Безгласый

Все думали, что предатель — Сириус Блэк. Как иногда бывает страшно и забавно одновременно осознавать, насколько глубоко могут заблуждаться все вокруг. С самыми умными лицами, пафосными суждениями о добре и зле. С кипами вроде как абсолютно правдивых доводов, свидетельских показаний, клятвенных заверений, что все именно так и никак иначе. Но все это на деле оказывается ничем иным, как священной, неприкосновенной ложью. Самым главным предателем был Римус Люпин. Ему потребовались целые сутки на то, чтобы хоть как-то прийти в себя, позволив информации постепенно усвоиться. Как не рехнулся за эти бесконечно долгие минуты — не понятно. Оказалось, что человек, даже будь он наполовину волком, способен выдержать очень многое. Люпин думал, что не переживет еще первую череду перевоплощений, когда невыносимая боль ломала все кости разом, вытягивая сухожилия, и плавила каждую клеточку шестилетнего мальца… И этот всепожирающий страх… Выдержит ли дверь? Останутся ли родные невредимыми? Узнают ли его тайну? А если узнают? Смерть? И если бы этот страх испытывал только парень… С того самого дня первого обращения тревога ни на минуту больше не покидала его родителей, заставляя нервно оглядываться, прислушиваясь к каждому шороху… и настороженно посматривать за сыном. Потом парень всерьез полагал, что не переживет ту злополучную ночь Хэллоуина, когда он разом лишился самых родных и близких людей. От родителей за время учебы он отдалился вовсе. Все, что было у темной твари, именующей себя Римусом Люпином — это старенькое обшарпанное бомбоубежище, которое он своими силами кое-как восстановил. И, конечно, Мародеры. Но ведь тоже выжил. Они ушли, а он выжил. И хоть кто-то и говорил о фантастической регенерации оборотней — старые раны болели, а следы никуда не уходили. И речь шла не о видимых шрамах, с которыми он давным-давно примирился. С другой стороны, через некоторое время хотя бы руки перестали так отвратительно трястись. Раньше он искал всевозможные способы, чтобы добиться этого ощущения полной отчужденности от тела. Словно не твое. Не с тобой все это… Теперь же с боем отвоевывал себе контроль, со злостью отмечая, что возвращается он как-то не полностью и неохотно. Под вечер Римус уже смирился с тем, что его, кажется, стало еще сильнее тошнить от самого себя. Как же хотелось купить маховик времени, заплатить своей жизнью в каком-нибудь отвратительно-темном магическом ритуале, чтобы просто отмотать время назад. Он мог хотя бы не предать одного из друзей, если его жизнь не сможет покрыть все долги. А что с Гарри?! Сыном Джима и Лили. Что он… Где… Дамблдор точно что-то говорил о том, что позаботится о крохе… А еще о том, что Люпину стоит помнить, что его болезнь накладывает на него совершенно понятные ограничения. Что он должен нести ответственность, не забывая, что только от него самого зависит благополучие окружающих. Чтобы юноша не падал духом. Не забывал. А еще — что Римус никак не может забрать к себе маленького сынишку друга. Но ведь парень и сам это прекрасно понимает. Дамблдор всегда восхищался его благоразумием. Оборотень как дурацкий болванчик качал головой, соглашаясь с каждым словом. Разрушение себя вновь оказалось поистине увлекательным занятием. Главное было повторять себе об этом почаще и бежать от мыслей куда подальше. И почему он только тогда не бросился в другую крайность, тратя силы на то, чтобы разобраться в ситуации? А ведь все было обставлено слишком гладко и просто для истины. Он чувствовал подвох, но счел, что все дело в ужасающем предательстве близкого и важного человека. И это отравляло. Ночью Люпин написал письмо в Хогвартс. Расчет был на то, что уж Дамблдор точно сумеет разобраться во всем этом и поможет, как всегда это делал. Римус не знал более понимающего и мудрого волшебника. Нужно было только собрать волю в кулак и спуститься встречать гостя вниз, чтобы Петтигрю не заподозрил раньше времени какую-то подставу. Он обязан был остаться на виду. Здесь. В зачарованной клетке, что стала только первым предвестием тюрьмы. Теперь-то уже точно должно было всем воздасться по заслугам. Дальнейшего развития событий пришлось ждать еще около двух дней. Эти сутки были в списке тех, что по какой-то странной, неведомой магии вмещали в себя явно не привычные двадцать четыре часа. А много, много больше. И каждая крупиночка времени словно прочерчивала свой путь тонкой острой иглой по истрепанным нервам. Все это время парень отчаянно старался сделать вид, что ничего не знает, с ним рядом находится самая обычная среднестатистическая крыса. Нет-нет, что вы, это совсем не тот человек, к которому он испытывает всепожирающую ярость. И его совершенно не трогает тот факт, что он вынужденно находится в комнате с этим отребьем, подкармливая его чем-то явно более вкусным, чем то, что дают в Азкабане. Но иначе нельзя. Внутренний волк с каждой минутой все сильнее скалил зубы, а желание вгрызться в мелкую пакость зудела в костях. Приближалось полнолуние… Но Люпин чуть ли не впервые был солидарен в желаниях со своим зверем. Наконец-то раздался благословенный стук в дверь. Римус потратил почти все силы на то, чтобы кое-как подняться на ноги, чувствуя, как земное притяжение усиливается, а колени предательски подгибаются. Он спустился по крутой лестнице вниз, тяжело опираясь о стены и перила. В доме приятно пахло яблочным пирогом, но Люпина от этого только еще сильнее замутило, а грудь сдавило каленым обручем. Это последнее, что готовила Лили, когда он забегал к ним между миссиями… Кое-кто из малышни даже вышел посмотреть на гостя семьи. Других развлечений просто у них не то чтобы было много. Близнецам еще дня четыре назад настрого запретили подбираться к двери из-за очередной проказы, закончившейся затоплением соседского сада, а младшие пока держались поближе к матери. Каково же было удивление и… разочарование, когда на пороге Люпин не обнаружил почтенного старца. Дамблдор не ответил на его внезапный призыв. Точнее ответил, но не он. Парня почтила своим присутствием бывший декан. Как потом осознал Римус, на эмоциях он совершенно забыл указать, кому именно направлено письмо, так что сова решила принести его Минерве Макгонагалл. В принципе, в том, что письмо попало бы еще кому-то, не было ничего такого. Лишнее внимание, либо и вовсе потерялось бы. Взгляд женщины был несвойственно мягким и каким-то удрученно-сочувствующим. Из того самого арсенала колдомедиков, когда судьба сводит их с несправедливо неизлечимыми больными. Римус к нему привык. Профессор была в своей неизменной мантии темно-зеленого цвета и остроконечной шляпе. Величественная в своей строгости. — Мистер Люпин, — начала было женщина, но поджала губы в тонкую линию. Юноша мог только догадываться, насколько убогий вид сейчас представлял из себя. Щеки предательски пекло, а дрожь в теле все никак не хотела униматься. Он тяжело опирался на косяк двери, понимая, что прошел и так уже слишком много для своего текущего состояния, но отступиться не мог. Все что угодно, только не это. — Профессор…мэм, прошу Вас, — он протянул было к ней руку, тут же одернув себя. Пробежался беспокойным взглядом еще раз по идеально выглаженной мантии, почему-то поймав мысль о том, что он никогда не видел декана Гриффиндора в цветах факультета. Чтобы не сбиться с настроя зачем-то посмотрел на деревянный косяк… — Пойдемте в сад? Прошу Вас. Я объясню, я все объясню. У Макгонагалл были стальные нервы. Иначе было нельзя со всей спецификой доверенного ей факультета. Весьма весомую лепту в закалку и без того волевого характера волшебницы внесла так же компания небезызвестных Мародеров. Поэтому женщина продолжала сохранять бесстрастное лицо, даже не порываясь вызвать бригаду колдомедиков из Мунго. Возможно, они бы даже были рады такому пациенту. Нетривиальный случай. А в случае провала в полнолуние еще и можно было попробовать растащить подопытного на компоненты. Это бесконечное терпение уже давно должно было быть увековечено в камне. Но по какой-то ужасающей оплошности все еще не было притворено в жизнь. Но не об этом. Весьма помятый оборотень кое-как наложил на себя согревающие чары и добрался на слабеющих ногах до заветной скамеечки. Он обессилено рухнул на нее, задрав голову вверх и хватая ртом воздух. В саду было еще одно место, где можно было присесть, но оно находилось в радиусе слышимости окон комнаты, где сейчас обитал Люпин. Вместе с Коростой. Минерва без лишних слов проследовала за ним. — Я знаю, профессор… Простите за мой вид… Вы не подумайте… — перебирал слова Римус, все время осекаясь, но не сводя блестящего, болезненного взгляда со своего бывшего декана. — Я знаю, это прозвучит как полнейший бред. Вы не обязаны мне верить, но я говорю Вам правду. Собираюсь сказать. Мерлин, Вы бы знали… Вы бы только знали! — Может быть воды? — аккуратно поинтересовалась женщина, сцепив тонкие пальцы в замок перед собой. — Нет-нет, благодарю. Я… Сириус не виновен, профессор. Петтигрю жив. Парню показалось, что последние слова словно кто-то усилил заклятием, и теперь по меньшей мере вся округа узнала эту великую и страшную тайну. Оборотня заметно потряхивало, но он отчаянно хватался худощавыми пальцами за скамейку, только чтобы держаться. Ему нужно, чтобы ему поверили и помогли. Выслушали. Взгляд Макгонаггал наполнился таким тихим, болезненным сочувствием, что Люпина замутило. — Вы не верите мне… — он даже не пытался скрыть свое отчаяние. Но сдаваться было рано. Не просто рано — нельзя. Он так часто этим занимался, особенно в последние годы своей жизни, что сейчас не имел на это никакого права. Он израсходовал свой лимит. — А что, если я скажу Вам о том, что мои… Мародеры… Джим, Сириус, Питер, — юноша физически чувствовал, как жжет каленым железом каждое имя. Только первые два с оттенком всепожирающей вины, а последнее — со съедающей ненавистью. — Мистер Люпин… — Они стали анимагами. Незарегистрированными. Профессор, они… они — из-за меня. Они научились, чтобы каждое полнолуние… я ведь не трогаю зверей. Тот "я" не трогает зверей. Повисла гнетущая тишина. Юноша тяжело дышал, неловко стерев со лба испарину. Минерва глубоко задумалась. Прокрутила внутри все сказанные, разрозненные слова, рассыпанные словно бусины в высокой траве. Вдумалась. Оценила масштаб трагедии… Ее талантливые, невозможные ученики. Невероятно. Еще в Хогвартсе казалось, что для этой четверки нет ничего невозможного. Словно они нашли универсальную отмычку и теперь взламывали не просто законы магии — проникали и меняли саму жизнь. И слишком жестоко заплатили за это. — Рассказывайте, Римус. Разговор вышел не самым простым. Парень то затихал, подбирая слова и словно борясь сам с собой. То сбивчиво и скоро объяснял, практически задыхаясь от волнения. Но взгляд не отводил. Блестящий, больной, но такой цепкий, словно вся магия, что осталась в нем, ушла на удерживающие чары. — Уму непостижимо… — только и смогла выдохнуть старая волшебница, присаживаясь на скамеечку рядом со своим бывшим учеником. — Я сам не поверил своим глазам. А теперь…теперь не понимаю, как был так слеп. Почему… А теперь Сириус, пять лет, профессор. Пять долгих лет в Азкабане… а он невиновен! — Успокойтесь и не частите. Где Петтигрю? — В зачарованной клетке, он не понял, что я его узнал. Я надеюсь. — Хорошо. Пусть так и будет. Здесь обстоятельно нужно подумать о том, что делать дальше. — А как же Сириус? — Люпин хотел было подскочить, но сил уже совершенно не было. По ощущениям, ночевать он будет здесь, если ему кто-то не поможет подняться обратно в комнату. Про лестницу парень и думать не хотел. — Я понимаю ваше желание скорее вызволить друга, но обжалование дела — процесс не быстрый. Будьте к этому готовы. Однако то, что у нас теперь есть прямое доказательство вины совершенно другого мага, а также непосредственное наличие предателя, дает основание полагать, что Блэк скоро выйдет на свободу. А пока наберитесь терпения и не сводите глаз с Питера. — Хорошо, спасибо, профессор. Вечер медленно, но верно накрывал своим темным пологом окружающее пространство. Заката Римус так и не увидел — с такого ракурса он слишком рано прятался за кронами деревьев. С каждой минутой становилось все холоднее, но парень сидел, и — впервые за ужасно долгое время — просто вдыхал стылый влажный воздух полной грудью. Макгонаггал ушла где-то полчаса назад, а Люпин все сидел, опустив голову и улыбаясь краешками губ. Луна уверенно клонилась к фазе полнолуния. Еще через четверть часа за ним пришел Артур, настойчиво потянув оборотня обратно, в тепло дома, где Молли уже заботливо накрывала на стол. И юноша согласился остаться, не спеша укрыться. После визита бывшего декана его совершенно внезапно накрыло удивительным спокойствием. Словно он физически ощутил, как судьба делает крен. И эти перемены были на благо. Ведь раз профессор согласилась помочь — значит, что-то точно получится. Дело уже не абсолютно безнадежное. Сириус вернется. Впервые за долгое время Римус с удовольствием вслушивался в гомон малышни, совершенно искренне благодарил румяную Молли и осилил всю порцию душистого рагу. И оно не встало привычно поперек горла. Он словно только-только вновь начинал жить. Позволил себе. Они замечательно посидели у камина с Артуром. Люпин с интересом узнавал последние новости магического мира и был удостоен чести увидеть личную коллекцию штепселей старшего Уизли. "Нора" хоть и не располагала большими пространствами и шикарным интерьером, но была удивительно уютной и теплой. Здесь приятно пахло древесиной, вкусной домашней едой и сдобой. И это неповторимое тепло каким-то удивительным образом все-таки смогло пробиться сквозь кокон запретов, чтобы обогреть потерянного оборотня. Артур помог ему вернуться в комнату уже ближе к ночи, когда все семейство постепенно укладывалось спать. И все располагало наконец-то к спокойному, здоровому сну, если бы не одно большое "но". У судьбы всегда был несколько странный взгляд на равновесие в жизни Римуса Люпина. Клетка. Оказалась. Пуста.