Мизгирь

      Кто-то звал его из глубины сада.       Ренджун вздрогнул, когда голос зазвучал вновь, чуть громче, и прислушался. Джено был за домом: там, где находился хлев с домашними животными, и обратиться к нему с вопросом слышит ли он то же, было невозможно.       Заложив книгу попавшимся под руку зелёным листом, Ренджун встал. Он не слишком боялся, ведь помнил, что весь участок знахаря был окружён высоким частоколом, и никто не мог проникнуть внутрь. А разговорами напугать его было не так просто, и потому Ренджун прошёл вглубь сада. Там, у густых смородиновых кустов кто-то маячил за забором, и Ренджун, успокоившись, выдохнул, узнав в незваном госте Куна.       — О, Господи! Я так рад, что ты всё ещё здесь, — недавний коллега приник к ограждению, быстро затараторил: — Мизгирь рядом? Он здесь?       — Здравствуй, — Ренджун сморщился от того испуга, что сквозил в чужом голосе.       Прозвище звучало совсем чужеродно: он так привык к тому, что это был Джено — его родной и мягкий Джено, который обходился с ним осторожно и ласково, что этот благоговейный холод, с которым Кун звал знахаря, царапал внутри.       — Он за домом, — сказал Ренджун. — Что-то случилось? Мне позвать его?       Кун замотал головой:       — Нет, нет, конечно, — он выдохнул с облегчением. — Я к тебе пришёл. Поговорить.       Говорить им было не о чем, — вот, что подумал Ренджун. Но раз Кун пришел сюда, и выглядел взволнованным, то наверняка для этого был серьезный повод, и потому он выдохнул: «Хорошо».       — Я умоляю тебя, попроси его вернуть воду в колодцы.       — Воду? — переспросил Ренджун, нахмуриваясь. — Что ты хочешь этим сказать?       Он точно знал, что в том колодце, что находился на их участке была вода: Джено черпал её каждый день для того, чтобы пить самим, поить домашних животных и поливать огород.       — Колодцы пересыхают, — Кун отчаянно ухватился за забор, и его глаза блеснули в узкой щели между брёвнами. — Уже две недели стоит сумасшедшая жара — как раз с того дня, когда ты ушёл. В ту ночь была страшная гроза, а потом — ни дождинки.       — С чего ты взял, что виноват знахарь? — спросил Ренджун.       Он сложил руки на груди, чувствуя, как потихоньку в нём начинает подниматься раздражение. Деревенские ненавидели и боялись Мизгиря, но чтобы вот так, обвинять его в том, что он управляет погодой?! Это было вне понимания Ренджуна. Раньше Кун казался ему адекватным — по крайней мере, в сравнении со склонными к мракобесию деревенскими — а теперь он пришёл для того, чтобы говорить какие-то глупости.       — Как, по-твоему, он может управлять погодой? Водой в колодце? Ты что, перегрелся на солнце? — поинтересовался Ренджун.       — Ты ничего про него не знаешь, — Кун покачал головой, с жалостью глядя на него. — Ничего. Он не обычный человек. Я знаю, о чем говорю, Ренджун, послушай…       — Вот и я знаю тоже, о чём говорю, — возмущённо перебил Ренджун. — На этом наш разговор окончен, — он развернулся и начал пробираться через кусты обратно к выходу из сада.       — Ренджун! — вскрикнул Кун. — Ренджун, пожалуйста!..       «Сумасшествие какое-то», — цыкнул Ренджун, опускаясь на подстилку. — «Управлять погодой!.. Они там коллективно умом тронулись, что ли? Ещё и Куна подослали. Знали же, что если кого я и послушаю, то только его, ведь он единственный не нагнетал атмосферы и честно рассказал, когда я спросил про Мизгиря».       Что-то внутри тревожно потянуло. А ведь действительно: Кун всегда был с ним приветлив и честен, и даже заботливо предупредил, чтобы тот никому не отпирал двери, когда пришли волки.       А потом на Ренджуна напали деревенские.       Он похолодел внутри: картинка начинала складываться в тревожный пазл.       «Как он сказал», — припомнил Ренджун, — «никому не открывай дверь? Но разве волки стали бы стучаться?»       Кун предполагал или знал наверняка, что кто-то сильно рассержен на Ренджуна и обвиняет его в нападении волков. Ещё и тот мизгирев знак на двери… У деревенских были на руках факты, которые они могли понять — и поняли — неправильно.       Но не могли же они теперь на полном серьёзе решить, что Джено станет мстить им, наслав засуху? Да и за что? Тех троих, что угрожали Ренджуну, он «вернул к истокам», а остальные ничего не сделали.       «Они ничего не сделали».       Они все знали, что с ним происходят страшные вещи. Что им заинтересован опасный знахарь, что кто-то ходит к его дому по ночам, чтобы заглядывать в окна, что на его двери нарисовали странный знак, и что он повредил руку и ногу.       И никто не стал помогать.       Никто, ни единый человек не вышел, когда его угрожали убить — на улице было неестественно тихо, всё словно замерло, в ожидании, когда проблемного соседа не станет.       Ренджун сглотнул, вспоминая странные слова Айрин перед уходом:       «Не переусердствуй с местью».       Он тогда подумал, что речь шла о тех троих, кто пытался убить его, но они к тому моменту уже были наказаны. Тогда о чем же говорила его мама?       «Она взмахнула рукой. Указала на окно», — Ренджун схватился за голову, закрыл лицо ладонями.       Это не могло быть правдой. Ведь не было же? Джено не стал бы так поступать из желания отомстить им, не стал бы насылать жару и осушать колодцы, заставлять урожай вянуть и людей мучиться от жажды?       Или стал бы.       Почему-то теперь Ренджун был ни в чём не уверен.       Однако обвинить дорогого сердцу человека вот так открыто и голословно, на основе одних лишь домыслов, он не мог. Ну вот что он должен был сказать ему?       «Джено, ты, случайно, не управляешь погодой? А то я вдруг подумал, что ты можешь отомстить за меня»?       Это звучало просто ужасно, и нанесло бы ему рану — недоверие было худшим, чем Ренджун мог отблагодарить Джено за всё то, что он для него сделал. Но как иначе можно было удостовериться, что это всего лишь плод больной фантазии деревенских, и на погоду в действительности никто не влиял?       Ренджун промучался этой мыслью до вечера, и даже потерял от беспокойства аппетит. Джено, молчаливо наблюдавший за чужим посмурневшим лицом, встревоженно перехватил его руку:       — Ренджун? — мягко позвал он, привлекая к себе. — Что-то случилось?       И Ренджун не выдержал, выдыхая и утыкаясь лицом в чужую грудь:       — Кто-то сказал мне, что в деревне пересохли колодцы, — ласково гладящая по спине рука напряжённо замерла, и сердце Ренджуна оборвалось в груди. — Джено, пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне, что ты ни при чём.       Чужое молчание было слишком красноречивым.       «Он не может соврать мне», — Ренджун отстранился, заглядывая в чужие глаза и словно видя впервые. Нечто опасное, тёмное сквозило в их привычно нежной глубине.       — Они заслужили это, — сказал Джено.       Его челюсть заострилась, а руки сжались на ренджуновом теле, притягивая ближе, но тот вырвался из объятий, неверяще прошептал:       — Разве ты не знаешь, что их огороды завянут? Им нечем поливать растения, нечего пить!..       Он знал. Знал всё это лучше, чем сам Ренджун, и всё равно сделал, потому, что мог и захотел.       — Они молча смотрели бы, если бы их односельчане стали убивать тебя, — глухо проговорил Джено.       Он больше не предпринимал попыток приблизиться к нему, только настороженно, внимательно следил за каждым чужим движением, и от этого цепкого взгляда нехорошие мурашки пробежались по телу.       — Сию же минуту, — Ренджун сглотнул, закрывая на мгновение глаза, — сию минуту отвези меня на станцию.       Он прошёл в угол, где лежал, забытый на две долгие недели, его дорожный чемодан.

***

      Следующий поезд был в три часа ночи.       «Как иронично», — подумал Ренджун, — «я проснулся в поезде в три, чтобы приехать сюда, будто от жуткого крика вскочил, а теперь сижу здесь, в темноте, и мечтаю о том, чтобы всё это оказалось лишь кошмаром».       Джено, с посеревшим, застывшим маской лицом стоял чуть поодаль, пустым взглядом уставившись куда-то в шуршащую бездну леса. Ренджун, зацепившись взглядом за его профиль, подсвеченный слабо единственным работающим фонарем, никак не мог отвести глаз. Казалось, вокруг знахаря клубилась тьма — первородная, густая и дрожащая от нерастраченной силы. Она была притягательной и пугающей, как и весь Джено. И пока он больше пугал, чем притягивал — коленки дрожали и подгибались от накалившейся атмосферы и казалось, что поднеси к воздуху между ними спичку — вспыхнет неоновым пламенем.       Небо начинало затягивать тучами, и мерзкий мелкий дождик влагой раскрасил редкую плитку на земле: Ренджун вздрогнул, зябко поежился и запахнул пальто. Он начинал замерзать, а до поезда было ещё сорок минут — он не мог находиться в том доме дольше, и потому потребовал выехать загодя, чтобы в похоронном молчании провести всю дорогу до станции.       Джено повернулся к нему и молча протянул захваченное из дома одеяло, но Ренджун помотал головой. Ему было так больно и горько, что дышалось с трудом, и он просто старался не заплакать.       Почему он? Почему именно с ним происходили все эти странные, жуткие вещи?       Джено едва слышно вздохнул. Он развернул одеяло, укутывая Ренджуна, и тот отшатнулся в сторону, вскрикнул:       — Не прикасайся ко мне!..       И заплакал, не удержавшись, и знахарь окаменел, застыв с вытянутыми руками. Он смотрел вниз — Ренджун не мог сказать, что за выражение было написано на чужом лице — гнев, боль, раскаяние? Он вдруг подумал о том, что стоит здесь, посреди леса, с человеком — человеком ли? — который пользуется своей опасной силой для того, чтобы мстить, причинять другим страдания.       Он мог уничтожить Ренджуна одной своей волей, мог обернуться пауком, чтобы выпить из него всю жизнь, мог сдавить его в руках с такой силой, что кости сломались бы.       Обхватив себя руками, Ренджун зажмурился изо всех сил, пытаясь утихомирить разбушевавшееся сердце. В очередной раз он чувствал себя оставленными всеми, одиноким, покинутым, преданным — доверился слепо и глупо, и теперь вынужден пожинать плоды своей неосмотрительности.       Воспоминания наводнили голову. Вот, он стоит перед Мизгирем на улице, и тот ухватился за него, спрашивая, кто он. Вот, огромный паук прячется в смородиновом кусте, подбирая длинные лапы и глядя на него блестящими бусинками черных глаз. Вот он же кидается, чтобы задрать волка — его сильное тело, покрытое не своей кровью, блестит под лунным светом. А потом Джено приходит к нему домой, чтобы хладнокровно зашить разорванную руку. Была хоть тень сомнения в его движениях? Колебался ли он? И кто был тот нежный и чуткий человек, что приходил к Ренджуну во снах, кто любил его на кровати, отчаянно и осторожно лаская и наполняя душу и тело невыносимым, острым наслаждением?..       Раздираемый на части противоречивыми, но одинаково сильными чувствами, Ренджун вздрогнул, когда послышался спасительный стук колёс. На горизонте показалась железная громадина поезда, она застучала в унисон с ренджуновым сердцем, и тот с облегчением понял: избавление совсем близко.       Всю оставшуюся ночь Ренджун не спал. Он сидел, словно в забытьи, отупело уставившись в окно, и глядел на то, как постепенно светлеет небо и солнце встаёт, раскрашивая горизонт в розовый и красный. Внутри у Ренджуна был бушующий океан, удушающий, солёный и жгучий.