Мизгирь

      К вечеру у Ренджуна опухла лодыжка. Оказалось, что вдобавок к раскроенной руке он успел подвернуть ногу — то ли когда полз по склону наверх, то ли когда бежал по дороге. Но работу было никак не отменить, даже если ты бледный, как смерть, от кровопотери, и рука перевязана. Кое-как отведя свои уроки — дети проявили неожиданное сочувствие, глядя на учительский жалкий вид, и даже не шумели — Ренджун шёл к дому, как в спину ему прилетело свистящее:       — Мизгирева подстилка, — он обернулся, чтобы увидеть троих мужчин метрах в пяти от него. Мерзкие мурашки сползли по спине вниз, поселились в дрожащих коленках. Ренджун гулко сглотнул, скользя глазами от одного лица к другому.       — Что? — переспросил он, правой рукой нащупывая на боку кортик, спрятанный под полой пиджака.       — Думаешь, никто не видит ничего? Как ночью вы там развлекаетесь, — один из говоривших выступил вперёд. Был это невысокий крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти, одетый в потёртые на коленках брюки и выцветшую рубашку.       — Я не понимаю, о чём вы, — холодно ответил Ренджун, украдкой оглядываясь.       На улице было тихо, как в склепе. Соседи попрятались по домам, и Ренджун вдруг понял, что рассчитывать ему не на кого.       — О чём мы говорим, действительно! — хмыкнул другой. Он был выше приятеля, с мерзкими тонкими усами, спускающимися ниже подбородка и в расстёгнутой на груди рубашке. — Это из-за тебя и твоего дружка волки лютовали.       — Он мне не друг! Я его вообще не знаю, — возразил Ренджун, потихоньку пятясь к дому. Его взгляд выхватил третьего мужчину, что стоял молча, поодаль от двух других. Он был серым от гнева, и Ренджун сразу понял, что именно он — самый опасный. Мужчина глядел, как тот волк перед прыжком, и взгляд этот запустил в голове странный механизм холодного рассудка.       «Убежать я не успею», — подумал Ренджун. — «Надо действовать на опережение».       Выхватив из-за пазухи отцовский кортик, он медленно проговорил:       — Давай, мне терять нечего, — и поглядел в глаза третьего, самого тихого. — Я так просто не дамся. Убью хоть одного.       Ренджун взмахнул ножом, с ошалелыми глазами бесстрашно уставился на них:       — Давай! — крикнул он. — Давай, подходи!       Ошарашенные таким отпором, нападающие отступили.       — Мы это так не оставим, парень, — плюнул вслед ему низкий.       Они скрылись за поворотом, и Ренджун развернулся, продолжил ковылять к дому. Только когда за его спиной закрылась дверь, он осел на пол, в дрожащей руке всё ещё сжимая нож и разрыдался.       Вечер выдался неспокойным. От тревоги потеряв аппетит, Ренджун снова схватился за нож, когда раздался стук в дверь. Он осторожно подошёл ближе:       — Кто там? Я вооружен, — его голос был ровным, хотя внутри всё сжималось от ужаса.       — Я принёс мазь для твоей ноги.       «Конечно, это он! Кто ещё мог прийти сюда», — с горечью подумал Ренджун.       Он словно мог видеть высокую фигуру, одетую в тёмное, окутанную пряными ароматами трав.       — Уходи, — сказал Ренджун. — Мне ничего от тебя не надо.       За дверью послышался тихий вздох, и сердце пропустило удар.       — Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал поздний гость. — Не отталкивай меня, прошу, — в его голосе была мольба, острая, отчаянная, резанувшая бритвой в груди. Ренджун зажмурился так крепко, как только мог, словно одним лишь своим желанием был способен взять — и утихомирить разбушевавшееся сердце.       — Они чуть не убили меня сегодня, — проговорил он, продираясь сквозь спазм в горле. — И они вернутся, чтобы закончить начатое. И всё это из-за тебя, — он сорвался на жалкий, надорванный крик.       Вся горечь и страх, невыплаканные слёзы накатили в одно мгновение, и Ренджун никак не мог остановиться, продолжая беспомощно рыдать.       Больше он не станет оставаться здесь, терпеть это мучение!..       Всю ночь Ренджун потратил на то, чтобы собрать вещи — их было не так много, всё же, он ещё не успел обрасти бытом и обжиться здесь. И только затеплился рассвет, никому ничего не сказав, вышел из дома, покатив за собой чемодан, и направился по дороге на станцию.

***

      Дойти он не успел. Спустя пару часов пути его нагнала телега, запряжённая двумя лошадьми. Те были взмыленными и тяжело дышали — животным явно не давали продыху, гнав во весь опор. В телеге находилось пятеро хмурых мужчин.       — Возвращайся назад, — сурово сказал один из них, сидевший за вожжами.       Другой сошёл вниз, перехватил чужой чемодан и передал его наверх.       Не то, чтобы было похоже, что Ренджуну предоставлялся выбор, но он всё равно попытался осторожно возразить:       — Я хотел съездить в город. Что случилось такого, что я должен срочно вернуться?       — Ты не знаешь? — мужчина поглядел в ответ долго, тяжело, и Ренджун покачал головой. — Трое наших пропали. Говорят, это дело рук Мизгиря.       — А я тут при чём? — ледяная дрожь стукнулась в коленки, взбежала по ослабшим ногам в грудь и легла там, свернувшись змеёй.       — Все знают, ты нареченный его, — мужчина забрался на телегу. — Садись. Поедем с Мизгирем потолкуем.       Суровое, холодное ожидание плескалось в его глазах, и Ренджуну не оставалось ничего иного, кроме как последовать за незнакомцем.       Плохие были представления у деревенских о том, как надо вести переговоры — так подумал Ренджун, когда его выгрузили из телеги на чужой двор. Всё здесь было странно знакомым: и маленький овраг с цветами, и море зелёного мха. Только вот то, что находилось за кустами по ту сторону оврага Ренджун увидел впервые. Это был небольшой деревянный дом — ладный, крытый обожжённой на солнце глиняной черепицей, с небольшим крыльцом. Рядом стоял хлев, слева от него располагался огород. Участок был самым обычным, если не считать высокого обожженного дочерна частокола, окружавшего все постройки, разглядеть которые можно было только сквозь узкие щели в нём. У Ренджуна было достаточно времени, чтобы изучить всё внутри, ведь он был к этому самому частоколу привязан боком, по рукам и ногам скованный джутовой грубой веревкой.       — Несколько непродуманный план, — нервно заметил он, когда провожатые начали свои приготовления к общению со знахарем с того, что стянули запястья пленника. Левая рука отозвалась острой болью, и Ренджун сморщился, прикусил губу.       — Что-то бормочет непонятное, — пожал плечами мужчина. Он хмыкнул, сдавил чужую раненую руку сильнее, и Ренджун почувствовал, как от хватки зубов на губе рот наполняется кровью.       — Эй, вы же не серьёзно? Вы собираетесь меня тут так просто оставить?       Окрик остался без ответа. Свалив рядом его дорожный чемодан, деревенские загрузились в телегу.       — Передай Мизгирю, что мы ещё хорошо с тобой обошлись, — напутствовал напоследок один из них. — Пусть не чудит, возвращает мужиков.       Мизгирь не чудил. Он вообще не появлялся, и дома, похоже, отсутствовал. Ренджун сорвал голос, крича, но никто не пришёл. Ноги затекли от стояния, и веревки растерли кожу до красноты: первые часы Ренджун пытался освободиться, но удалось только слегка ослабить их хватку. Болела голова, горло стиснуло спазмом, и рана на руке, похоже, снова открылась — сквозь ткань рубашки проступила кровь.       Начинало вечереть. Весь день простояв под палящим солнцем без капли воды во рту, Ренджун даже обрадовался, когда о его лоб стукнулись первые капли. Он облизнул сухие губы, поймал ещё несколько, запрокинув голову.       Кажется, надвигалась гроза: вдали прогремело, а дождь усилился. Он разрезал своими косыми струями воздух, словно пулями, и ощущалось это так же — Ренджун зажмурился, чувствуя, как его колотит. Одежда промокла насквозь за пару минут, и теперь он замерзал.       «Вот так я и умру», — равнодушно и отстраненно мелькнуло в голове. — «И для чего всё это было?..»       Сколько времени прошло с того момента, как начался дождь, Ренджун не знал. Он провалился в глухую яму бессознательного, и не почувствовал, как кто-то отвязал его и внёс в дом, окружённый частоколом.

***

      Было жарко. Жарко, и вместе с тем ужасающе холодно — Ренджун застонал, беспомощно выдернутый из тёплого кокона. Сил шевелиться у него не было, но очень хотелось пить, и он прошептал на грани слышимости:       — Воды.       В губы тут же ткнулась наполненная плошка, и Ренджун припал к ней, жадно глотая. Он выпил всё, но продолжал ловить ртом воду, и у него отняли плошку, чтобы наполнить ещё, ещё, и ещё раз.       В голове ходили странные образы. Ренджуну чудились голоса, два женских и мужской. Они о чем-то спорили: кажется, одна из женщин была недовольна, а мужчина оправдывался. Ренджун хотел прислушаться к их разговору, но лихорадочный рассудок никак не хотел ему подчиняться, то погружаясь в дремоту, то выныривая из неё.       Он помнил, что его поили чем-то горьким и травяным, обтирали влажной, прохладной тряпочкой. А ещё рядом ложился кто-то большой и родной. Он осторожно обнимал, прислонял ренджунову голову к своей груди, ласково гладил по слипшимся волосам и тихонько, нараспев, что-то читал.       Это время, казалось, растянулось на бесконечность, и потому Ренджун так удивился, когда одним утром открыл глаза и увидел бревенчатый потолок. Поглядев на него пару мгновений, он подтянулся, сел на кровати. Поколебавшись, отодвинул тонкую занавеску, закрывавшую его ложе и выглянул наружу.       Комната выглядела незнакомой. Посреди просторного помещения находилась большая выбеленная печь, рядом с ней — полки с посудой, у окна располагались стол и лавки. Все стены были увешаны пучками каких-то засушенных трав и связками фруктов — их терпкий и пряный запах витал в воздухе, и Ренджун потянул носом, ощутив зверский голод.       — Очнулся? — откуда-то из-за печи бесшумно выскользнул Мизгирь. Он был одет совсем легко, в тонкие штаны и рубашку с закатанными рукавами, открывающими вид на увитые венами предплечья.       Ренджун неловко спустил ноги на пол, со стыдом вдруг обнаруживая, что под одеялом находится совсем без одежды.       Знахарь его заминку трактовал иначе. Бросив горячую ладонь на спину, он поддержал Ренджуна.       — Пить? В уборную? — спросил Мизгирь.       — Где моя одежда? — хрипло пробормотал Ренджун. Смущение окатило его целиком, и он не удержался от вопроса: — Почему я в таком виде? Что случилось?       Мизгирь посмотрел на него.       — Они привели тебя ко мне, привязали к забору. Ты застудился и заболел, и вот… — он развёл руками, неловко отвёл в сторону взгляд. Лёгкий румянец вспыхнул на чужих скулах — Ренджун поглядел на собеседника во все глаза.       «Он… красивый», — подумалось невпопад. Разворот его плеч, стройная жилистая фигура, устремленная вверх, ловкость и какая-то дикая грация в движениях; глубокий задумчивый взгляд, смотрящий будто насквозь и видящий больше, чем дано другим — от Мизгиря веяло спокойной, древней силой, и от этого перехватывало дыхание.       — Я принесу одежду, — знахарь скрылся за печкой, чтобы вынести аккуратно сложенные вещи и оставить их подле Ренджуна на кровати.       Слабость гуляла во всём теле, и конечности ощущались, словно отлитые из свинца. Кое-как справившись с нижним бельем и рубашкой, Ренджун ощутил себя таким уставшим, будто разгрузил вагон с углем. Голова начала кружиться, и когда он встал, чтобы надеть штаны, не удержался и рухнул на пол. Мизгирь тут же оказался рядом, поднял его и усадил на кровать. Молча он принялся натягивать на Ренджуна штаны. Чужие пальцы невзначай пробежались по коже бедра, вызвав внутри странное, волнительное томление — это был крохотный огонёк настоящего чувства, но Ренджун так удивился ему, что забормотал:       — Не надо, пожалуйста… Ох, как же неловко! Не надо, я сам, — Мизгирь вскинул на него свой взгляд — чёрный, жгущийся такой бесконечной любовью и нежностью, что Ренджун застыл с открытым ртом.       — Всё в порядке, — сказал знахарь. — Всё хорошо.       Он сидел перед Ренджуном на коленях, словно у алтаря, и глядел преданно, взволнованно. Ладони его всё ещё покоились на чужих бёдрах, и мучительно приятное тепло расходилось от них по коже.       — Ты хочешь есть? — спросил знахарь, и Ренджун, не в силах отвести взгляда от чужих губ, завороженно кивнул, и тот вдруг улыбнулся ему — солнечно, кротко и ласково. — Посиди здесь, — сказал Мизгирь, поднимаясь. — Ты слишком слаб, я сам принесу.       Он опять скрылся за печью, и появился, держа в руках ложку, миску с аппетитно пахнущим супом и ломоть чёрного хлеба — Ренджун вдохнул глубоко запахи еды, трав и тепла, и рот его наполнился слюной. Нетерпеливо взяв протянутую ложку, он зачерпнул — руки дрожали от слабости, половина её содержимого успела расплескаться, пока достигла рта. От голода и стыда за собственное бессильное тело хотелось расплакаться, и Ренджун закусил губу, сдерживая слёзы. Знахарь мягко вынул ложку из пальцев, чтобы зачерпнуть суп и поднести к его рту.       — Всё хорошо, — повторил он, заглядывая в ренджуновы глаза. — Я делал это всю прошлую неделю, когда ты был во внешнем мире.       От удивления Ренджун так растерялся, что позволил кормить себя. Проглотив одну порцию, потом другую, он спросил:       — Внешний мир?       Мизгирь кивнул:       — Мир за пределами видимого обычным глазом. Там, где живут все духи.       — Духи… Это их я слышал? Двух женщин, — отозвался Ренджун.       — Ты слышал? — переспросил знахарь. — Значит, началось, — он улыбнулся, глядя на растерянного Ренджуна и погладил его по волосам, словно ребёнка. — Не бойся.       — Что началось? — хрипло пробормотал он.       — Нити, оплетающие твой взор, спадают, — туманно ответил Мизгирь, и Ренджун почувствовал, как холодок неприятия пробежался по спине.       Нет, это не могло быть правдой!..       Всю свою сознательную жизнь он был скептиком. Это Донхёк одно время увлекался спиритическими сеансами, и даже к медиуму его за компанию таскал, но ничего путного не вышло. Ренджун остался этим походом совершенно не впечатленным, да и друг пару месяцев спустя ко всем околоаккультным штучкам поостыл.       А теперь Ренджун слушал, и не верить не мог.       Скормив ему всё содержимое миски, знахарь встал, но Ренджун перехватил чужую руку:       — Подождите!.. Пожалуйста, мне надо в город!       — Ты, — для убедительности он перехватил ренджунову руку, и мягко сжал её в горячих пальцах. — Ты, а не вы. У нас тут всё по-простому.       — Ради Бога, Мизгирь, позвольте мне уйти, — взмолился Ренджун.       Он так устал бояться, что готов был бросить всё на свете и убежать. Странные сны, волки, гигантский паук, злые деревенские — всё переплелось в огромный, страшный клубок, и в самом центре был сам Ренджун, сдавленный со всех сторон, обессиленный, оставленный, не имеющий ни единого человека, кто мог бы помочь ему.       Уехать было лучшим решением. Плевать на академическую карьеру, Ренджуну просто хотелось быть живым!..       — Джено, — глухо сказал знахарь. Его пальцы разжались, и рука безвольно повисла вдоль тела. — Меня зовут Джено, — под отчаянным взглядом Ренджуна он забрал посуду и медленно прошёл к печи. — Ты можешь уйти в любой момент, как пожелаешь. Но я прошу, дождись, хотя бы, пока сможешь ходить, и я отвезу тебя на станцию.       Горячо поблагодарив его, Ренджун позволил себе выдохнуть и откинуться на подушки. Он никак не мог понять, почему радость от предстоящего ухода мешается пополам со странной горечью, режущей в груди.