There were two of them

      Кэт делает вид, что не замечает любопытных взглядов Данте. Тот, словно мальчишка, впервые увидевший что-то необычное и интересное, смотрел на нее и отчего-то прекращал, когда медиум поворачивалась к нему. Конечно, Данте уже далеко не маленький мальчик, и его взгляды сложно назвать невинными, но было в них что-то такое, что почему-то успокаивало и одновременно волновало. Они случайно оказались в такой ситуации. Впервые столкнулись с настолько бытовой. Каждый подумал, что проще иметь дело с демонами, что легче ждать, когда заживут ранения и прострелы. Каждый был уверен в этом поначалу. Кто им мог сказать, что ожидание может быть приятным, когда остальные «до» влекли за собой беспорядок переживаний и гонений? Кэт считала эти мысли полноценной правдой, поэтому была готова к любой боли. Но – какое приятное удивление – она не приходила. Появлялись лишь тихое спокойствие и радость. Второе было, конечно, больше связано с тем, что рядом Данте. Такой же незнающий, но совершенно уверенный, что они справятся. Он широко ухмылялся и не позволял думать о плохом дольше положенного.

Данте выглядит готовым к этому.

А Кэт готовится.

      Нефилиму меньше времени нужно, чтобы привыкнуть, - всего неделя, чтобы поделиться новостью с братом. Всего пару дней, чтобы слово «отец» встало на одну дорожку рядом с его именем. Данте курит возле офисного здания и неожиданно вскидывает голову, нежась под лучами солнца. Внезапный ворох воспоминаний оседает в голове, и до нефилима доходят обрывки покореженной памяти. Вот он, пятилетний пацан, носящийся по саду с братом. В его руках деревянный меч (еще одно воспоминание – как Спарда старательно и искусно вырезает его из дерева, не прерываясь в своих легендах о непобедимом демоне, что пал в глазах собратьев из-за любви к ангелу; не видел, как мужчина прятал боль в глаза, которая тут же проходила – стоило лишь взглянуть в сторону читального зала – он чувствовал ее тепло даже сквозь расстояние). Он оглядывается назад и видит это: как взрослые люди беспечно любуются закатом, нежась в объятьях друг друга; как отец целует румяную щеку матери и шепчет что-то в шею, как потом показывает что-то в облаках и (Данте знает их любовь к звездам) обещает показать новое (их личное) созвездие. Они, абсолютно расслабленные, поворачивают голову в их с Вергилием сторону, и предлагают присоединиться. Данте помнит, как они вчетвером еще чуть позже ютились возле камина и делились друг с другом мыслями и историями. Ева тогда была самым желанным теплом в этой комнате – к ней тянулись и ее дети, и ее возлюбленный. Братья тогда так и заснули в ее объятьях. И сейчас горечь очень прочно смешалась с надеждой. Замыленный образы рисуют разное в голове, но Данте тепло. Где-то там – внутри. Он уверен, что сможет добиться этого тепла и у Кэт. Показать, что семья – не всегда ссоры, насилие и ожидание предательства. У медиума никогда не было такой семьи, какая была у Данте. Ей не с чем сравнивать – остается лишь надеяться и верить. А сам Данте постарается не разочаровать.       И все же смотрит. Он правда это делает. Утром, когда Кэт пытается тихо рассмотреть себя в зеркале, ощупывая живот. Конечно, это еще только начало их пути, и рассмотреть можно лишь малейшие изменения. Но у нефилима что-то заметно шевелится в груди, когда очередным утром вместо тишины он слышит тихий писк и в любопытстве поднимает с подушки голову, а затем смеется – во втягивании живота никогда не было нужды, а сейчас это сделать и вовсе не получится. Днем, когда тошнота и боли продолжают появляться. Пенни как-то намекнула Данте, что выносить обычного человеческого ребенка бывает непосильно, что бывают случаи рождения от демонов, но те, слишком горделивые, стыдятся этого. Действительно, кто примет полукровку? Данте, если честно, насрать на это – он пришел за лекарствами и не хочет терять время впустую. Он чувствует бессильную ярость и злость, когда слышит болезненные стоны медиума. Как? Как, черт возьми, ей можно помочь? – Плод еще не до конца обустроился в ее утробе. Она человек, понимаешь? Не демон и не ангел. – И что с того? – Ребенок должен найти альтернативный источник питания силы. И почувствовать себя в безопасности. – … они будут в порядке? – Да. Периоды боли и ее диапозон уменьшились почти вдвое. Поначалу она… - Что? Дерьмо, что «поначалу»? – Скажем так, все было очень плохо. Поверь мне. Просто помоги ей справиться с этим. – А с хрена ли я это делать не буду? Чувствует уже тяжесть. На него смотрят воспаленными глазами, а он даже не знает, что сказать, - извини, я случайно? Черт, просто давай потерпим вместе? Что за бред? Не горазд так пользоваться языком, но в состоянии лечь рядом и обнять. Забраться мозолистыми пальцами под рубашку и дотронуться до горячей кожи. Вот так. Медленными движениями гладить, чувствовать под рукой тепло. Следить, как учащенное, прерывистое дыхание успокаивается, становится размеренным. Наблюдать, как слабая улыбка появляется на усталом девичьем лице. Данте чувствует знакомые пальцы рядом со своими, поэтому уже без колебаний тянется к губам, а потом – ко лбу. Странное ощущение внутри. Сказали бы лет пятнадцать назад, что будет лежать вот так вот, - послал бы к херам. Не человек-нежность. Никогда им не был. Но рядом с Кэт ему тихо. Просто тихо. Нет клокочущей ярости, нет бесконечной грусти и нет необъятной ненависти. Ему спокойно. И весь вечер Данте проведет тоже с Кэт. Не открыто заявляет о потребности в ее присутствии, но и не скрывает необходимости чувствовать онемение в губах после медленных ленивых поцелуев. Он не выпускает медиума ночью, даже когда та начинает жаловаться на его слишком горячее тело, не смейся, Данте. Ее лихорадит и несколько раз тошнит. Тело требует остыть, но нефилим непреклонен. Следующим утром Кэт не перестает благодарно прижиматься теплыми губами к знакомой (уже родной, на самом деле) щеке. Чувствует себя в разы лучше даже без таблеток. Прячет знакомую лишь для нефилима улыбку. Правда не знает, что сказать, поэтому ласково обнимает и тихо что-то шепчет. Чувствует уверенность хотя бы в сегодняшнем дне.

Так будет, конечно, не всегда.

Но сейчас – о плохом лучше не думать.

      Дни медленно перекочевали в недели, а недели – в месяцы. Они все еще здесь. Вместе. Конечно, теперь их объятьям мешает расстояние в ладошку Кэт, но ни для кого это не проблема. И сейчас Данте может выдохнуть, отсчитывая десятый день без неприятной боли, постоянных закупок лекарств и гонений самого себя. На самом деле, нефилим все еще наблюдает. И будет это делать. Потому что видит разницу. Рядом с ним Кэт, которую теперь бросает в дрожь не отчаяние, не непринятие и не ненависть к себе, эта дрожь – приятная, осязаемая на кончиках пальцах, увеличивающаяся в нетерпении, когда их очередь, наконец, настает. Она поддается широкой улыбке Данте, а он все норовит прорваться внутрь. Целует в плечо – успокаивает – смущенно топчется – им все еще не по себе в таких местах (нефилиму так вообще без надобности быть здесь). Не прекращает смотреть в довольные глаза, когда лежит и слышит сердцебиение где-то там, рядом с неугомонными метаниями. Ждут вердикт – получают.

Мальчик.