Цветы

***

      «Это иронично, что вы поёте о том, как разбежитесь и прыгнете» — звенел голос молодой журналистки в голове.       Андрею следует просто плюнуть и перестать думать об этом. Журналисты всегда спрашивают, говорят и творят разную ересь. На том интервью спрашивали и другие глупые (ебанутые) вопросы, но ни один из них не задел кроме того, что был про бег.       Художник прикрыл глаза, представляя перед собой поле с мягкой зелёной травой, мокрой от утренней росы. Кажется, поэт чувствовал, как холодное растение щекочет пятки, словно мягкий ковёр. Вот вокалист бежит по всему полю, иногда подпрыгивая вверх и приземляясь на ноги. Прохладный ветер бил в лицо. И всё не так важно.       Автобус подъехал к старой гостинице. Скрип транспорта заставил вынырнуть из приятного омута своих мыслей. Группа облегчённо вздохнула, поездка невероятно вымотала их. Все начали выходить из автобуса, дабы размять затёкшие ноги, только Андрей оставался на месте. Он был бы рад последовать примеру товарищей и хотя бы выйти из этой чёртовой машины, но он не мог даже встать. Складную коляску Князя Миша закинул на самый верх, и теперь поэт не мог достать её, чувствовал себя собакой, прикованной цепью к одному месту. Поэту оставалось лишь сверлить взглядом столь ненавистную вещь. Хотя, ненавидеть кресло было по-детски глупо. Оно не виновато в той чёртовой аварии, не из-за него художник провёл несколько мучительных месяцев в больнице, ноги парализовало, и эта вещь ни причём. Она необходима певцу, чтобы элементарно передвигаться по городу, и мужчина должен быть благодарен ей за эту возможность. — Андро, подожди, я сейчас спущу тебя. — Миша зашёл в автобус и начал доставать кресло.       В ответ Андрей лишь кивнул. Горшок вышел на улицу, поставил там коляску, после чего вернулся обратно и взял Князева на руки. Последний чувствовал себя невероятно жалко и никчёмно. Было стыдно за то, что он сам элементарно не может выбраться из автобуса, и Гавриле приходится возиться с ним.       Усадив своего парня на коляску, Михаил покатил его к зданию гостиницы. Прохожие сверлили взглядом парочку и перешёптывались между собой. Поэт не слышал их слов, но прекрасно представлял суть разговоров. — Я отнесу тебя наверх, а потом притащу твой трон. — Произнёс Миша и неловко посмеялся, снова беря на руки Князева. — Хорошо. — Прошептал Андрей.       Художник уткнулся в грудь Горшка, чтобы не видеть эти взгляды полные сочувствия и сожаления. Не надо его жалеть, ничего не изменилось! Князь всё так же пишет стихи, рисует, играет на гитаре и поёт на концертах. Почему все ведут себя так, будто он превратился в кого-то немощного? — Чёрт! Прости, Андро. — Миша задел угол ногами художника, послышался тихий стук. — Ничего страшного. — Ответил Князь. Ничего, ведь его ноги уже не чувствуют ни боли, ни усталости.       Мужчину усадили на кровать в номере, Горшок ушёл за «троном», оставляя того в одиночестве. Андрей закрыл лицо руками. Хотелось плакать, кричать, биться в истерике, проклиная тот грёбанный день и того водителя. Но поэт прекрасно понимал, что ничего из этого не сделает. Миша и так сильно переживает за него. И цветок на руке Андрея это подтвердит, растение иногда сжималось, создавалось ощущение, будто оно в любой момент может засохнуть. Рисунка на руке Горшка Князев не видел со дня аварии, Миша замотал свой цветок бинтом и отказывался показывать его. Андрею было невероятно тошно, а вопрос журналистки всё продолжал звенеть в ушах противным эхом. «Это иронично, что вы поёте о том, как разбежитесь и прыгнете»

***

      Андрей делает глубокий вдох, чувствуя, как запах ели проникает глубоко в лёгкие, и, по ощущениям, эти иголки разрывают органы изнутри, не давая нормально дышать. Князь ненавидел хвою и понимал, что делать так глупо. Растения не виноваты в произошедшем. Художник с огромнейшим удовольствием погулял бы где-нибудь ещё, в месте без чёртовых ёлок. Но поэт не говорил об этом Мише. Аранжировщик слишком долго искал парк, в котором не было бы ни больших ям, ни крутых горок, ни слишком большого скопления людей. Совесть не позволяла возмутиться и попросить вернуться в квартиру.       Коляска катилась по неровному асфальту, иногда натыкаясь на редкие небольшие камни. Андрей бы с удовольствием пнул один так далеко, насколько только мог. Или же вызвал Горшка на «футбольный» поединок, который бы закончился громким смехом и потерей «мяча». Князев попытался хоть немного пошевелить ногой, но ничего не произошло, было глупо ожидать обратное.       «Руки чудом уцелели, надо хотя бы этому радоваться и не впадать в траур» — говорили врачи. В их словах была львиная доля истины. В конце концов, вокалист всё ещё может рисовать, писать, играть на гитаре и элементарно самостоятельно есть. Но хотелось и нормально ходить, а не кататься на этой чёртовой коляске, как немощный старик. С ней слишком много возни: то дорога оказывается чересчур узкой, и по ней нельзя проехать; то двери магазина не рассчитаны на инвалидов (поэт успел возненавидеть это слово всем сердцем); то на ступеньках нет специального спуска. Это всё мешало, бесило и просто огорчало. Андрей уже успел забыть, когда в последний раз гулял один. Компания Миши не тяготила, но хотелось просто пройтись в одиночестве, не думая о том, что ты кого-то отвлекаешь и просто мешаешься под ногами.       Горшок много говорил о новом альбоме, постоянно интересуясь мнением своего соулмейта о звучании и тематике. Художник был безумно благодарен аранжировщику за всё, но больше всего за то, что тот не стал жалеть. Миша вёл себя так, будто ничего не произошло, и всё осталось по-старому. Да, мужчина переставил все вещи в квартире с верхних полок на нижние; убрал всю обувь с порога, дабы она не мешала коляске нормально ездить; завёл привычку всегда ложиться у стенки и ставить стакан с водой на прикроватную тумбочку. Последнее действие вошло в повседневную жизнь, после одной не самой приятной ночи. Андрей проснулся от сильнейшей жажды, по ощущениям напоминающей сушняк после долгой пьянки. Вокалист долгое время просто пытался заставить свои ноги пошевелиться, но, придя в себя окончательно, мужчина понял всю бессмысленность своих стараний. Князев аккуратно, стараясь не разбудить Мишу, выбрался из крепких, почти медвежьих, объятий и хотел было осторожно спуститься на пол, но с громким грохотом упал. Горшенёв резко подскочил, испуганно посмотрел на художника и начал заваливать того вопросами. Андрей лишь молчал, прикусив губу, кажется, до крови, опустив голову и стараясь не разревется. Собственная беспомощность даже в таком простейшем действии бесила и пожирала изнутри.       «Это иронично, что вы поёте о том, как разбежитесь и прыгнете»

***

      По телевизору идёт какой-то боевик, сюжет которого Андрей всё никак не мог уловить, действия и люди сливались в нечто непонятное и странное. Князев отпил сока из кружки и положил свою голову на чужое плечо, вздохнув. Аромат горького шоколада приятно щекотал нос, заставляя на секунду забыть обо всём на свете. Из головы вылетели все проблемы и неудачи. Сейчас в мире художника был только Горшенёв и его запах. Аранжировщик обнял одной рукой поэта, переключив фильм на мультик.       «Это иронично, что вы поёте о том, как разбежитесь и прыгнете» Да. Это очень иронично.

***