Крики ночи

Как-то раз Кристиан позднее обычного вернулся с очередной прогулки с Тиллем и под непоколебимо спокойным взглядом бабушки сел за стол, удивляясь, почему старушка не придаёт его частым отлучкам никакого значения. А прогулки Тилля и Кристиана с каждым разом становились всё более долгими, затягиваясь чуть ли не до темноты — паренёк был готов проводить с новым другом целые дни. К счастью, бабушка никогда не интересовалась, как он развлекается — её беспокоило только то, что Кристиан иногда забывал есть. Но и об этом мальчик попросил бабушку не переживать и приходил домой аккуратно в то время, когда женщина накрывала на стол. Иногда случалось такое, что Тилль угощал паренька в своей лачуге — тогда приходилось разыгрывать перед бабушкой актёра. Но в остальном их с Тиллем отношения казались Кристиану совершенно секретными для окружающих. К тому же, с Тиллем они встречались в безлюдных и столь отдаленных местах, где ни женщина, ни соседи точно не могли их заметить. Сегодня они снова ходили на то озеро и слушали монстра, который нежным девичьим голоском пытался приманить их звуками услышанной от людей весёлой песни. После встреч с Тиллем впечатления всегда переполняли Кристиана, и сейчас он с трудом удерживал язык за зубами, чтобы не рассказать бабушке о замечательном друге и чудесном времяпровождении. Поэтому под проницательным и добрым взглядом Кристиан ужинал, скромно опустив глаза в тарелку, чтобы случайно не вызвать её на разговор. Но в этот раз старушка заговорила первой. — Ты сегодня гулял с отшельником, — неожиданно произнесла она тогда, когда Кристиан совершенно не был готов говорить. Можно было подумать, что она хотела задать вопрос, но, вскинув на лицо бабушки испуганный взгляд, Кристиан понял, как ошибся. Его вычислили. Но как?! Он уже хотел вскочить, начать возражать, а то и вовсе убежать к Тиллю, не желая ни о чём спорить. А бабушка продолжала: — Я сегодня видела вас на лугу около леса, где дома заброшенные. Ты прекращай с ним якшаться, это добром не закончится. Услышав столь спокойное предупреждение, где не было ни ноты угрозы, Кристиан совсем растерялся, потеряв все слова, которые всё же готовил на всякий случай, если что-то станет известно. И тогда он решил сделать по-другому, а не оправдываться и обещать заведомую ложь. Кристиан вскинул блестящие от возмущения глаза на бабушку и с вызовом спросил: — А что плохого в том, что я гуляю с другом? Это же лучше, чем если бы я был один... — окончание вышло слегка неуверенным, отчего бабушка выпрямилась, чувствуя свою силу: — Как ты его назвал? — Другом, — взял себя в руки Кристиан и твёрдо прибавил, — он мой лучший друг. — Человек он может быть и хороший, — бабушка скептически поджала губы, — но ты подумай о другом. Я молчу о том, что он живёт отдельно от людей, но ты ведь не слепой и видел, что он тебе в отцы годится? — И вовсе не в отцы! — начал закипать Кристиан. — Какие-то пять лет между ним и мной не разница! Мы отлично понимаем друг друга! Крик был очень плохим оружием — когда кричали взрослые, оно било без промаха, но при виде даже не дрогнувшего лица бабушки Кристиану стало неловко повышать голос. Он замолк и посмотрел на неё в ожидании страшного приговора. Хотя и так знал, что в любом случае ему запретят общаться с Тиллем, и может быть, не станут выпускать из дому до самой осени. А находиться в доме, где не было ни одной живой души, Кристиану казалось невыносимым. Он слишком привык к Тиллю, привязался к нему, как влюбленный, но ещё не задумывался над тем, что действительно любит его и именно поэтому так держится за их дружбу. Тем не менее, несчастный Флаке с собой поделать ничего не мог; его держали какие-то слишком сильные чувства. С таким уже полюбившимся Тиллем расставаться когда-либо он вообще не хотел. «Уж лучше помучаться со странной тоскою, — нередко думал Лоренц, — нежели делать поспешные выводы, и потом по неосторожности потерять лучшего друга, единственного друга...» — Ты одно пойми, — тут мысли Кристиана прервал суховатый голос бабушки, что твердую интонацию свою так и не изменила. — Он же неспроста отшельником заделался: кто его знает... — тут она на несколько секунд замолчала, невзначай оглянулась, будто побоявшись, что за ней с внуком кто-то мог наблюдать, а потом, развернувшись, заполошно завертела глазами. — Быть может, для общества он и вовсе опасен... — Что ты имеешь в виду? — подал робкий голос Флаке и от непонятного страха задрожал, словно только что его окатили студеной водой. — Да маньяк он поди! Такие слова заставили Кристиана будто сознание потерять: он несколько секунд простоял, молча хлопая глазами, от шока потускневшими и потерявшими всякий рассудок. Но тут очнулся он и с бешеным, снова налившимся жизнью взглядом зыркнул на родственницу, как будто она сейчас оскорбила не отшельника, а его самого. — Да если бы он таким был... — несмотря на свою необузданную злость, Лоренц принялся говорить тихо, процеживая каждое слово сквозь сжатые зубы. — Он бы убил меня уже! На самой первой нашей встрече! Бабушка что-то прошептала себе под нос и неодобрительно покачала головой, мол «знала я, что всем этим и закончится». Тут мальчик встал с места и, ничего не говоря больше, широкими шагами направился в сторону выхода; старушка держать его не стала. И только после того, как тяжелая дверь издала глухой звук, она глубоко выдохнула и вслух укоризненно произнесла: — Сумасшедший... Маршрут до дома дорогого друга Кристиан заучил наизусть. Именно покоцанная чуть ли не со всех сторон лачуга была ему настоящим домом. Да у него и других домов-то не было, признаться если... Так, лишь жилище в почерневшем от копоти городе, где несчастного только обижали; и домик у бабушки, с которой Лоренц по-настоящему никогда не породнится. Мальчик не щадил исцарапанные от травы руки и практически во всю силу бежал в чащу соснового леса, что от сумерек уже успел обрести страшный вид и мрачные краски. Тилль не сразу понял, что произошло: Кристиан влетел в дом, даже, кажется, не заметив никогда не закрывающуюся на замок дверь, и, прильнув к мужчине почти вплотную, всхлипнул и посмотрел ему в глаза с такой неимоверной печалью, что сердце у отшельника от такого взгляда болезненно дрогнуло. — Тебя маньяком называют, — только и смог сказать мальчик голосом, дрожащим не то от расстройства внутреннего, не то от простуды, что, возможно, с ветром охватила его по пути в лес. — А мне это так неприятно слышать... — Просто забудь об этом, — горестно вздохнув, Тилль прижал собеседника к широкой груди еще сильнее и бодряще похлопал его по худой спине. Внутри его, как ни странно, не кольнула никакая обида за такие скверные слова; ему не привыкать. Грустно становилось только от осознания, что мучается бедный Флаке, который в возрасте своем невинном должен больше всех улыбаться и заливаться громким, еще детским смехом. — Твоя лачуга всегда будет мне единственным домом, — все-таки сумев усмирить свои эмоции, охнул Кристиан, от отшельника так и не отпрянув. — Я, если честно, даже жить здесь готов. Да вот только кто пустит меня... — А почему бы и нет? — этот вопрос заставил Лоренца вопросительно поднять брови и на несколько секунд задержать дыхание от неожиданности. — Я только рад буду такому сожителю. — Но ты ведь отшельник... — не желая обидеть собеседника своими сомнениями, Кристиан произнес как можно мягче. — Тебе разве не будет докучать компания человека, тем более постоянная? — Я ведь отшельник не потому, что людей не люблю вообще... — задумчиво вздохнул Тилль, все же выпустив мальчика из объятий. — А потому, что не люблю людей здесь. — Это как? — Не люблю людей здешних, — разозлившись, что приходится объясняться, фыркнул мужчина, но потом сразу же успокоился и приглушил громкий голос. — Они какие-то вечно заполошные. Зациклены только на своем, забиты в общественные рамки, которые вообще непонятно кто придумал... А я с такими находиться не хочу, — Флаке хотел было заикнуться, что люди, окружающие его, точно такие же, но перебить друга все же не решился. — Но я-то вижу прекрасно, что ты не такой, как они. Ты видишь дальше стенки, ты проницательный и, главное... — тут он почему-то резко замолчал, а мальчик впился в него таким вопрошающим взглядом, что того передернуло, и он сразу же продолжил. — У тебя душа есть. Ох, заболтался я чего-то, — оглянувшись куда-то назад, Тилль прищурился и сжал зубы, почувствовав явный дискомфорт. — Я хотел всего лишь сказать, что твоя компания мне никак не помешает. Поэтому оставайся у меня на все время, если этого хочешь... Тут Лоренц, не в силах вынести такой поток нахлынувшей нежности, что разом на него свалилась, прицепился к отшельнику еще сильнее, обхватив его своими длинными холодными руками. — Как же жизнь моя прекрасна от того, что в ней появился ты, — вдруг заявил Кристиан и уткнулся носом в теплую рубашку опешившего после таких нежностей Тилля. Он будто онемел. Однако же гость отставать не собирался и только сильнее жался к единственному другу своему. Или, быть может, и не другу уже... — Я хотел тебе давно сказать... Но тут монолог Флаке прервал глухой рык отшельника. Лицо его вмиг вытянулось, а сам он согнулся и поспешил усесться на диван. Глаза его, от боли остекленевшие, передавали тихий страх и какую-то безнадежность. Но стоило Тиллю тряхнуть головой — и лицо его стало выглядеть менее страдальческим. — Что такое! — мальчик не помнил, как с места подорвался к хозяину дома и, кажется, чуть со страху не разрыдался. — Что произошло? — А, ничего... — отшельник отмахнулся, почувствовав, что боль, кажется, уже начала постепенно отступать. — Такое бывает иногда... Это Кайпа, — но это, конечно, Кристиана не успокоило. — Почему он вообще у тебя внутри? И почему же ты так спокоен? — в голосе несчастного Флаке уже отчетливо слышались нотки тихой истерики; ему еще никогда не было так страшно. Мужчина хотел еще поотнекиваться, но, поняв, что это бесполезно, сразу же сдался и попросил Лоренца успокоиться. — Он появился с болезнью. Это была опухоль. А вместе с этой чертовой опухолью пристал и этот... — хотел было он произнести ругательное слово, но внутренне почувствовал, что делать этого лучше не стоит. — В общем, еще пять или шесть лет назад меня отправили домой врачи, заявив, что моя болезнь совершенно неизлечимая. Они даже палец о палец не ударили, а я уже покатился ко всем чертям домой, гнить в четырех стенах, где мне даже доброго слова не скажут... Тут он глянул в сторону своего собеседника, глупо понадеявшись, что тот уже устал от рассказа; Тиллю, если честно, не хотелось говорить дальше. Однако же глаза за оправой очков сияли и мигали с такой экспрессией, что мужчине даже стыдно стало от того, что он тянет время. — Потом я некоторое время пытался с этим монстром договориться, чтобы он отпустил меня. У меня строились такие планы! Я хотел отправиться в кругосветное путешествие, понимаешь...? Флаке сочувственно кивнул, стараясь тотчас не разреветься у друга на глазах. Все же стыдно как-то будет. — Но, как стоит догадаться, все мои уговоры шли коту под хвост. В итоге, чтобы не видеть квартиру, которую я почему-то так сильно невзлюбил, я ее продал. Потом продал и машину, на которую копил такое огромное количество времени... Красный mercedes поселился в моей голове еще со времен колледжа, и, о, боже, ты бы только знал, как я был рад, когда наконец-то приобрел этого красавца!... — Тилль, кажется, понял, что разговор ушел куда-то не в то русло, и за мгновенье притих. — Впрочем, после того, как мне диагностировали опухоль, автомобиль мне нужным быть перестал. А я потом уехал сюда... Мне помогли сколотить эту землянку какие-то рабочие, я уже даже не помню их лиц, — мужчина с какой-то любовью оглянул обшарпанные стены родного дома. — Вот и живу я здесь, тихонечко смерти ожидая... И тут уж Флаке не сдержался: звонко застучав зубами, он от жалости разрыдался во весь голос, коленки его задрожали, а щеки от слез покраснели. Он вновь прильнул к отшельнику, не зная, как его поддержать-то. Хотя поддержка ему больше нужна была сейчас, если честно. — Я тебя ни за что не брошу! —жалобным голосом пищал он, заставляя сидящего напротив смотреть ему в глаза. — Слышишь? Ни за что не брошу! Я клянусь! Я начну учиться на врача, и мы с тобой победим эту несчастную болезнь! Пожалуйста, только верь мне... — остальные же слова утонули в непонятном хлюпанье и вздохах. Такая простота мальчишки чуть ли не заставила прослезиться и самого Тилля. Он поджал губы, которые сразу же скривились от прилива эмоций. — Я тебе верю... Спасибо тебе, — мужчина даже постарался улыбнуться. — Я так рад, что мне встретился ты; ты словно лучик солнца в этой непроглядной и слепой темноте. Да вот только не хочу я тебя проблемами своими заставлять идти учиться на врача... Ведь у тебя, наверное, совсем другая мечта была. — Это новая! — ничуть не смутившись, заявил Флаке и расплылся в кривоватой улыбке. — Без тебя мне никакие мечты не нужны! — Но почему, почему ты так со мною возишься?... — разочарованно уточнил отшельник, постыдившись беспомощности своей. — Я... да потому что люблю я тебя. Люблю, как никогда никого не любил! — Лоренц произнес это на одном дыхании и больше Тиллю в глаза не смотрел, так как вмиг ему стало стыдно, и покраснел он пуще прежнего. — Я тебя тоже. Очень люблю. — ответное признание заставило всё же мальчика поднять голову и посмотреть на собеседника глазами, что от внезапного счастья засверкали и заблестели. Быстро утерев слезы с впалых щек, Кристиан еле слышно усмехнулся и заулыбался, заулыбался так просто и очаровательно, что каждый, кто увидел бы его улыбки, охнул и умилился бы. Вот и Тиллю стало неожиданно тепло и приятно на душе... но лишь на мгновение. Хоть Лоренц и обещался выучиться на врача, хоть он и говорил, что вместе они обязательно справятся, хоть и клялся, что не бросит несчастного больного... Тилль прекрасно знал, что все равно умрет раньше времени. Кайпа сверкал своими мелкими глазенками и скалил зубастый рот, вот-вот грозясь прикончить своего хозяина в абсолютно любое время: через год или завтра. Но отшельника душила горечь не от понимания, что умрет он, нет; он боялся за бедного Кристиана. Если мальчишка влюбился, то как же будет он переживать такую потерю? Только от этого Тилль хотел скривить рот и тихонько, вполголоса разрыдаться. Единственного друга, своего возлюбленного не хотелось расстраивать так сильно... Сейчас Флаке был рад как никогда: глаза его блестели, сам он улыбался и выглядел так невинно и светло; он был уверен в том, что обязательно вылечит отшельника, обязательно будут они вместе, вместе счастливыми и довольными... О, господи, как же будет мальчику больно! Внутренне Тилль принялся горячо молиться; просить всевышние силы, да и вообще кого угодно, лишь о том, чтобы Кристиан после лета забыл его, не переживал больше о болезни его. «Пусть забудет обо мне, и даже пусть потом не приезжает сюда, — пронеслось в голове с неистово пламенной мольбой, — лишь бы только он не видел моей смерти, а главное — не переживал из-за этого и не винил себя...». — Тилль, слышишь? — и тут Тилль вновь вернулся из мыслей в реальный мир. На него влюбленным и радостным взглядом смотрел Кристиан и робко улыбался, переполненный невинной и светлой надеждой. — Все у нас будет хорошо, понял? — Понял, — постаравшись скрыть печаль свою, отшельник ответно улыбнулся и кивнул головой, и оттого Флаке буквально просиял от счастья.