Героиня на героине

*** «Ненавижу!» — вспоминаю. напоминаю. Выхожу на улицу во двор. Кормлю собаку. Возвращаюсь. Иду в её комнату. Ну и бардак. Начинаю прибираться. Убираю с пола разбросанную одежду: короткий сарафан в крупный горох, вязаные гетры с цветными полосами (любит шлёпать стопами в них по дому), тяжелые боты на высокой платформе, от которых по всему полу комья земли и грязи. Подметаю. Застилаю кровать. Взбиваю подушки, возвращаю на место плюшевого медведя, под которыми знакомо валяется розовенький бивибратор. Ч-чёрт! Сестрёнка, сестрёнка… Это я подарил ей белого плюшевого на 16-летие. В напоминание и себе, и ей о невинности и наивности еще. А теперь что? Она прячет под ним свой самотык. Иронично. Под кроватью валяется книга. Беру в руки. «Лолита» Набокова. Усмехаюсь. Она как будто бы издевается. Надо мной. А, может, и правда не понимает. Шатаюсь бессмысленно до вечера. Суббота. Делать нечего. Посмотреть бы телик, но его теперь нет. Благодаря ей. В четыре дня звонит телефон. Она. Беру. — М-макс! Тут, короче… — голос не её, чей-то другой. — Она «теряется». Приезжай. Мы в подвале. Чёртчёртчёрт!!! Твою мать!.. — 5 минут. Не дайте ей уйти, я щас приеду! — Как мы ей не дадим… — Если отключится, делайте массаж сердца и дыхалку, поняли?! У неё в рюкзаке Налоксон лежит, найдите там. Шарюсь по столу, ищу ключи от машины, права и прочую поеботу. Спотыкаюсь на ровном месте. Руки дрожат. Нервничаю. Злюсь. Сука! — Нет никакой сумки… Иду в зал, на диване лежит рюкзак. Да твою мать! Специально же положил ей туда на случай передоза и если меня рядом не окажется. Дурадурадура! Хватаю рюкзак и выметаюсь из дома. Долетаю вмиг. Тащусь в подвал, где она. Растаскиваю людей от неё. Проверяю пульс, дыхание и рефлексы на раздражители. Еле теплится. Колю препарат в вену, делаю массаж, дышу в рот — 30×2. На автомате уже. Без задней мысли. Беру на руки, выхожу на улицу, кладу на заднее в машину и мчу в больничку. — Все будет нормально. Нормально. Нет, даже лучше. Будет хорошо, слышишь, Мирка?! — говорю вслух, успокаивая себя и не давая тем самым окончательно отключиться ей, отвлекая на свой голос. — Только надо немного потерпеть, перевариться во всей этой ситуации, подпалить пару сотен нервных клеток, чтоб наступил покой. А пока… он только снится. Торможу у ворот. Опять беру на руки, тащу в приёмное. Пот со лба на глаза стекает литрами. — Передоз! — ору бабе за столом, тряся полутрупным телом на своих руках перед ней. — Еще один… Фамилия. — Довлатова. Дальше её увозят на каталке. Щас кровь промоют, очистят. Все будет нормально. Я не волнуюсь, не волнуюсь. Я всё сделал правильно, быстро среагировал. Весь оставшийся день провожу в машине у больницы. Не хочется находиться дома одному. Всё равно сегодня уже не усну. Отлучаюсь только доехать до магазина купить энергетика, перекусить булкой и в аптеку за таблетизированным кофеином. Глотаю пару таблеток. Успокаиваюсь немного, выдыхаю. Через пару часов темнеет, становится тошно сидеть на месте, и я срываюсь на тачке проехать пару кварталов. Петляя по дворам, пытаюсь отвлечься, смотрю на идущие по тротуару веселые компании и парочки. Среди одной из таких замечаю невысокий мужской силуэт, что по комплекции и походке кажется мне знакомым. Дима. Один из её вчерашних дружков, тоже торчал (во всех смыслах) там в подвале. Сбавляю скорость и медленно качусь наравне с джанки. — Эй, — кличу, опуская стекло с его стороны. Оборачивается, обращает на меня потерянный взгляд, но медленно, явно под транками и на релаксе. — Садись, покатаю. — Симка, здорова, — заторможенно выдавливает подобие улыбки. Садится в салон спереди. Смотрит на меня, как на мираж. Неспешно выезжаю обратно на дорогу. Качу также неспешно, почти расслабленно. — Да чё здорова-то, виделись уже. — Ага-а, — качает еле заметно головой, — Как сестрюня? — Сестрюня? — морщусь от мерзкого слова. — Отлично. Чё произошло сегодня? С чего её так унесло? — Я не знаю, Сим, реально. Клянусь. Она уже пришла под чем-то. — Окей, а вчера кто герычем её накачал? Ты? — Не, не я, — отвечает уклончиво. Я молчу. Бесполезно спрашивать. Не скажет ничего. Скользкий он тип и мерзкий, как крыса. Едем дальше под играющего на фоне Синатру из радио. Кайфуша качает заторможенно головой в такт и не замечает, кажется, ничего. — Куда едем? — спрашивает. — Увидишь, — отвечаю уклончиво, как и он. Я тоже умею быть немногословным. Лучше молча дела делать, чем попусту сотрясать воздух пустословием. У нас с ним похожая философия. Планомерно выезжаю за черту города и чуть подальше. Сворачиваю с трассы на тропу в лес. По лобовухе стучат ветви-коряги, торчащие из стволов деревьев. Перед глазами вместе с ветками начинают мелькать кадры из вчерашнего видео с Мирой и тремя ублюдками, один из которых сидит сейчас рядом со мной и, кажется, ни черта не подозревает. Внутренне напрягаюсь, сжимаю руль. Останавливаюсь, когда оказываемся в невидимой ото всех зоне. Выхожу из машины, беру из багажника самодельную булаву с гвоздьми, прячу за спиной. Подхожу к его двери, открываю. — Выходи, — говорю вроде спокойно, но ярость застилает глаза белёсой пеленой. Но соображаю чётко. Даю отчёт своим действиям. — Сим, ты че? — Да выходи. Просто поговорим. Парень вываливается, и я подхватываю его за шкибон, роняя на сырую, не примятую траву. Он даже не сопротивляется, настолько угандошен под миорелаксантами. Присаживаюсь к нему на корточки. — Как молодое тельце? Понравилось? — Чьё? — Забыл уже, что ли… — удивляюсь вроде как, но фальшиво. — Сестрюни моей, чьё еще. Другие меня не интересуют. — А-а… — вспоминает, блаженно улыбается. — Понравилось? — Да-а, малышка знает своё дело. Я, честно сказать, реально удивлён его откровенности. Он искренне не вдупляет, к чему я веду разговор. — Ну, рассказывай, — говорю на выдохе, опускаю булаву на грудак, нажимая на ручку, увеличивая нажим. Кряхтит. — Она сама лезла, сучка, — отвечает, начиная понимать, че к чему. Жму еще сильней. Не нравится его ответ. — Думаешь? — поднимаюсь во весь рост, не переставая давить. Переставляю булаву к шее на кадык, снова надавливаю. Уже более ожесточённо. Он начинает барахтаться, сопротивляться давлению, пытается ослабить нажим от острых гвоздей. — Она свистнула у Кабана бабки от продаж, он нам и сказал, чтоб мы проучили девку. — Кабан тоже там был… — напоминаю себе. Его попозже найду. — Кто снимал? — Очкастый. Валерик. — Кто это? — Элькин брат младший. Не убивай меня. Я к ней и не притронулся почти. — Да нахуй ты мне сдался. Видел я кто, где и к чему притрагивался. Так что, не пизди. Поднимаю орудие и со всей дури ударяю меж ног. Пока замахивался, он дернулся, сука, чуть не промазал. Убираю орудие. В свете фар вижу, как сквозь ткань джинс на бедре растекается кровь. Парень начинает скулить от боли, переваливается на бок и сворачивается эмбрионом. Пинаю подонка в бок напоследок и возвращаюсь в машину. Если ему повезет и связь на соте будет ловить, то за ним приедут. Если у него вообще есть телефон и кому приехать. Так что, не сдохнет. Аккуратно выезжаю на дорогу в сторону больнички, насвистывая под нос незатейливую песенку. Ну, хоть настроение поднялось немного. По пути заезжаю к Очкарику, чтоб удалил всё. Объясняю доходчиво и понятно. Вроде, понял. Немного кемарю в машине ночью. Утром вспоминаю, что у меня есть еще пара дел. У Мирки скоро день рождения. Хотел подарить ей билеты на её любимую группу. Вот и нашёл, чем себя занять. Днём возвращаюсь в больничку, найти её врача. Через мед сестёр узнаю, где он. Встретившись, говорю, что хочу забрать Миру обратно, раз уж она уже пришла в себя (так сказал врач). Он отпускать девчонку не хочет, говорит, что необходимо сделать еще пару трансфузий, а потом уже выпускать. Отказываюсь от лечения, говорю, что капельницу с глюкозкой и сам могу ей покапать. Упоминаю ему, что у меня неоконченное образование на мед брата. Прошу подписать справки об отказе от лечения. — Её на учет в диспансер поставят. Наркотики… — Да знаю я. Ставьте. — И лучше ей задуматься о помощи психолога. — Найдем. Сходим, — отвечаю. *** Мирка, Мирка. Вернись ко мне, я тебе всё прощу, только вернись… Когда приехали домой, я уже знал, что нам обоим предстоит в ближайшие пару недель. Это уже начиналось, и с каждым последующим часом будет только усугубляться. Мирка легла на диван, укрылась пледом. Выглядела она, честно скажу, дерьмово: под глазами синие круги, капилляры склер взорванные, кровавые, руки дрожат, сама вся бледная. Но пока еще держится. Я иду на кухню. Ставлю чайник. Готовлю суп. Всё в молчании. В нервозном ожидании, когда откат, или как его еще называют — синдром отмены, абстиненция, — накроют Миру с головой. Короче, ломка. Иначе — моя катастрофа. Звоню на работу, беру больничный на 2 недели за свой счет. Забыл сказать — работаю я в аптеке. Это моя постоянная работа. Есть ещё одно маленькое хобби — клепаю простенькие сайты на заказ; дело несерьезное, зато в подобные моменты, когда необходимо быть дома, выручает — могу подрабатывать удалённо. Перекусываю байдой, которую приготовил. Отливаю бульон в кружку, даю Мире. Она нехотя делает пару глотков. Аппетита нет; в ближайшее время его и не будет. И как её анарексичное тело будет бороться с этой гадюкой-ломкой? И так кажется, лишний раз кашлянет и ребра себе все переломает — настолько слабая. — Макс, закрой окно, — шипит еле слышно, сильнее укутываясь в плед. Ничего не отвечаю ей, поднимаюсь на второй этаж к себе в спальню за одеялом. Укрываю ее поверх. Её трясет, колотит, начинается озноб. Сажусь к ней в ноги, беру холодные голые стопы в руки, пытаюсь согреть. Всё равно трясётся, в мурашках вся. Конечно, ведь дело не в холоде. Дома камин вовсю топит, жара. Зима в её теле сменяется знойной духотой к 2-м ночи. Она сбрасывает с себя одеяло, плед, одежду, остаётся в одном нижнем белье. Я пересаживаюсь на кресло напротив неё. Мучаю себя наблюдением за тем, как мучается она. Не спится ей — не спится мне. Душащая жара проявляется профузным потом, вода безостановочно сочится сквозь поры её кожи, иссушая тело. Готовлю ей крепкий, сладкий чай. Умоляю выпить, а в ответ: — Отвали. Не хочу. Ставлю кружку рядом с ней на стол. Продолжаю бдеть. Она отворачивается от меня к спинке дивана. Глаза мозолю. До следующего утра она не спит, максимум — отключается на пару минут и опять начинает ёрзать. Все три простыни, что я под неё подкладывал ночью, пока её тело моросило, промокли насквозь. — Мышцы дубеют, — говорит, — Как будто всё тело отсидела. Она мечется в постели, постоянно беспорядочно меняет позы. То подогнёт ноги под себя, то расправит. Потягивается, растягивает мышцы. Скрипит челюстью, словно крошит зубы, сжимает их как в тисках. Снова подсаживаюсь к ней. Разминаю руки, шею, икры, бёдра. На бёдрах невольно задерживаюсь. Как только руки начинают тянуться выше, одёргиваю себя, прячу ладони, словно виновников жуткого преступления. Она не обращает на это внимание. — Заебало. Не могу. Зудит всё, — передёргивается, садится рядом со мной. Обхватывает себя руками за голени, роняет голову на колени. Еле слышно, изнурительно мычит. — Пойдем помоемся. Ты вся липкая от пота. Может, легче станет, — предлагаю. — Делай кипяток. Иду в ванную, наливаю горячую, как она и просила. Должно снизить зуд. Зову. Раздеваю её, раздеваюсь сам. Аккуратно переступаю через бортик, падаю на белоснежное дно акрила. Мира входит за мной следом, ложится на мою грудь спиной, как на подушку. Поглаживаю её шею намыленной губкой с мягкой стороны, плавно перехожу на плечи, после на грудь. Ч-чёрт, да мне оскара надо дать за такую ахуительную выдержку! Меня сейчас разорвёт на части, если я ещё хоть одно мгновение на неё пропялюсь. Отвожу взгляд в потолок. Тяжело выдыхаю. — Нормально? — спрашиваю. — Жёст-сткой стор-роной, — говорит, сжав зубы. Всё еще зудит. А у меня-то как зудит, твою мать! Переворачиваю жёсткой стороной. Повторяю манипуляции. Провожу по груди, массирую губкой розовые соски по круговой. По левой груди, по правой, и снова переключаюсь. — Жёстче, — твердит. Отбрасываю губку, мну больно шею, руки. Она откидывается головой на моё плечо, закрывает глаза, опять дрожит. Если она сейчас начнет ёрзать, то это будет началом конца. Конца. Перекидываю обе руки через неё и сильно сжимаю соски. Пробегаю руками дальше, царапаю живот, татуированные бёдра. Оставляю красные полосы, которые тут же исчезают. Её тело покрывается мурашками. Моё, глядя на её реакцию, повторяет вслед за ней. Повторюша. Она сильно сжимает веки, словно ей больно и произносит: — Я чувствую твой стояк. — Тебе кажется. Лежи спокойно, — заверяю. Сам себя, наверное. Стискиваю зубы. Выдыхаю. Беру ручку душевой, обливаю водой волосы. Намыливаю шампунем волосню. Отвлекаюсь немного. Тихо скуля про себя, домываю её. Прошу выйти из ванной; мне надо срочно «помыться». Встаёт, разворачивается на секунду, чтоб оглядеть меня. Устало хмыкает. Уходит. И на том, как говорится. Спасибо, что промолчала.