Мизгирь

      Что-то было не так.       Ренджун замер прямо со стопкой бумаг в руках, посреди коридора. Время было послеобеденное, и в университете в их крыле не наблюдалось ни души — он так привык за эту неделю к нормальной жизни обычного человека, что совсем забыл, что с ним может происходить нечто странное.       От сладких снов с Джено он трусливо сбегал: воспоминая о страшных событиях притупились, но вот томная тяжесть внизу живота нет-нет, да и заглядывала по вечерам, когда звуки улицы затихали, и становилось спокойно. Ренджун невольно вспоминал Джено, его сладкие взгляды, требовательные, жадные поцелуи и ту щемящую нежность, с которой он дарил ему удовольствие.       А сейчас вдруг почему-то стало тревожно и плохо. Дышалось тяжело, будто горло сдавило ремнём, и Ренджун пальцами коснулся горла, расстегнул верхнюю пуговицу, ослабляя удавку воротника, но это не помогло. Сердце стучало, словно он пробежал марафон, и бросало в холодный пот. Толкнув дверь уборной, что находилась поблизости, он уронил на подоконник бумаги и сам чуть не упал рядом, только чудом успев ухватиться за раковину, да так и замер.       В зеркале отражался не он. И это лицо с пронзительными чёрными глазами было ему более, чем знакомо — приходило под закрытыми веками, когда Ренджун стыдливо скользил рукой вниз.       — Прости, — раскрылись чужие бледные губы. — Прости, я всё исправлю.       На лице Джено не было ни кровинки, и он шатался, как будто вот-вот упадёт, но продолжал стоять на месте.       — Что с тобой, — Ренджун бросил ладони на зеркальную гладь. — Что это, Джено? Что происходит?       Он видел, как слабые и тонкие ленточки света движутся вокруг чужого тела, они стягиваются, связываются в узлы — один из них как раз на дженовой шее — и Ренджун бездумно зацепил её, отбросил в сторону, ощущая, как собственные лёгкие начинают расправляться.       И Джено вдохнул — хрипло, глубоко, и беспокойное скольжение ленточек вокруг него замедлились.       — Это нити мироздания? — спросил Ренджун, рассеянно продолжая откидывать их, расчищая пространство вокруг зеркального Джено, и тот в неудовольствии поджал губы:       — Значит, рассказала. Просил же не делать этого. Подожди, ты видишь их? — его глаза округлились, и рот забавно приоткрылся, заставляя уронить невольно смешок.       Ренджун, чувствуя, как успокаивается всё внутри, фыркнул:       — Значит, пусть так было бы? Прекрасная идея: нам обоим задохнуться, — чужой взгляд стал виноватым, и Ренджун смягчил напор. — И почему бы мне не видеть их?       — Потому, что никто из нареченных до тебя их не видел, — ответила Айрин. Она сидела на подоконнике, и взгляд её, неожиданно тяжёлый и изучающий, ввинтился в Ренджуна подобно буру. — Нареченные могли только чувствовать их. И то, только когда были в радиусе сил Видящего.       — И что теперь делать? — подал голос Джено.       — С тобой мы позже поговорим, — она выглядела действительно рассерженной, поджала губы и сверкала глазами — и, ох, Ренджун и правда не позавидовал знахарю. Наверное, потому решил вступиться:       — Что он опять сделал не так? Вы всё время ругаетесь.       — Что он сделал не так? — Айрин выгнула бровь.       Гнев в ней разбавился нежностью, когда она поглядела на решительное ренджуново лицо:       — Он защищает тебя, даже когда боится и ничего не понимает, — сказала она Джено, но взгляда от Ренджуна не отвела. — Смелый и глупый Куколка, — и тот вспыхнул смущением, но не успел возразить, как Айрин продолжила:       — Он пытался справиться сам, и чуть не умер. А теперь ты говоришь мне, что я слишком жестока потому, что рассержена.       Ледяная волна хлестко ударила в ренджунову грудь, и он вздрогнул от её оглушительного прикосновения.       — Что… Что происходит? — пробормотал надломленным голосом он. Голова начала кружиться, а почва уходить из-под ног.       — Мама, не надо! — вскрикнул Джено. — Ты пугаешь его!..       — Я говорю правду, — отрезала безжалостно Айрин. Она соскользнула с подоконника, приблизилась к дрожащему Ренджуну. — Он молчал до последнего, глупый ребёнок. Думал, что самый умный и сильный, что сам справится с нитями, которых после становления дара стало в тысячи раз больше. Но никто на это не способен. Ни один Видящий. Я встречала подобных смельчаков во внешнем мире — с десяток жутких существ в коконах, не справившихся, обезличенных и пустых, с хаосом внутри. Мирозданию плевать, по какой причине Видящий потерял Нареченного, оно сводит в бездну каждого, кто не может распутать его нитей.

***

      — Ты чего такой бледный, как будто призрака увидел? — в туалет шумно ввалился Донхёк.       Он ухватился за стоящего около раковины Ренджуна и обеспокоенно заглянул ему в лицо, и тот моргнул, и всё вокруг стало обычным.       — Донхёк, мне надо обратно, — сказал Ренджун, продираясь сквозь сухость в горле.       — Обратно? — завопил лучший друг. — Тебе что, мало досталось там? Или по своему пауку соскучился?       Донхёк выглядел таким искренне возмущенным, что Ренджун не удержался от смеха:       — Так соскучился, сил нет! Так бы лапу мохнатую ему и почесал.       — Фуу, избавь меня от подробностей, — скривился друг. — Так какая муха тебя укусила? Куда ты срываешься? Я тебя одного не пущу. На выходных вместе поедем.       Донхёк бы и правда, не пустил. Но Ренджун никак не мог подвергнуть его опасности. И потому, пока тот сладко спал у себя в квартире в твёрдой уверенности, что поездка запланирована на воскресенье, в пятницу рано утром, отпросившись заранее, Ренджун с лёгким чемоданчиком в руках сел на скорый поезд.

***

      Ренджунова тетушка говорила, что её любимый племянник на пятьдесят процентов состоит из косточек, а на другие пятьдесят из упрямства. Ренджун бы поспорил: кажется, из упрямства он состоял на все сто процентов. Ну кто ещё мог вот так, пешком, вооружившись одним лишь отцовским ножом, чесать несколько километров по просёлочной дороге?       О том, что здесь водятся волки, Ренджун вспомнил только на подходе к деревне, и страх, кусающий за пятки, придал ему недюжинного ускорения. Поэтому к мизгиреву дому он прилетел чуть ли не бегом, и тут же забарабанил в калитку.       — Джено! Джено, открывай! — как будто за ним и правда кто-то гнался.       За забором было тихо, и никто не спешил на его зов.       Ренджун уже начал прикидывать, как ему перелезть, чтобы попасть в дом, как калитка распахнулась.       Знахарь выглядел, прямо сказать, неважно. Тени залегли под глазами, а лицо было пергаметное, изможденное. Светящиеся ленточки окружали его ореолом, и с прошлого раза они успели переплестись плотнее.       — Боже, — охнул Ренджун, и даже выпустил из рук чемодан, чтобы несмело коснуться чужой щеки, отвести от неё и распутать узелок. — Ты когда ел в последний раз?       — Сегодня, — Джено улыбнулся, и глаза его превратились в очаровательные полумесяцы. — Что ты здесь делаешь, Ренджуни?       — Да уж известно, что, — хмыкнул Ренджун.       По-хозяйски он пересёк двор и вошёл в дом, и знахарь последовал за ним.       — Садись, — скомандовал, указывая на кровать, и Джено послушался, нерешительно глядя на него во все глаза, как будто боялся, что если моргнет или резко двинется, тот исчезнет, словно мираж.       Усевшись рядом, Ренджун принялся раздвигать сетку ленточек, распутывать узелки, стеснявшие чужие движения. Знахарь завороженно следил за ним, и лицо его становилось всё более умиротворенным с каждым движением чужих пальцев. Он почти успел задремать — Ренджун мягко коснулся его плеча, позвав:       — Джено, собирайся.       — Куда? — тот раскрыл ресницы, сонно, бездумно посмотрел.       — Мы поедем в город, — сказал Ренджун, улыбаясь.       И тогда Джено выпрямился, встал с кровати.       — Я никуда не поеду, — сказал он.       Сказать по правде, Ренджун предполагал, что подобный вариант возможен. У знахаря могла найтись тысяча и одна причина для того, чтобы не делать этого, начиная с нежелания уезжать в неизвестность чужого города и заканчивая какими-то специфическими особенностями, из-за которых он мог быть привязан к этой местности — Ренджун, не будь дурак, рассудил, что раз мама Айрин была Видящей, и приехала из другого города, последнее обстоятельство можно было отмести.       Джено должен был ехать и точка!       Да, пока у него было на этот счёт другое мнение, но он ещё не знал, с кем связывался. К тому же, не для того Ренджун проделал всю эту длинную и жутко утомительную дорогу, чтобы вернуться домой ни с чем.       Намечающийся спор был подобен войне, и один из них должен был пасть.       Вначале надо было разведать позицию противника, и потому Ренджун, состроив невинное лицо, спросил:       — Но почему?       И знахарь нахмурился, сложил руки на груди, буркнул:       — Это опасно. Я — опасный, — он поглядел на него украдкой, и отступил на шаг назад, когда Ренджун подобрался ближе.       — Ты ещё не знаешь, каким опасным бываю я, — хмыкнул Ренджун, потихоньку загоняя в угол дезориентированного и удивлённого знахаря. — Ты угробишь и себя, и меня впридачу своей упертостью.       — Я не угроблю, честно. Я справлюсь сам, а ты будешь жить своей нормальной жизнью.       «Да моя жизнь уже никогда не станет даже подобием нормальной», — нервно подумал Ренджун.       — Нет, я не буду, — сказал он, насупившись. — Это всё? Ещё причины?       — У меня тут хозяйство, не поеду, — беспомощно протянул Джено. Кажется, он не знал, куда деть свои глаза, и смущённо уставился в пол.       — За ним присмотрит Кун, — Ренджун припёр его к стенке, с удовольствием замечая, как чужая кожа покрывается румянцем. Он поставил руку рядом с чужой упрямой головой:       — Собирайся, и завтра с утра поедем.       — Я не поеду, — отрезал знахарь. — Я могу причинить тебе вред, — он сжал губы в тонкую полоску, и нити вокруг него затрепетали.       «Ты себе сейчас причинишь вред!» — захотелось крикнуть Ренджуну, но он медленно выдохнул, пытаясь успокоиться.       Этот упрямый баран не собирался так просто сдаваться, но у Ренджуна были козыри в рукаве.       — Хорошо, — сказал он, сужая глаза. — Тогда я остаюсь здесь.       — Как пожелаешь, — Джено сглотнул. Взгляд его прилип к изогнувшимся в раздражённой ухмылке чужим губам.       — Прекрасно, просто прекрасно, — резюмировал Ренджун. — Тогда знай, что ты будешь виноват в том, что меня выгонят с работы, — это был запрещённый приём, но он не собирался останавливаться.       Джено был себе на уме? Твердолобым?       Прекрасно, Ренджун был ничуть не хуже.       — А ещё, — он сдёрнул с плеч пиджак и принялся снимать брюки. — Раз уж я теперь живу тут — буду чувствовать себя как дома.       Озадаченный, Джено наблюдал за тем, как чужой одежды на полу становится всё больше.       — Дома я предпочитаю ходить вот так, — язвительно закончил Ренджун, оставаясь в одной лишь рубашке, спускающейся до середины бедра.       Он сердито скомкал снятое, сунул в чемодан и пошёл к книжному шкафу, ощущая, как чужой неотступный взгляд оставляет обжигающие отпечатки на обнаженной коже его бёдер.