Махасамадхи

Когда Джисон впервые открыл глаза Божественному свету, Чанбин уже был членом его семьи. Он еще не был одет в белое, но был страстно увлечен. Эти двое оставались на ногах позже своих братьев, свернувшись калачиком на койке Чанбина после вечерних медитаций, обсуждая учения дня. “Он просто гений” - всегда бормотал Чанбин со звездами в глазах. - я не могу поверить, что во Вселенной была такая любовь, а мои глаза не были открыты для нее, понимаешь?” “Полностью. - Джисон улыбался и слушал, когда Чанбин болтал вот так, продолжая говорить, даже когда разговор переходил на более мрачные моменты его прошлого. Мертвый отец, брат в реабилитационном центре. Чанбин прошел через многое, но все так же был лучезарен. Большинство ночей они заканчивали тем, что спали вместе. В этом не было ничего необычного. На койках всегда было полно людей, которые тихо стонали и забирались друг к другу в постель. Это был дом, полный любви, сияния, переходящего от тела к телу, и Чанбин и Джисон любили друг друга. Джисон любил свет Чанбина и его устойчивость. Ему нравилось, как Чанбин выглядел, нависая над ним, когда гравитация слегка оттягивала его щеки вперёд, и как его лицо становилось более мягким. - Я люблю тебя, - бормотал Чанбин, его мягкое тело опустилось на Джисона, крепко обнимая и пряча лицо в его шее. Джисон приоткрывал рот и из него вырывались едва слышные стоны, когда тяжесть Чанбина выбивала дыхание из его легких. Когда Джисон кончил, его спина выгнулась дугой, а бедра уперлись в живот Чанбина. Его глаза закрылись, и на задних веках он смог увидеть Вселенную. Казалось, она сверкала только для него. Когда Джисон и Чанбин продолжили свой путь к просветлению, Джисон обнаружил его миссию. Чан начал отводить его в сторону для личной медитации и поклонения. Он пробежал руками по каждому дюйму тела Джисона, вознес его на вершину божественного наслаждения, а затем прошептал свое знание, прижавшись губами к уху Джисона. Он позволил Джисону увидеть перед собой всю Вселенную, словно посвящал младшего в какую-то тайну. Он сказал Джисону, что ему приснился сон, видение, и тогда Хан стал особенным. Что-то изменилось в Чанбине, как будто он никогда полностью не верил, что Джисон может быть этим воплощением божественного. Джисону интересно, завидует ли Чанбин его миссии. Чан снова и снова успокаивал его: "Чанбин находится в своем собственном духовном путешествии. Он полон света, но его цель не такая же, как у тебя. Мир просто не будет работать, если все будут играть одну и ту же роль.” Чанбин даже не участвовал, когда Джисон принимал участие в своих обрядах. Он наблюдал за Чаном, потом за Сынмином, потом за длинной вереницей людей, которые подходили к передней части комнаты, чтобы накормить дух Джисона. Затыкали ему рот и размазывали кровь по шее сзади. Джисон не понимал. Чанбин всегда так хорошо кормил его энергией. Раньше он был так полон вселенской любви. Чанбин был вторым, кто ушёл после Минхо.