in spite of you

Это было отвратительно: Гарри каждый раз оборачивался или слепо водил рукой по месту рядом, а Тома не было. Одним вечером он случайно чуть не успокоил себя успокоительными навсегда – а Кричер и рад стараться не останавливать вовремя. Может, это и к лучшему, может, им стоило отдохнуть друг от друга недолго (или пожизненно), но правильной ситуация не ощущалась, а время всё шло, и виделись они только на молчаливых сессиях в библиотеке. Сюрпризом под конец каникул для Гарри стал Кричер, слишком дружелюбно для прежнего себя сующий ему в руки медальон с выгравированной буквой S. Том, несомненно, был как-то в этом замешан. Гарри, несомненно, тупым не был: разглагольствования об ощущении чего-то постороннего в доме, Вальбурга, советующая спросить домовика, и теперь Кричер отдал ему медальон неизвестного происхождения и назначения. Крестраж, естественно. Ещё один. Конечно, Том поднапрягся, расправился со всем сам, лишь бы с Гарри не видеться. Что это, избегание из стыда или из обиды? Даже если и второе, то Гарри ни за что извиняться не собирался. Возможно, Том после каждой ссоры, в которой был виноват, чувствовал, что всё кончено, начинал защищаться от самого себя: «Ну и не надо мне это, ничто не имеет значения». Гарри сам так иногда делал. Отмахнуться всегда проще, чем действительно что-то решать. Медальон от тепла его ладони не нагревался, так и колол уши холодным шёпотом – Гарри будто нечто подталкивало сделать какую-то гадость, как тогда, на втором курсе, с Драко. И он решился на первый шаг: — Поговорим? — вопрос в воздух. Том появился тут же, сел на кровать по-турецки напротив Гарри и отчеканил: — Мне жаль, что я это сказал. — Хорошо. Гарри повертел в руках медальон, пытаясь взглядом заставить его превратиться в пепел. — Спасибо, что извинился. Но почему тебе жаль? — Мне показалось, тебя это обидело. — Но ты не понимаешь почему. Том промолчал. — Я помню всё своё детство, как долгое желание быть где-нибудь в другом месте, и мне абсолютно точно не понравилось, что ты заставил меня испытать это ещё раз, — Гарри сохранял спокойствие. — В один день ты со мной ласкаешься, а в другой вытираешь об меня ноги, понимаешь? Ты понимаешь, что это за чувство? Том безжизненно переводил взгляд с одной точки на другую, и Гарри откинулся назад, спиной на подушку. — Иди сюда. Том обхватил его поперёк груди, залёг у него между ног: костлявые руки впивались Гарри в спину, но всё же так было лучше, чем сидеть друг против друга, как какие-то злые кошки. — Ты не просил тебя любить, да, но я разве просил о твоём постоянном присутствии? Я просил тебя ко мне привязываться? Твоё «я не просил» обесценивает всё. Я и маму не просил меня рожать, но вот, я здесь, стараюсь изо всех сил жить и уважать её выбор. Том промычал «угу» в его изношенную толстовку. — Я попробую поспать. Наложи миллион заглушающих, запри дверь и выруби весь свет, будем в расчёте. — Тут интересная библиотека, — начал Том после паузы, — и по бессоннице есть материал. У Гарри перехватило дыхание. — Это пожизненно, неизлечимо, но, что за благословение, убивает за полгода. Но ты снова и снова восстанавливаешься. С таким режимом ты бы, — Том вздохнул, — ты бы уже умер, если бы не, — и ещё раз, — если бы не был моим крестражем. Сердце чаще забилось. Неясное чувство щекотало подреберье: да, бытность чужим сосудом не предел мечтаний, но буквально ему жизнь спасало. — Ладно, не то чтобы это... Не то чтобы неожиданно, — он положил руки Тому на спину. А что дальше? Они с Томом разъединятся, и всё, что у него останется – полгода? Не страх умереть – страх не прожить достаточно. Том не сказал «Всё будет хорошо», и потому Гарри не ответил «Я знаю». Это было давно понятно: сам Том занимает больше места, чем его оболочка; едва существует, но с ним душно быть в одной комнате, тем более – делить с ним тело. — Конечно, это всё объясняет, ты у меня в голове постоянно и буквально. Ещё и за мой счёт материализуешься, — оба они теперь лежали напряжённые. — Как ты до этого докатился? Гарри вообще не думал, что Тома хоть как-то трогают их ссоры. Тот в тысячный раз тяжело вздохнул: — Я думаю, это естественно, что в сильном человеке заседает желание устроить перемены, когда впервые накатывает страх, что вот, мы все родились в этом, в этом же и умрём. Что так и будет война, так и останется министр-идиот, надо будет всю жизнь давиться объедками. Постоянно как на гильотине. Не хватит всей жизни, чтобы всё это разгрести. — А пяти жизней хватит? — осклабился Гарри. — Как вообще я затесался в один ряд с этим? — и кивнул на брошенный рядом медальон. Мрачно-похоронные чужие волосы текли у Гарри сквозь пальцы – их обладатель заговорил снова: — Можешь обещать, что не отвернёшься от меня? — А ты? Они синхронно фыркнули. Гарри не мог злиться на Тома, когда тот так доверчиво валялся на нём. Бессмертный гадёныш на это, видимо, и рассчитывал. Это уже был шаг за черту, половина откровения – причём дважды. Гарри снилось, что он сидит в коридоре напротив портрета Эйлин Принц, и та ему говорит: «Посмотри, у тебя Луна в Рыбах, понимаешь, насколько это серьёзно? Ужас». Он так и не понял, какой в этом был смысл, но первый сон за долгие месяцы радовал просто своим появлением. И если Том так хочет материализоваться, отделиться от своего сосуда, от Гарри, то и остальные части его души хотят то же самое – конечно, тот запрещал с ними контактировать. Всё ещё оставалось загадкой, как Том собирался заиметь себе постоянное, настоящее тело. Как и когда Гарри вообще стал его крестражем. Как ему дальше надо будет жить с отсутствием функции сна. Гарри теоретически мог уснуть – он не мог спать. Сама способность улетучилась на волне стресса и попыток поддержать бодрость магией. Ему нужно было вырубаться хоть иногда, чтобы вместе с функцией сна не нарушилась память, внимание и прочие приятности – сам себя усыпить он не мог, в этом и заключалась проблема. И как бы ни хотелось поделиться с кем-то переживаниями, Гарри ни в ком не был уверен. Одно дело – пожаловаться, какой Том мудак, и совсем другое – вывалить всю информацию о душах, крестражах, нарушениях сна, о том, как он буквально делит тело с другим человеком. Хотелось верить, что и Гермиона, и Рон не отвернулись бы от него после этого, не стали бы бояться – это был его худший кошмар – но он не был уверен. У дружбы и понимания тоже были пределы. Сон ожидаемо не принёс облегчения. В коматозном состоянии от Гриммо до вокзала, от неприлично долгих прощальных объятий с Сириусом до дружеских приветствий – у Гарри всё перед глазами плыло. Любого вида сон теперь воспринимался телом как что-то инородное. Если в школе было время прийти в себя и прилично соображать к началу уроков, то сейчас как-то не срослось. — Помирились уже? — усмехнулся Рон, пока Гарри старался оставаться в реальности и подпирал голову рукой. Он в ответ только согласно промычал. На непонимающий взгляд Гермионы Рон вкратце пересказал тот вечер, Гарри и не был против – и не против переговоров этих двоих о каникулах, Рождестве и обо всём на свете. От тележки со сладостями они дружно отмахнулись. — Этот был прав, походу, — задумчивый вид Рона выглядел забавно, — я не видел Малфоя на платформе. — Этот уже поменял мнение, — добавил Гарри. — Сказал, Люцик не решится так открыто выказывать недоверие. Школе. Самому Тому. Неудовлетворённый интерес Гермионы говорил раньше неё самой: — О чём речь? — Том думал, Срако не вернётся в Хогвартс. Пока Рон хохотал над «Срако», Гермиона продолжила: — С чего бы? — Тома боится, — Гарри пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — А конкретнее? — Ну сама посмотри на него, я бы тоже боялся, — вставил Рон, — и дай Гарри посидеть в прострации. — Я просто не понимаю, с чего бы кому-то из Малфоев бояться полупризрака, — осторожно возразила Гермиона. — И как это вообще возможно, он же не подходит под определение ни полтергейста, ни привидения. — Я говорил, что Том старше, чем кажется, — или не говорил? Гарри потёр переносицу. — Малфои его знают. И кажется... это... неприятное знание. Рон рассмеялся и откинулся на спинку, а Гарри с кривой улыбкой продолжил: — Тебе кажется, видимо, что мы тут все очень много знаем и всё скрываем, — Гермиона на это приподняла брови, — но я, на самом деле, тоже ничего не понимаю и просто веду себя как терпила. — Как самокритично, — Том сформировался из воздуха рядом с Гарри, напротив Гермионы. Та от неожиданности подпрыгнула синхронно с Роном. Гарри мученически вздохнул и, закинув ноги на сиденье, лёг на бок, голову и ладонь положил на чужое колено. Том поглаживал теперь его плечо. Гермиона вывалила поток вопросов – Рону было индифферентно в полной мере. Гарри был официально освобождён от необходимости участвовать в беседе: Том говорил за него. К великой радости Гермионы, вполне развёрнуто рассказал про своё полуреальное положение и возможности, вроде способности принимать вид другого человека, пустился потом в полуиздевательские заверения, что пропадёт из их жизни, как только вернёт себе настоящее тело. Гарри полуслушал-полуспал. Внимание его привлекла открывшаяся дверь купе. Это был Драко. Повисла тишина на какие-то мгновения: все четверо уставились на Драко, а тот смотрел в ответ. В конце концов кашлянул и начал: — Поттер. Я бы хотел извиниться, – слова ворочались тяжело и неохотно, словно Драко даже говорить это было больно, — за тот инцидент. Это было безответственно с моей стороны. Гарри даже с места не стал подниматься и выдавил: — Всё хорошо. — Можешь проваливать, — добавил Том. Драко сжался под его взглядом и тут же улетучился, закрыв за собой дверь. — И вправду боится, — хмыкнул Рон и повернулся к Тому: — Что за темнолордовские фокусы? — Рональд думает, — пояснил тот на недоумевающее выражение лица Гермионы, — что я Сами-Знаете-Кто. Рон подпёр голову рукой и послал Тому взгляд «Да неужели?». У Гарри голова шла кругом и болела. — Забавная теория, — осклабился Том тем временем. У Гарри из головы не выходило обещание Сириуса купить новый дом к весенним каникулам. На Гриммо было довольно неприятно, но жить-то можно; библиотека там была исключительная, полно старинных вещей, артефактов, живых портретов; там был Кричер, в конце концов. Мысль о том, чтобы оставить это всё в никому не нужном доме... зудела. Но Сириус заслужил быть счастливым. Маловероятно, что это было возможно в доме, где всё-всё напоминало о худших временах. С Сириусом Тому из-за возраста (наверное) было проще, чем с Роном и Гермионой – Гарри оттого был ему благодарен за достаточно вежливое поведение в поезде, за то, что освободил от необходимости подробно рассказывать, как прошли каникулы. Ни слова про бессонницу, ни слова о крестражах – так держать, Гарри, ты отличный друг. Драко весь оставшийся день не встречался с ним взглядом. Близился матч против Рейвенкло. Дни шли за днями, выпал снег, Драко ходил тише воды ниже травы, Люпин пропадал на полнолуния и по выходным иногда сбегал к Сириусу через директорский камин – только Гарри отчего-то с недавних пор становилось хуже. Не приходилось надеяться на какое-то чудодейственное средство, учитывая, что он вообще уже должен был быть мёртв. Или на стадии с галлюцинациями и бредом от недосыпа. Тренировки по квиддичу превратились в ад. Гарри после них сидел и тоскливо сжимал в руках Молнию. Не знал, куда себя деть. Вуд сыпал замечаниями, а Гарри просто старался утихомирить дрожь в руках и задавить черноту перед глазами, причём не совсем успешно. Том откладывал обучение окклюменции, но теперь можно было бы потребовать уроки по неподдерживаемому полёту – ответом ему было «ладно» – и надеяться, что это поможет снова научиться держать равновесие в воздухе. Было очень страшно, на самом деле. Что будет дальше? Да, бессонница не может его убить, но может ли оставить инвалидом? Первой мерой предосторожности – Том предложил – стало сокращение промежутка между усыплениями: Гарри теперь спал раз в два, а не в три дня. Чистая удача, что у Рона с Гермионой были другие дела тогда, когда шли тренировки. Гарри сам не совсем понимал, почему всё ещё не хотел им рассказывать: не такой уж это был и секрет, что он спит плохо, но... Другое дело – обозначить, насколько всё серьёзно. Гарри параноидально наматывал на кулак собственные нервы и надеялся, что всё наладится.