Мизгирь

      Первым делом по приезде Ренджун позвонил Донхёку. Тот долго и радостно верещал в трубку, а потом вывалил на него ворох новостей разной степени свежести и важности, но ренджунов сонный мозг не уловил ни одной законченной мысли.       — Слушай, — выдохнул, наконец, Донхёк, — а чего ты тут делаешь? На выходные приехал? Постой, сейчас же понедельник, — он хотел выдать ещё одну озадаченную тираду, но Ренджун перебил:       — Приходи вечером. Мне многое надо тебе рассказать.       — Я примчусь к пяти, — с готовностью отозвался Донхёк. — Готовься, я буду долго тебя обнимать, — Ренджун рассмеялся.       «Да, объятия мне бы сейчас не повредили», — подумал он.

***

      За шторой кто-то стоял.       Ренджун отвлекся от чтения на минутку, и не смог отвести взгляда от чужих начищенных ботинок, выглядывающих из-за плотной ткани. Крик застрял в горле. Ренджун вдохнул с силой несколько раз, зажмурил глаза и осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, схватил стоящую на столе тяжёлую вазу, подаренную тётушкой.       На нетвердых ногах подобравшись ближе, он отдернул штору, и не удержался от крика.       Незнакомец уставился на него пустыми глазницами, в которых что-то влажно поблёскивало, раскрыл рот — чёрный провал на лице, и захрипел.       Отшатнувшись, Ренджун выставил вперёд вазу, нанося удар — и та прошла сквозь незнакомца, немало не повредив ему. Мужчина развернулся, пошёл на него, вытянув вперёд руку — рукав был разъеден молью, и пальцы, скрюченные и наполовину разложившиеся, загребли воздух в сантиметре от лица Ренджуна, застывшего, словно примерзнув к полу.       — Пошёл отсюда, гниль, — раздался строгий голос Айрин, и мертвец хлопнул, сминаясь и исчезая.       Только тогда Ренджун почувствовал, что сердце бьётся так сильно, что едва не выскакивает из груди.       — Кто это? — хрипло спросил он, поворачиваясь к девушке.       — Мертвяк, пустой дух, — она серьезно посмотрела на Ренджуна. — Они притягиваются отрицательными эмоциями. Стоят, глядят на живых и сосут из них силы.       Мерзкая дрожь пробрала Ренджуна до костей, он осел на диван, в руках сжимая вазу.       — Боже, — вырвалось у него, — и что же делать теперь?       Айрин покачала головой.       — Джено больше не может защищать тебя, ты вышел из его круга, — сказала она. — Ох, этот мальчишка! — она раздражённо цыкнула, сложила руки на груди, и Ренджун почувствовал себя виноватым.       — Он тебе не дал амулет? — девушка приземлилась рядом с ним на диван, и тот не прогнулся под её весом.       Ренджун всегда забывал, что мама Джено была духом, так реалистично она представала перед ним.       — Конечно, ты бы и не взял, — она смерила взглядом ренджуново виноватое лицо. — Вспылил, уехал. Повезло же Джено с нареченным.       — Он осушил колодцы в деревне, — серьезно заметил Ренджун.       Он почему-то чувствовал себя провинившимся, хотя разум твердил, что, уехав, он поступил правильно.       — Ага, — сказала Айрин. — Глупый испуганный ребенок, — раздражение в её голосе смешалось с любовью. — Он уже вернул всё назад. Но ты ведь так просто к нему не приедешь? — она улыбнулась приязненно и чуточку насмешливо, и Ренджун помотал головой.       — Я вообще ничего не понимаю. Весь мир вдруг перевернулся. Паук, управление погодой и водой, духи, мертвецы.       — Ты не выбирал этой жизни, — Айрин вздохнула. — Так же, как не выбирала её и Сыльги, когда я пришла к ней, как к своей нареченной.       — Что это значит? — спросил Ренджун. — Все эти нареченные… Деревенские назвали меня так, когда везли обратно, но больше мне никто ничего не говорил.       — А у Джено ты не спрашивал?       Стыдно было признаться, что им было не до того, и потому Ренджун покачал головой, ощущая, как румянец затапливает его щёки.       И тогда Айрин, устроившись удобнее, сказала:       — В мире живут не только обычные люди. Есть те, у кого глаз больше, чем два — словно пауки, наделённые шестью или восемью глазами. Они — Видящие — обладают особенным духовным зрением, им дано видеть внешнее — ту изнанку, где живут духи, а ещё дарованы силы, чтобы этим духам противостоять и влиять на незримые нити основы мироздания.       Погода, вода, солнечная энергия, даже человеческие жизни — всё это имеет свои нити, они оплетают сознание Видящего и мир, словно гигантская паутина. Видящий учится этими нитями управлять, плести новые, чинить или разрывать их, и ему необходим тот, кто будет удерживать его на грани бездны, этого безумия переплетённых нитей, которые могут свести с ума, запутав и смешав сознание.       Когда дар пробуждается полностью и приходит пора становления — двадцать три года, Видящий получает особенную нить. Она тянется от него, прямо из его сердца, и ведёт к Нареченному — особенному и единственному человеку, кому дано понять его, принять и удержать от падения в хаос. Вы связаны, Ренджун. И эту связь не разорвать даже смертью.

***

      Когда Айрин ушла, Ренджун ещё долго сидел, переваривая услышанное.       Как можно было в это поверить?       Невидимые нити, в центре которых, словно настоящий паук — мизгирь — был Джено, и единственный человек, выбранный безумным жребием Ренджун, был предназначен для того, чтобы сдержать его от сумасшествия. Чем оно могло грозить, если исходило от безумно сильного человека, можно было только догадываться.       Внутри всё сжималось и тянуло, и Ренджун отмахнулся от появившегося вновь мертвяка: сейчас были проблемы посущественнее, но чужое назойливое недо-присутствие раздражало, и потому он оделся, чтобы выйти в аптеку. Айрин дала ему небольшой рецепт травяного амулета, который заставит этих тварей держаться подальше.

***

      — Модненько, — сомнительно окинув взглядом мешочек на чужой шее, в квартиру протиснулся Донхёк.       Из портфеля он вытянул бутылку коньяка и кулёк с орехами, палку сыровяленной колбасы и батон.       — А чего ты тут, чаями занимаешься? — он с интересом поглядел на обеденный стол, усыпанный травами.       Календула, окопник, желтушник, зверобой, гвоздика, сабельник, физалис — для запоминания жизненного необходимого рецепта удачно подходило мнемоническое правило, по которому всякий мог назвать цвета радуги, только вместо красок здесь были лекарственные растения.       — Я так… Травами увлёкся, — Ренджун неловко сгреб их в сторону, освобождая часть стола. — Амулет сделал. И тебе тоже, так, на всякий случай.       Подарки Донхёк любил, даже такие — откровенно странные, и потому с довольным видом сразу же повесил себе амулет на шею.       — Представляешь, — поделился он, — а декан наш бывший взял, да пропал куда-то, — Ренджун почувствовал, как нехорошее предчувствие пробежалось по спине.       «Не могло же это быть делом рук Джено?» — напряжённо подумал он, глядя, как деятельный Донхёк придирчиво оглядывает нож, которым недавно разделывали травы, и потом, обтерев его о рукав, принимается нарезать колбасу.       — Так вот я чего хочу предложить тебе, — продолжил друг, — кидай ты эту свою деревню, а? Я попросил за тебя на кафедре, и там готовы дать полставки лаборантом. А там как пойдет, — он протянул Ренджуну бутерброд и выжидающе уставился на него, и тот выдохнул:       — Ох, это было бы просто сказочно!       И тут же оборвал сам себя. Сказка давно уже началась, и была она совсем не доброй — жонглировала ренджуновой судьбой на краю пропасти где-то там, в деревне, и пыталась превратить его жизнь в кромешный ад.       Жертвовать собой во имя какого-то туманного «равновесия» не хотелось, и потому Ренджун принялся жевать бутерброд, не чувствуя его вкуса.       «Что, если перевезти Джено сюда, в город?» — подумал он и тут же сморщился.       До сих пор было так страшно, что поджилки тряслись, стоило чужому лицу всплыть в голове. Но и оставлять эту ситуацию на самотёк тоже было нельзя: мало ли, какие проблемы сулил статус Нареченного.       — Давай, выкладывай, — Донхёк вздохнул и отложил в сторону бутерброд.       Он подпер подбородок рукой и уставился в чужие глаза проницательно и внимательно.       — Что там стряслось в этой деревне?       И Ренджун выложил ему всё, как на духу: и про странное поведение деревенских, и про слежку за ним в окно, про конфеты и синие занавески, нападение волков, паука в сиреневом кусту, попытку убийства, неудавшийся побег и лихорадку, неделю жизни дома у знахаря и даже про холодильник.       Почему-то за потраченные впустую деньги вдруг стало особенно обидно, и Ренджун, не выдержав, разрыдался. Схватив друга в охапку, Донхёк погладил его по голове, словно маленького.       — Эй, эй, — мягко сказал он. — А этот знахарь… Он красивый?       — Это единственное, что тебя сейчас интересует? — от возмущения Ренджун даже перестал плакать.       Как всегда, Донхёк читал его между строк: он рассмеялся и лукаво подмигнул:       — Значит, красивый. Ну-ка, признавайся, было у вас что-то?       Ренджун заалел щеками:       — О чём ты вообще, — буркнул он, и друг ухватился за него, не давая отвернуться, спрятать лицо.       — Так было? Было ведь, скажи! — и захохотал радостно, когда Ренджун нехотя кивнул.       «Вот вечно он такой», — подумал Ренджун с неудовольствием. — «Лишь бы в душу залезть».       Гордый собой Донхёк с удвоенным аппетитом принялся за еду, и глядя на его пухлые загорелые щёки, Ренджун почувствовал, что страшно соскучился по нему, и испытал острую, болезненную благодарность за то, что его не стали осуждать или подвергать сомнению его слова.       Донхёк верил ему безоговорочно, и всегда был на его стороне, и Ренджун подумал, что страшно счастлив иметь такого верного друга.

***

      Перед ним был привычный овраг, и туман мягко клубился на его дне. Ренджун вздохнул. Он не чувствовал, что готов встретиться с Джено сейчас. И хотя казалось, что со вчерашней страшной, бессонной ночи прошла целая вечность, холодные цепкие мурашки скользили по позвоночнику при мысли о том, что ему придётся заглянуть в чужие тёмные глаза.       — Он вернул воду, — рядом на влажный прохладный мох опустилась Сыльги, и Ренджун кивнул. — Айрин приходила, — догадалась девушка.       Она упёрлась локтями в колени и устремила взгляд в молочное озеро тумана.       — Каково это — быть нареченной? — спросил Ренджун.       — Страшно, — Сыльги помолчала долгую минуту перед тем, как продолжить.       — Когда Айрин пришла ко мне во сне, я думала, что схожу с ума. Что я ведьма, и меня наверняка убьют за то, что мне нравится женщина. И это я ещё не знала, что она паучиха. Я так орала, когда Айрин спустилась на меня с подоконника — как только в окно пролезла! Охрипла так сильно, что потом дня три не разговаривала. А она мне травы лечебные носила, и цветы — целыми охапками, — Ренджун невольно улыбнулся, услышав смешок в чужом голосе.       — А потом она убила моего мужа. Я зашла в спальню, а там он лежит — то, что от него осталось, — Сыльги вздохнула, а Ренджун, не сдержавшись, сильно вздрогнул, одеревенев.       — Он бил меня. И убил бы, наверное, — тихо проговорила Сыльги. — Айрин была так зла, что разворотила половину деревни. Сожгла несколько домов — так бушевала, и я стала перед ней, раскрыла руки, и она остановилась, — девушка раскрыла чужую ладонь, вложила туда клюквенную капельку ягоды.       — Джено не такой, — серьезно сказала она. — Он убивать никого не стал. Ему очень сложно сейчас, и он очень старается быть для тебя хорошим, — она коснулась его плеча, мягко сжала.       — Даже это место — особенное — он создал для тебя. Здесь ни один злой дух не сможет тебя коснуться, — улыбнувшись, Сыльги дотронулась до ренджуновых волос, погладила — и он ощутил её тонкие пальцы на коже.       — Я знаю, как тебе тяжело, — сказала напоследок девушка. — Просто подумай о том, что я тебе сказала, хорошо?       Ренджун кивнул, закрывая на мгновение глаза, и яркий свет затопил его, заставляя пробудиться.