Мизгирь

      — Женьшень, золотой корень, пион, — пробормотал женский голос. — И это всё? Джено, ты что, не хочешь, чтобы Куколка выздоровел?       — Не дави на него, — возразил ему другой, тоже женский. — Он и так старался, как мог.       Послышался звон стекла, быстрые шаги и шуршание одежды. Ренджун, выдернутый из сна так бесцеремонно, открыл глаза. Перед ним был всё тот же бревенчатый потолок, и глядя на него долгие мгновения, он пытался сообразить, где находится и что вокруг происходит.       — Ладно, — смягчилась первая женщина. — Как он себя чувствует?       — Очнулся вчера. Немного поел, — отозвался Джено. — Он ещё совсем слабый, целую неделю в горячке пролежал.       «Неужели они говорят обо мне?» — сообразил Ренджун. Он попытался сесть на кровати, но до конца не очнувшееся ото сна тело плохо слушалось.       — Как будто я не знаю! — фыркнула собеседница. — Куколка совсем плох был. Ещё и рана на руке, лодыжка опухшая.       «Куколка?!» — Ренджун почувствовал, как от унижения загорелись щеки, и это неожиданно придало ему решительности и сил. Свесив ноги с кровати, он отдернул занавеску.       Похоже, говорившие были за печью, там, где находилась зона отведенная под кухню. Встав на нетвердых ногах, Ренджун направился туда.       — Ты плохо следил за ним. Он пострадал из-за тебя, и тебе теперь это расхлёбывать, — жёстко припечатала женщина.       — Я знаю, мама, — похоронным, глухим голосом ответил Джено. — Прости.       — У него прощения просить будешь, — Ренджун, наконец, добрался до кухни. В его голове был целый ураган чувств, и преобладала в нём поруганная справедливость.       Мизгирь спас его в лесу от волка. Потом зашил рану. Уже на этом моменте Ренджун мог быть мертв, истек бы кровью да и дело с концом — мысль об этом противным холодком пробежалась по позвоночнику. Знахарь выходил его от лихорадки. А теперь его несправедливо обвиняли в том, что он контролировать был не в силах?       — Я сам был виноват во всём, что со мной произошло, — Ренджун, на последнем издыхании добравшись до кухни, выглянул из-за печи. Такая короткая прогулка заставила его взмокнуть — он осел у побеленной стены, стараясь подавить учащенное сердцебиение.       Мизгирь бросился к нему, осторожно обхватил за плечи и помог встать, чтобы добраться до стула. Тогда Ренджун смог, наконец, оглядеться. На него смотрели две молодые девушки, с виду ровесницы: одна из них, темноволосая и черноглазая, держала в руках склянку с чем-то прозрачным внутри. Она смерила Ренджуна насмешливым, обеспокоенным взглядом:       — Смотрите-ка, кто пришёл, — и Ренджун узнал в ней ту, что строгим голосом отчитывала Джено.       — Айрин, не пугай мальчика, — другая девушка — с завязанными на затылке в пучок волосами и мягкой улыбкой — подошла ближе, присела на корточки и заглянула Ренджуну в лицо. — Меня зовут Сыльги, — сказала она. — А ты Ренджун, верно? Джено нам все уши про тебя прожужжал.       Ренджун попытался встать: воспитание не позволяло нагло сидеть во время знакомства с дамой, но Джено положил тяжёлую, горячую ладонь на плечо.       — Мама, — сказал он, — не дразни его, — и Сыльги легко рассмеялась, поглядела на Ренджуна, словно на ребенка.       — Моё имя ты уже слышал, — отозвалась Айрин. Она наблюдала за всей этой картинкой с крохотной улыбкой, теплившейся в уголке рта. — Как ты себя чувствуешь?       Ренджун чувствовал себя неловко, почти голым выбежав для разборок на кухню — по крайней мере, так оно ощущалось, когда на нем не было ничего, кроме ночной рубашки ниже колена. Но женщина спрашивала явно не об этом, и потому он пробормотал «хорошо».       Айрин отставила в сторону склянку.       — Температура? — она смотрела на Ренджуна, но вопрос адресовала явно не ему, и тогда Джено вдруг опустился рядом на колени, чтобы прижаться губами к чужому лбу, заставляя Ренджуна зажмуриться. Его сердце остановилось на мгновение, чтобы забиться вновь с удвоенной силой.       — Нормальная, — сказал знахарь мгновение спустя, и Айрин фыркнула:       — Какие нежности, ты погляди.       Сыльги казалась абсолютно не впечталенной:       — Что с них взять, — она пожала плечами, — молодо-зелено. Вспомни нас, когда мы только встретились, — девушки обменялись приязненными взглядами.       — Вот не надо здесь, хорошо? — Джено сморщился, когда Сыльги, вернувшаяся к Айрин, обняла ту за талию и ткнулась губами куда-то в шею.       — Солодка и смола кедра, — сказала Айрин. — И не забудь, что рану надо держать в сухости и чистоте. Позаботься о том, чтобы обеспечить Куколку ванной, — она отступила в тень вместе с Сыльги, умиротворенно закрывшей глаза. — И не переусердствуй с местью, — она взмахнула рукой, позволяя себе обнять девушку.       Ренджун моргнул — и обе они вдруг исчезли.       «О, Господи», — волоски на теле встали от ужаса.       Это были духи. Те самые, которых он слышал там, в забытьи — а теперь они вот так просто разговаривали с ним, и Мизгирь вел себя так, будто ничего особенного не происходило — принялся подкладывать дрова в печь, на которой закипал чайник.       Ренджун уставился на него, пытаясь переварить увиденное и услышанное, но вопросов у него было больше, чем ответов, и потому он спросил:       — Это была твоя мама?       Джено кивнул, и взгляд его сделался виноватым:       — Прости. Я говорил ей, чтобы она не называла тебя так, но мама Айрин сама была из города, и ты напомнил ей одного важного для неё человека из прошлого.       — Но почему…       — Куколка? — знахарь снял с полки тарелки, и поднял крышку сковородки, чтобы достать яичницу. — Он тоже был красивым, но хрупким, и умер, не дожив до тридцати.       Ренджун тоже был близок к смерти последние недели, и вдруг подумал сейчас, что остался жив только благодаря Мизгирю.       «Джено» — исправил он себя мысленно. — «Благодаря Джено. Это местные зовут его Мизгирем».       Воспоминание о деревенских вдруг навело его на мысль:       — Месть? Твоя мама говорила, чтобы ты не переусердствовал. Неужели с теми тремя что-то случилось?       — Они дома, — отрезал Джено.       Он сунул Ренджуну в руку вилку и принялся за еду. Было не похоже, что он настроен на дальнейшее обсуждение этой темы, но Ренджун не мог так просто оставить этот разговор.       — Что с ними стало? — спросил, упрямо откладывая столовый прибор в сторону.       Он выглядел решительным — по крайней мере, надеялся, что таким выглядит. Ренджуну нужны были эти ответы, и даже если где-то в глубине души он боялся реакции Джено на своё упорство, никак не мог отступиться.       — Они дома, — повторил знахарь.       — И? — Ренджун знал, что на этом ничего не закончено.       — И немного изменились, — выдохнул Джено. — Я просто убедился, что они теперь не навредят никому.       — И для этого ты навредил им?       Ренджун не чувствовал торжества справедливости, или чего он вообще должен был чувствовать. Метаясь между сердцем, которое хотело доверять Джено и здравым рассудком, твердящим о том, что этот человек опасен, Ренджун должен был знать наверняка, чью сторону принять.       Похоже, что-то подобное отразилось в его лице — Джено обхватил его руку, сжавшуюся в кулак:       — Я ничего не сделал им дурного. Просто вернул к истокам, — его глаза были серьезными и честными, и Ренджун прошептал эхом:       — К истокам?..       — Они словно дети теперь. Они никому не навредят.       Пожалуй, это было жестоко и действенно. Но Мизгирь не запугивал их, не лишал конечностей и тем более не убивал, и Ренджун почувствовал, как напряжение отпускает его сердце. Те люди были злыми. И хотя не Джено здесь поставлен вершить чужие судьбы — он сделал им меньше, чем мог.       Меньше, чем хотел.       Это Ренджун понял ярко и отчётливо — чужие глаза были без капли сожалений или сомнений в своем поступке. В его воле было убить их, подвергнуть страшным мучениям, но он не стал делать этого. И Ренджун, осознав вдруг, какой силой обладает человек, сидящий с ним за одним столом ясно понял: Джено не станет причинять боль тем, кто этого не заслуживает.

***

      Стояла аномальная жара. С утра ещё было ничего, терпимо — Ренджун, проснувшись в восемь, обнаружил себя скинувшим лёгкое покрывало, которым был укрыт ночью. К обеду стало теплее. Ренджун, обливаясь потом, наблюдал за работающим в саду знахарем, пока его устроили на траве под старой раскидистой яблоней, где тень была густой и прохладной. Джено, раздевшись по пояс, подвязывал кусты и обрезал лишние ветки. Его бронзовый торс, влажно блестящий на солнце, заставлял Ренджуна то и дело забывать о том, что он читает книгу — он засматривался, и зависть в нем мешалась пополам с неясной природы желанием.       Ренджун, дитя города, никогда раньше не видел, чтобы кто-то был вот так близок с природой. У него не было дачи, а в парке люди ходили полностью одетыми. В бассейн Ренджун не ходил. И потому видеть сейчас чужую полуобнажённую фигуру было волнительно и мучительно одновременно.       Джено, заметив его рассеянный взгляд, мягко улыбнулся. Он поднес Ренджуну ковш с водой, чтобы попить.       — Жарко, — просто сказал Мизгирь. — Ты весь промок, наверное? Надо затопить баню, вымыть тебя хорошенько.       Худшим, что Ренджун мог вообразить сейчас, было раздеваться перед Джено — тот выглядел, словно греческий бог, и он чувствовал себя несуразным рядом с ним.       — Нет-нет, не надо, — его кривая улыбка была настолько плоха, что знахарь удивлённо вздёрнул бровь.       — Не надо? — переспросил он. — Разве ты не хочешь быстрее выздороветь?       — Я не очень хорошо переношу баню, — предпринял последнюю попытку оправдаться Ренджун.       — Я просто нагрею воды, не буду давать много пара, — уверил его Джено. — Тебе надо держать рану чистой.       Это крыть Ренджуну было нечем, и он уныло кивнул.       Последние надежды на то, что Мизгирь забудет о своих планах, рухнули, когда тот споро закончил с обрезкой деревьев и скрылся за домом, где находился крохотный сруб бани. Похоже, ей пользовалось не так много людей, и потому необходимости в том, чтобы делать помещение большим не было.       Ренджун, наконец потерявший отвлекающий его объект, смог погрузиться в чтение, и потому вздрогнул, когда Джено опустился рядом.       — Пойдем, — сказал тот, опуская руку ему на плечи. — Всё готово.       И ренджуново сердце оборвалось. Он побледнел и кивнул, закусив губу, медленно отложил в сторону книгу.       Как знахарь и обещал, в бане было тепло, но не жарко. Ренджун потоптался в предбаннике, теребя в руках край рубашки. Раздеваться бы всё равно пришлось, но он пытался оттянуть этот момент так сильно, как только мог. Вначале он долго шёл, потом посидел на лавке, стянул ботинки и провёл ещё минут пять, просто разглядывая свои ноги. Но Джено обладал, похоже, титаническим терпением: он не ругался, не торопил, только смотрел внимательно, так, словно в любой момент был готов броситься на помощь — и от этого Ренджуну становилось в тысячу раз хуже. Стянув, наконец, рубашку, он прижал её к груди.       — Можно… можно я сам помоюсь? — прошептал Ренджун.       Краска залила лицо, в ушах зазвенело — кажется, он стыдился уже самого факта того, что ему было стыдно. Ведь что такого: они оба взрослые мужчины, и кого можно удивить собственным телом? Уж точно не Джено, который уже видел его обнаженным. Да только вот именно перед ним раздеться было хуже, чем перед толпой.       — Сам? — знахарь нахмурился и застыл с расстегнутыми штанами.       Его голос звучал огорчённо, и Ренджун даже поднял взгляд с пола в попытке понять, что же того так расстроило, и следующая фраза всё прояснила:       — Ты мне не доверяешь? — Мизгирь выпрямился и посмотрел на него.       — Я стесняюсь, — на грани слышимости пробормотал Ренджун, вновь утыкаясь лицом в пол. — Пожалуйста, я не могу…       — Хорошо, — знахарь мягко улыбнулся ему. Он застегнул штаны и распахнул дверь. — Я буду тут, если вдруг понадоблюсь, — и Ренджун, ощущая как сумасшедшее облегчение наполняет его душу, кивнул.       Внутри он нашел два больших таза с горячей водой, мочалки из люфы и мыло. Вдоль стены стояли веники, но Ренджун не стал ими пользоваться, а просто окатил себя водой и принялся намыливаться.       Пространства в бане было немного. Если бы тут был ещё Джено, то им пришлось бы находиться совсем близко друг к другу — эта мысль пронзила его острой дрожью. Ренджун вспомнил, как однажды во сне Джено ласкал его. Тело отозвалось слабым теплом внизу живота, и он принялся тереться ещё яростнее.       Чтобы отвлечься, Ренджун решил подумать о Донхёке. Тот наверняка волновался о нём, так, как делал каждый раз, когда Ренджун попадал в неприятности. Зная проницательность друга, Ренджун мог с уверенностью сказать, что его письмо ничуть не убедило в том, что всё в порядке. Скорее, насторожило: так, когда Ренджун мучился от того ужасного предложения декана и не хотел посвящать в унизительную тайну лучшего друга, тот быстро его раскусил, напоил и выведал обо всём. Ренджун был ему за это благодарен. Он так устал носить в себе все те переживания, что открытая и яростная поддержка Донхёка была своевременной и крайне необходимой.       «Мерзкий человек с отвратительными предложениями», — хмыкнул Ренджун, недобро вспоминая декана.       Даже сейчас, зная, к чему приведет его ссылка в деревню, он бы не изменил своего решения.       «А если бы это был Джено?» — шепнуло подсознание почему-то голосом Донхёка. — «Ты бы не стал откусывать ему естество».       Мысль о том, что скрыто под штанами знахаря окончательно вывела из равновесия. Ренджун застонал в отчаянии и даже стукнул себя по голове. Та совершенно отказывалась прекращать думать срамные мысли, яркие картинки маячили перед глазами.       — Всё в порядке? — обеспокоенно поинтересовался Мизгирь с улицы.       — Да, всё замечательно, — крикнул в ответ Ренджун.       Всё было так замечательно, что хотелось тотчас утопиться в тазике.