Отрицать проще, чем принять

      Время летело незаметно.       Вот моя дочь только родилась. На следующий день открыла свои серые сычжуевы глаза. И вот уже научилась двигать головой, махать ручками и ножками. Переворачиваться, садиться, ползать.       Моменты запечатлевались в моей памяти, стирая старые болезненные воспоминания.       А-Юн росла. С каждым днём радуя меня и бабулю.       Несмотря на то, что на севере очень холодно, а А-Юн родилась чуть позже дахань*, она ни разу не болела. Бабуля и я этого очень боялись. Но к счастью, всё обошлось. Главное, чтобы это не произошло потом, в самое неподходящее время.       Моя радость умеет счастливо улыбаться и плачет очень редко. Удивительно даже. Все пелёнки удодолит, но спит и пока не проснётся, даже и не заметит, что в мокром.       А-Юн моё спасение.       Я понял это, когда в один из дней поймал себя на мысли, что совсем не думаю о прошлом. Об ордене, учителях, людях, нуждающихся в помощи. О Лань Юане и Цзинь Лине.       Даже если А-Юн немного похожа на Сычжуя глазами и мягким нравом. Она не была мне напоминанием о них. Но была тем самым якорем, который позволил мне быть. Быть самим собой.       Без неё я бы продолжил бесцельно существовать, не зная, что делать дальше.       Это я понял через некоторое время после появления дочери.       А А-Юн словно понимает всё это. Хотя, наверное, это так и есть. Дети намного чувствительнее взрослых.       Сейчас уже начало лета. Но здесь не бывает сильной жары, да и тепла особого. Прохладно.       А-Юн сидит возле лавки на подстилке из шкуры лисы (чтобы не замёрзла попка) и играется с котятами, что родились пару недель назад. А я под руководством бабули вспахиваю поля. Работы много, но я привык.       Это вам не щадящие тренировки заклинателей, а настоящая нагрузка на все мышцы тела. Особенно на спину. И руки. И бёдра.       В общем через два сяоши непрерывной работы я почти валился с ног. Но пообедав и потискав дочурку перед тем как отправить её на дневной сон, я снова был готов работать. И я снова пахал, а потом сеял и поливал. Бабуля тоже. (Задаюсь вопросом: как она раньше одна справлялась?).       Конец работы наступил как-то неожиданно даже. Весь грязный и потный я отправился отмываться в горячей воде. И пока я нежился ко мне приползла А-Юн. Мне ничего не оставалось, как вылезти из лохани и быстро обтереться полотенцем, накинув на себя халат, подойти к малышке.       Она героически ждала пока я всё закончу, плюхнувшись на пол попой, а когда подошёл подняла свои маленькие ручки мол: «подними меня».       Я рассмеялся: — Что, моя госпожа, соскучились. Проснулись и маму не увидели? — поднял на руки.       Девочка забулькала и прижалась к груди, пряча своё прекрасное личико. Слишком мило. — К тебе убежала, да? — вышла бабуля навстречу с чайником в руках. — А ты и не заметила, — усмехнулся я. — Куда же мне поспеть за облачком. Шустрая она, — поставила чайник на жаровню. — Садись, ужинать будем.       А на ужин была свинина в кисло-сладком соусе. Вкуснятина.       Маленькую леди покормили пюре из овощей. И ведь всё послушно съела, не привередничала. С ней вообще легко. Она и от груди легко отлучилась. Я это сделал почти сразу, как у неё зубы резаться начали.       Попили с бабулей чай из цветков хризантем, и я пошёл купать и укладывать малышку снова спать. Вечернее купание А-Юн очень нравится. Она хлопает ладошками по глади воды и счастливо смеётся. А потом словно мурлычет, когда я её заворачиваю в тёплую ткань, после того как вытру полотенцем.       Положил в люльку, приговаривая как ей сейчас хорошо будет. А-Юн внимательно смотрит, хмурит бровки и совсем неожиданно: — А-нян! — выкрикивает малышка.       А у меня на мгновение сердце остановилось. Она сказала первое слово. И я расплакался от радости и обнял своё сокровище. — Всё правильно, А-Юн, ты молодец, — шептал я в маленькое ушко.       А-Юн тихо смеялась.       А потом бабуля прогнала расчувствовавшегося меня, и сама уложила девочку спать.       Я сидел на скамейке перед домом и пытался унять свои чувства.       И спонтанно решил совершить странный поступок: я нашёл бумагу и чернила, набросал пару строк и превратил бумагу в бабочку напитав своей энергией и отослав на юг.       И на сердце стало так хорошо.

***       Разговор Сычжуя и Цзинь Лина был долгим. Бывало, что Жулань срывался на крик, закрывал уши и не хотел ничего слушать. Но выслушав всё до конца остался в растерянности. И попросил копии тех записей о Цзинъи.       А когда сам их прочитал, то сломал письменный столик, за которым сидел.       Он бил в грудь возлюбленного в бессилии и повторял срывающимся голосом: — Почему, почему, почему, почему. Почему даже ты… Даже тебе ничего не сказал?       А Сычжуй стоял и принимал все обвинения. Ему самому было не по себе. Он чувствовал себя предателем. — Где он сейчас? Скоро холода, а его нигде не примут. Ваш орден не ищет его? — поднял заслезившиеся глаза юноша. — Нет, мы не знаем. Только дух его прадеда сказал, что он нашёл своё место, где ему хорошо, — сглотнув ком в горле ответил Юань. — Всё равно. Надо найти его. Он ведь… — Цзинь Лин замолчал и продолжил. — Мы ведь даже не извинились. Не поблагодарили его.       Сычжуй закусил губу и отвернулся. — Да. Не извинились. Хотя бы за то, что обманывали, — прикрыл глаза судорожно выдохнув. — Он ведь понимал. Знал, что мы отдаляемся. Выкидываем его из отношений. И молчал. Держал это в себе. В одиночку перемалывал чувства. А мы даже не замечали. Знаешь, А-Лин, — обхватил ладонями лицо возлюбленного, — я только недавно понял. Что мы поступили с ним как сволочи. Не видели его настоящего. А он давал знаки. Просил говорить сразу. А в итоге сам выставил себя злодеем. Словно это мы жертвы, а он последняя тварь. Ничтожество, которое недостойно жить, — затрясся от бессилия. — Мы… — хотел что-то сказать Жулань, но его перебили. — Тут даже не совсем «мы», А-Лин. Ты тоже виноват, но в гораздо меньшей степени чем я, — опустил руки. — Это я втянул его во всё это. Это я настоял на том, чтобы он оставался в наших отношениях. Это я не замечал, как вся эта ситуация разрывает его на части. Это я не считался с его чувствами и шёл напролом как таран. Это я сам ломал его. Я не рассказывал ему правду. Я молчал. Молчал, хотя видел, что ему от этого тяжело и плохо! — выкрикнул Сычжуй. — А-Юань, — позвал его возлюбленный. — Помнишь, А-Лин, последний раз? Мы сделали это в его комнате, а потом там же и заснули, — серые глаза смотрели словно в пустоту. — Я проснулся посреди ночи. И знаешь, что? На кровати были только ты и я. А места, чтобы поместился А-И не было. Мы выпихнули его с собственной кровати, — истерически рассмеялся. — А потом я заметил его. За ширмой, он лежал грудью на столе. И плакал. Он плакал, А-Лин! И ничего. Ничего нам не сказал!       Сычжуй закрыл глаза рукой. Слёзы текли не останавливаясь. — Он чувствовал, — прикусив губу начал Цзинь Лин, — что я отторгаю его. Я честно сначала не понимал, но теперь знаю, что сам выталкивал его. Мне казалось, что он отбирает тебя. А ведь это не так. Он же с самого начала спросил не против ли я, а если вдруг что — сразу сказать. Но это же я, — грустно улыбнулся и взял руку Сычжуя, — я всегда сначала делаю, а потом сожалею. Он ведь не делил нас. Не ставил одного выше другого. Мне он нравился, но понял слишком поздно.       Цзинь Лин обнял Сычжуя. Тот крепко обхватил его, как спасательную веревку утопающий. — Что сделано то сделано. Прошлого не вернёшь, — прошептал Юань.       Цзинь Лин опрокинул своего возлюбленного на пол и забрался на него. В отчаянии они срывали друг с друга одежды.       Нежности не было. Была всепоглощающая боль и тоска.       На теле появлялись синяки и укусы. Но это не могло помочь забыть.       И оба в бессилии плакали. Обнимали друг друга, цеплялись как в последний раз. И плакали.       Важного человека рядом больше нет. Без него тяжело и плохо.       И в этом они виноваты сами.

***       Прошло время. На улицах уже стояла жара. Довольно необычно, ведь обычно так жарко было в середине лета, но никак не в начале.       А в Облачных Глубинах всё было мирно. Так же спокойно. Прохладно и хорошо.       Только некоторые обитатели этого храма спокойствия чувствовали будто что-то не хватало. А точнее кого-то.       Сычжуй помогал Вэй Усяню разгребать бумаги по темному искусству. Всё больше ужасаясь описаниям экспериментов. (От некоторых подробностей начинало тошнить). — Изменить пол с помощью ритуала… — бормотал Вэй. — Учитель? — позвал Сычжуй. — Да ничего, — отозвался. — Так, задумался. Судя по всему, этот ритуал существовал уже давно. Описания уж больно подробные для простого эксперимента. Вот, смотри, — указал на определённые начертания, — это круг на временные изменения. А вот это, — высунул из стопки листок, — на необратимые. Именно этим изменили Цзинъи. Но вот, что странно. В записях о нём сказано, что ритуал проведён не успешно, так как нет внешних изменений, — тяжело вздохнул. — Не успешно? Разве? — Да. Похоже его отец рассчитывал на то, что он внешне будет девочкой, но изменилась только внутренняя часть. Появились органы, которые отвечают за деторождение. Да и кровь должна поменяться. В его подростковый период ничего странного не происходило? — Ммм. Он рос медленнее и… — смущённо замолчал, — изящнее становился что ли. Как у девушки округлялся в бёдрах, а талия становилась меньше. И голос у него сломался намного позже. — Понятно, — отвернулся к записям. — Значит были проявления… — Что? — не очень понимал Сычжуй. — Этот ритуал, — постучал пальцем по бумаге, — рассчитан на то, что мальчик или мужчина впоследствии сможет иметь детей от другого мужчины. Похоже, что раньше для этого и использовали его. Где и как смогли найти описания я не знаю, — прикусил губу. — Только вот отец Цзинъи явно думал, что это другой ритуал, который меняет внешние половые органы. Просто на просто перепутал. — Перепутал? — шёпотом. — Да. Перепутал. Он собирался сделать из сына дочь, — припечатал Усянь. — Но у него не получилось. Зато создал этакий гибрид, как он считал. А Цзинъи просто не повезло. Но он хотя бы жив после этого остался. Не каждый взрослый выживет после ритуала, а тут младенец. — Цзинъи очень сильный заклинатель. Просто он не любил этого показывать, — мягко улыбнулся. — Знать бы где он сейчас, — подпёр рукой подбородок. — Но сам ритуал интересный. Я думаю испытать на себе тот, который с временным изменением. — Учитель Вэй, зачем? Это же опасно, вы сами сказали, — вскинулся Юань. — Ну знаешь. Я ведь Старейшина Илин, главный тёмный заклинатель на всю поднебесную! — рассмеялся. — У меня это давно в голове крутится. Вдруг я смогу детишек Лань Чжаню подарить, — мечтательно. — Дети? — Да. Я же говорил только что. Этот ритуал может позволить иметь детей однополым парам. — А Цзинъи. Неужели? — поражённо. — Не знаю. У вас же долго были отношения. Если за то время ничего такого не произошло, то думаю, что его тело просто не созрело для этого. Может надо было ещё больше времени. Если только… — задумчиво замолчал. — Если только что?       Вэй Усянь покачал головой. — Думаю, что даже если он узнал после своего изгнания, то, наверное, весточку бы послал. Он же любил вас, так что… Скорее всего просто не хватило времени.       Вечером того же дня приехал Цзинь Лин и Сычжуй рассказал ему о разговоре. — То есть ты хочешь сказать, что Цзинъи может выносить ребёнка? И если бы было больше времени, то у вас он уже МОГ быть? — поражённо шептал. — У нас, А-Лин, у нас троих. Если бы у нас было больше времени. Если бы того не случилось, то, возможно, он бы уже носил наше дитя. Мы могли бы стать семьёй, — отвечал ему Юань. — Только нас больше нет. И не будет, — прикусил губу глава ордена Цзинь.       Тут в окно влетела бумажная бабочка и приземлилась на письменный столик. — Что это? — спросил Цзинь Лин. — Не знаю, — ответил Сычжуй.       Он развернул бабочку и с замиранием читал знакомый почерк.       А мне хорошо. А мне радостно.       Прошлое неважно. Важно лишь будущее.       Пора забыть старое. Пора двигаться вперёд.       В моём сердце нет больше грусти и боли. В моём сердце прекрасное Облако.       Облако нельзя догнать. Можно лишь наблюдать. — Это?... — на грани слышимости спросил Жулань. — Это А-И, — мягко. — Наверное, решил сказать, что с ним всё в порядке. Может узнал про его поиски, но не захотел возвращаться. Вот и написал. — Хоть что-то. Главное, с ним всё в порядке, — облегчённо вздохнул.       В этот вечер двое благоговейно смотрели на строки, написанные небрежным почерком на дешёвом листке бумаги. Строки, написанные самым дорогим и близким человеком.       А Вэй Усянь на следующий день после того как ему сын в тайне показал эту запись задумчиво размышлял: — Что он имел, когда писал про облако? И почему «облако» написано другим иероглифом?