеете! Оксана Борисовна по-бандитски ухмыльнулась, крошечный пистолет вновь возник из кармана её пальто, раздалась череда хлопков, — два, три, пять! — старик съёжился от испуга. В воздухе кружили конфетти, на стене виднелась арка из нескольких разноцветных полуклякс, очевидно едва пролетевших мимо напуганной жертвы. — Нравится? — Оксана Борисовна демонстративно подняла вверх своё «оружие». — Федя на годовщину подарил. Постреляйкина — девичья моя фамилия. А ты, Ушастин, — обратилась она к рыжему, — ещё раз усомнишься в моем умении обращаться с хлопушкой, шапки своей лишишься. Ушастин схватился за шапку, будто та была ему головы дороже, и охотно закивал. — Вот и славно! Шестерёнкина изящным жестом убрала хлопушку в карман.