Мизгирь

      — Ренджун, Ренджун, — тихий голос прошептал совсем рядом.       Над знакомым оврагом стелился туман — теперь его было больше, и он был гуще, чем раньше: мелкие точечки голубых цветов совсем скрылись в его молочной глубине.       — Кто ты? — спросил Ренджун. Ему не было страшно, только любопытно, и потому он привычно высматривал светящиеся глаза там, на другой стороне.       — Не бойся, — сказал голос. — Я люблю тебя. И никогда не обижу, — это прозвучало близко, защекотало тёплым воздухом где-то у правого уха.       Ренджун почувствовал, как сердце в предвкушении сладко забилось — он захотел развернуться, но был остановлен: на плечи приятной тяжестью легли руки.       — Не смотри, — попросил голос, и Ренджун подчинился.       От чужих прикосновений расползалось тепло. Незнакомец прижался ближе, спустился ладонями к поясу, обхватил поверх тонкой рубашки — ренджуново тело отзывалось, будто знало его: выгнулось, чтобы стать ещё ближе, задрожало в коленках. Ренджун, подхваченный сильными руками, опустился на мягкий мох, уткнулся лицом в его сладковатую, ароматную влажность. В голове его плыл сладострастный туман, спокойный, умиротворяющий и прекрасный — это было больше, чем любовь — абсолютное доверие, полагание себя на чужую волю.       — Могу я… коснуться тебя? — спросил голос, и Ренджун на задворках сознания удивился: «Разве не касаются меня прямо сейчас?»       Удовольствие расходилось пульсацией от твёрдых ладоней, лежащих на его животе. Ренджун, не в силах вымолвить и слова, кивнул. Он чувствовал себя летящим, податливым, абсолютно и бесконечно счастливым.       Горячие губы осторожно коснулись его шеи, словно пробуя на вкус. Один поцелуй, второй и третий — обжигающая пульсация в теле нарастала, она подпитывалась каждым движением чужих губ и тела, нетерпеливым руками, которые задрали рубашку, чтобы провести по обнажённой коже.       Ренджун закрыл глаза, погружаясь в ощущения. Он дышал сбито, редкие всхлипы срывались с губ помимо воли. Незнакомец ласкал и ласкал его, осторожно спускаясь ниже — и обхватил восставшую плоть ладонью, заставляя выгнуться и хрипло простонать.       Ренджун застыл на месте, от стыда и удовольствия не в силах ни отстраниться, ни двинуться навстречу ласкающей руке. И тогда незнакомец решил всё за него: ухватился другой за бок, заставляя замереть, и принялся мягко скользить пальцами. Спиной Ренджун чувствовал чужую твёрдую грудь, над ухом слышал хриплое тихое дыхание.       — Я люблю тебя, — повторил незнакомец. — Я люблю тебя, и никогда не оставлю, — и Ренджун вскрикнул, ощущая, как внутри него взрывается ослепительно ярко.       Он лежал долгие минуты, хватая ртом воздух. Картинка перед глазами помутнела, расплылась — и окончательно распалась на осколки, погружая в вельветовую нежную темноту.

***

      Проснулся Ренджун раньше будильника, лёжа на животе. Между бёдер было липко, и он со стоном оглядел себя: было ужасно стыдно за собственное тело, так явно демонстрирующее свои низменные желания. Ему опять приснился тот незнакомец — обнимал его, дарил прикосновения и ласку. Ренджун почувствовал, как краска заливает лицо.       «Неужели мне настолько одиноко, что сознание выдает такие фокусы?» — он соскользнул с печи, смочил водой край рубашки и обтерся. Скоро надо было выходить в школу. Недовольно вздохнув, Ренджун надел костюм, позавтракал остатками ужина и сложил всё необходимое для работы в чемодан. Рассеянно закрыв дверь, он пошёл вниз по улице.       В школе все шептались. Раньше Ренджуну казалось, что это из-за того, что он тут новый человек. Знаете, когда для обсуждения слишком мало информации, народ начинает смаковать каждую незначительную новость как будто произошло нечто экстраординарное.       Ренджунов приезд был сродни взрыву бомбы: городской пижон с кожаным дорогим портфелем, в новых ботинках и драповом пальто, с белыми рубашками и хорошими костюмами — и учитель.       Он был здесь словно знаменитость.       Каждому хотелось с ним поговорить, пожать руку — ренджуновы маленькие изящные ладони не знали тяжёлого физического труда, и единственное, чем он был вынужден заниматься время от времени — это ручная стирка. Ни возделывание земли, ни покос травы, ни уход за домашними животными — он не умел и не хотел уметь делать ничего из этого, зато обходительно разговаривал, знал тысячу разных сложных вещей, был безукоризненно вежлив и очаровательно улыбался.       Пожалуй, именно последний факт и сыграл роковую роль: женщины были от Ренджуна в восторге, что не скажешь об их мужьях. Хорошо хоть, пока никто не воспринимал его как реальную угрозу семейному благополучию, и не попытался отстоять своё кулаками.       Задумавшись о сегодняшнем сне, Ренджун не сразу понял, что его так встревожило по дороге: взгляды на нём были другими. В чем дело оставалось абсолютно не понятным, однако соваться расспросами к Куну он не решился. Во-первых, это было бы невежливо, бегать по мельчайшей проблеме к занятому коллеге. Во-вторых, тот тоже глядел странно, и Ренджун чувствовал эти десятки взглядов, уткнувшиеся в его затылок, подобно острым иголкам, пока возвращался домой.       А там его ждал ещё один неприятный сюрприз, сразу объяснивший изменившееся поведение деревенских.       Огромный знак, написанный на двери чем-то тёмно-красным. Это было полукружье, похожее на месяц, со вписанным в него кустистым восьмиконечным символом, напоминающим букву «Ж».       Ренджун почувствовал себя дурно. Он часто заморгал, стараясь подавить накатившую мерзкую тошноту, и медленно, словно боясь, будто символ может напасть на него, подошёл ближе.       «Боже, Боже, Боже», — стучало у него в голове. — «Это что, кровь?»       Он не решился проверить — закрыв глаза, прошмыгнул внутрь дома, где в большой бочке стояла вода, чтобы зачерпнуть ковшом и вернуться к двери.       «За что мне это?» — подумал Ренджун, на мгновение вглядевшись в пугающие символы. От страха сердце колотилось где-то в глотке, и он плеснул на дерево водой, достал платок и принялся оттирать рисунок. Воду пришлось принести ещё пару раз, пока всё не было окончательно стёрто. Только тогда Ренджун смог закрыть дверь, осесть на стул около окна. Руки тряслись. До сих пор было так жутко, что сердце никак не затихало, и, казалось, готовилось в любой момент выпрыгнуть, чтобы унестись подальше — раз уж сам Ренджун не мог сделать этого.       «Может, ну его? Сяду в поезд да уеду в город», — подумал малодушно он.       Это была всего лишь мысль: Ренджун понимал, что никогда не смог бы поступить так, ведь это означало то, что он не справился, отступился, и теперь, покинув рабочее место обрекает себя на загубленную академическую карьеру и впустую потраченное за учёбой время.       Хотелось расплакаться. Так Ренджун и сделал — тихонько, задушено всхлипнул, зажав рукой рот. Он совсем не привык показывать своих чувств, ощущать себя одиноким, оставленным, слабым и жалким. Он залез на печь, забился в угол и просидел там полночи, вслушиваясь в звуки за окном. Кто-то выл, скребся и ворчал. Слышались лёгкие, нечеловеческие шаги. Где-то залаяла, заходясь, собака, вскрикнула ночная птица, а потом всё стихло.       Когда рассвет пробился через голубые шторы, нежно коснулся первыми лучами лица, Ренджун открыл покрасневшие глаза. Он всё-таки заснул — уставшее и измученное за ночь сознание оставило его на жалкий час или два.       Спустившись вниз, Ренджун тревожно прислушался к происходящему за окном. Было тихо и спокойно, будто происходившее пару часами ранее оказалось лишь кошмаром, а теперь развеялось без следа.       Выпив холодной воды из чайника, он переоделся и, чтобы отвлечься, занялся приготовлением еды на день, рассудив, что стоит сделать это, пока есть силы.       Занятия в школе никто не отменял, поэтому в нужное время Ренджун вышел из дома, прихватив с собой чемоданчик, да так и застыл перед дверью.       Символ снова был там, и только разводы на влажном дереве свидетельствовали о том, что Ренджуну не почудилось, и вчера он и правда стёр такой же.       Ледяная волна окатила его с головы до ног, но Ренджун подавил её силой воли. За ночь он успел о многом подумать. В том числе и о том, что должен сжать зубы и терпеть — пока деревенские не применяли к нему физической силы и не угрожали расправой, пусть рисуют и заглядывают в окна. Ренджун с этим справится, а потом уедет отсюда, забыв обо всём, как о страшном сне.       «Хотят рисунки свои оставлять — пускай», — со злостью подумал он. — «Хотя бы не испражняются на крыльцо да иголки не втыкают в дверные ручки, и то ладно».       Однако с этого дня и так осторожный Ренджун решил стать ещё более внимательным. Он достал привезенный на память отцовский кортик и закрепил его сбоку, под пиджаком, чтобы быть готовым в любой момент им воспользоваться. Если кто-то попытается напасть, он уж позаботится о том, чтобы дать достойный отпор.       В школе было тревожно и пусто, и детей не наблюдалось.       — Где все? — спросил Ренджун после того, как привычно пожелал доброго утра, но никто ему не ответил.       Только Кун встал, для того, чтобы отвести в сторону:       — Волки, — коротко сказал он. Глаза его были тёмными от затаенного страха. — Они были в деревне вчера. Задрали несколько коров, задушили почти всех собак. А ещё, — он судорожно сглотнул, — загрызли человека. Он вышел с ружьём, и на него напали сразу трое. Шансов не было.       Ренджун охнул от ужаса. Его ноги задеревенели, а сердце сорвалось на галоп.       «Волки!», — это было чем-то таким далёким и диким, он никогда не думал, что его жизнь может быть в опасности из-за лесных кровожадных чудовищ, которые вышли на собственный суд Линча.       — Ты, это, — Кун потрепал его по плечу, — запирай на ночь дверь. И не открывай никому, хорошо? Тут неспокойно бывает.       Ренджун машинально кивнул. Слова были с каким-то странным подтекстом, который его воспалённый недосыпом и страхом мозг не мог осмыслить — и Ренджун спросил:       — Так что… Сегодня занятий не будет? — просто потому, что надо было что-то сказать.       Кун покачал головой:       — Не будет, — он долго посмотрел на Ренджуна и добавил: — Иди домой лучше.

***

      На ночь Ренджун подпер дверь стулом, а ещё поставил на окно деревянную доску: вдруг, волки решат залезть внутрь через стекло? Было тревожно. На улице не слышалось ни одного подозрительного звука, и Ренджун, поужинав и натопив печь заранее принесенными дровами, забрался наверх. Напряжённая голова болела. Рассудив, что от сна точно не сделается хуже, Ренджун устроился на подушке, в руке сжимая отцовский кортик. Сон навалился на него душным одеялом, утягивая в свои объятия.       Что-то было не так. Ренджун блуждал в потёмках, никак не натыкаясь на знакомые места: не было видно ни оврага с цветами, ни бархатно-зеленых кустов, ни привычного ковра мха.       Как страстно желал он сейчас утешения!.. Жизнь обходилась с ним жестоко, подстраивая препятствия и испытания одно за другим. Ренджуну было просто необходимо услышать ещё раз, что он нужен. Ощутить тепло чужого тела, приносящее успокоение от близости с кем-то незнакомым, но почему-то родным.       И, вот — о, чудо! — перед ним возникли знакомые места. Ступив босыми ногами на влажный мох, Ренджун прислушался.       Кто-то ходил там, внизу оврага.       «Может, это он?» — в отчаянии подумал Ренджун. Он сам не понимал, кого искал так взволнованно, только знал, что это кто-то крайне важный и драгоценный его сердцу. Соскальзывая и осторожно переставляя ноги, Ренджун спустился вниз. Тумана не было, и луна не давала своего серебристого света.       — Ты здесь? — позвал он.       Из темноты не было слышно ни звука. Тишина эта была неправильной, тревожной — никакого блаженного умиротворения, как это было раньше. Ренджун напряжённо застыл, вглядевшись в сумрак. Кто-то двигался в темноте: кто-то другой, злой и опасный — Ренджун понял это слишком поздно.       Луна вышла из-за облаков, озаряя овраг. В метрах пяти от Ренджуна стоял, принюхиваясь, большой волк.       Вскрикнув, Ренджун попятился — его сердце оглушительно забилось в горле, язык присох к нёбу — он поскользнулся на мхе, упал, раскроив руку об острый камень. Зверь развернулся, оскалил пасть, и медленно пошёл на него.       В голове стоял звон. Ренджун смотрел во враждебные волчьи глаза, не в силах оторваться — сама смерть глядела на него из этих глаз, её леденящее дыхание слышалось всё ближе. Волк весь напружинился, прыгнул — как вдруг нечто большое сбило его, и звериные зубы сомкнулись на одной из длинных и гибких конечностей существа.       Это был тот самый огромный паук: его рябая шерстка переливалась серебром в свете луны. Он вцепился хелицерами куда-то в волчью шею, и зверь забился, заскулил в предсмертной судороге — и обмяк. Его зубы разжались, выпуская раненую конечность соперника.       Паук развернулся и поглядел на Ренджуна. Его глаза блестели обсидианом, а с хелицер стекала кровь — её густой железный запах донёсся до застывшего Ренджуна, и тот словно очнулся: подскочил, срываясь на бег, спотыкаясь и продолжая бежать, бежать, бежать.       Остановился он только тогда, когда взлетел на крыльцо своего дома, уставился на распахнутую дверь и выстуженную комнату. Рубашка была порвана и в грязи, на ногах налипли хвойные иголки, с рукава капало.       Зайдя внутрь, Ренджун затворил дверь и зажёг свет, а потом стянул одежду. Через всё предплечье левой руки тянулась уродливая рана, и при взгляде на неё он ощутил, как запоздалая боль охватила изувеченную конечность. Простонав, Ренджун взял ковш, омыл водой руку. Кровь не останавливалась. Похоже, надо было зашивать: кожа свисала лохмотьями, и он почувствовал, как тошнота накатывает при виде ничем не прикрытых жил. Ухватившись за край стола, Ренджун постарался дышать медленнее.       «Похоже, я успел потерять немало крови», — подумал он.       Голова кружилась, и неестественная слабость накатывала волнами, становившимися всё сильнее и продолжительнее. Неловко стянув с крюка над умывальником полотенце, он осторожно обернул руку, отозвавшуюся болью — застонал и зажмурился, приказывая себе не терять сознание, как вдруг входная дверь распахнулась.       На пороге стоял мужчина — тот самый, которого Ренджун видел на дороге в самом начале своей учительской карьеры.       «Мизгирь», — вспомнил он.       Неловко взяв во стола рубашку, Ренджун прикрыл наготу. Мужчина оглядел его, останавливаясь взглядом на окровавленной конечности, молча закрыл дверь и мягко подтолкнул его к кровати.       — Надо остановить кровь, — слабо проговорил Ренджун.       Ему становилось всё хуже, и он просто надеялся, что то, что Кун когда-то говорил про таинственного знахаря, было правдой, и тот пришёл для того, чтобы помочь. Мизгирь кивнул, осторожно открывая рану, и глаза его потемнели.       — Всё плохо? Надо зашивать? — едва разлепляя губы прошептал Ренджун, но ему ничего не ответили.       Мужчина принялся доставать из мешка какие-то банки, жестяную коробку и маленькую миску. Он действовал быстро и умело, и это успокоило Ренджуна: похоже, Мизгирь и правда был лекарем.       Плеснув на рану чем-то щипучим, он вдел в иглу тонкую полупрозрачную нить, опустил их в плошку с чем-то травянистым и жгуче пахнущим, а потом двумя пальцами соединил края раны. Ренджун уставился на свою руку, судорожно сглотнул. Слёзы двоили изображение в его глазах.       — Прости, — шепнул Мизгирь знакомым голосом, и, не дав Ренджуну ни секунды на осмысление, воткнул иглу.       Слёзы брызнули из глаз, и тот застонал. Рука была словно объята пламенем, он не чувствовал ничего, кроме жуткой, плавящей сознание боли.       Всё закончилось быстро. Мизгирь встал, собрал свои вещи, оставив напоследок пузырёк на столе — он указал на ренджунову руку, изобразив втирающие движения. Белая перевязь мелькнула на запястье лекаря, когда тот вытянул его, чтобы закрыть за собой дверь, и Ренджун, словно наяву, увидел, как волк кидается на него, чтобы в следующее мгновение быть схваченным гигантским пауком, одна из лап которого застревает в оскаленной пасти.       «Мизгирь — это степной паук», — всплыло в памяти. И Ренджун ощутил, как ужас стискивает горло и пробирается внутрь, чтобы поселиться в сердце.       Он, наконец, узнал голос из своих снов.