Цветы

***

       Огонь — нечто прекрасное, невероятное, даже неземное. На него можно смотреть вечно, разглядывать ярко-оранжевые полосы, схлестнувшиеся в волшебном танце, в ходе которого цвет может измениться на более яркий или тёмный.        Миша смотрел на свои руки сквозь боль, острую, сильную и раздирающую изнутри. А огонь на ладонях всё продолжал танцевать свой вальс, меняя цвет с оранжевого на жёлтый, а потом на красный, и снова на оранжевый. Пламя медленно переходило всё дальше и дальше, вызывая очередную порцию боли. Одежда не сжигалась, страдало только тело. В этом была некая крупица плюсов: Горшенёв мог свободно спрятать это клеймо от родных, дабы они не переживали и не искали лекарства, которого нет и в помине. Хотя, одно всё-таки было. Ответные чувства могли спасти человека от медленного и мучительного сгорания заживо. Взаимность — нечто далёкое, невозможное и невероятно желаемое. То, чего нельзя достичь, даже свернув всевозможные горы, осушив все реки на чёртовой планете.        А чего аранжировщик ожидал? Что эти чувства окажутся взаимными?        По правде говоря, музыкант искренне и по-детски надеялся на то, что Андрей скажет ответное «Я тебя люблю» или просто обнимет. Но голубые глаза художника смотрели с отвращением, презрением и гневом. Ему было противно настолько, что костяшки на сжатых в кулак ладонях побелели и сделались похожими на снег. Миша надеялся на взаимность, а Князев на то, что длинное, почти часовое, признание в любви — очередная не шибко смешная шутка. Поэт даже рассмеялся в начале, но, столкнувшись взглядом с тёмными глазами, замолчал. Та тишина, подобно петле на шее, душила и заставляла начать ценить воздух. «Я не пидор и ебаться с тобой в жопу не собираюсь» — буквально прорычал Андрей и с отвращением посмотрел на друга (?), Горшок точно потерял этот статус, коим безумно дорожил и гордился.        Аранжировщик не винил возлюбленного в отсутствии чувств. Вокалист смотрел на своё отражение в зеркале и едва сдерживал нервный истерический смех, так и рвущийся наружу. Руки были в перчатках, дабы хоть на секунду скрыть самое большое поражение в жизни музыканта. Миша умрёт не от передоза, не от СПИДа, и даже не от драки. Он просто умрёт из-за невзаимных чувств к лучшему другу. Это буквально сжигало и причиняло адскую боль. Непонятно, какая была сильнее: моральная или физическая. Играть на гитаре стало почти невозможно, кожа медленно отслаивалась слой за слоем, совсем скоро её не станет, и даже перчатки не смогут изменить этого. Совсем скоро Миша просто сгорит. Позорно и глупо, ведь не объяснишь близким, что это произошло из-за чувств к мужику. А этот самый мужик просто делает вид, словно не было того разговора, словно это не он едва сдерживался от удара, словно Горшок просто так решил поменять стиль в одежде. В этом плане всем в группе повезло в сотню, нет, в миллиард раз больше. Чувства Шуры оказались взаимны, и теперь он сюсюкается с Машей на каждом углу. От очередного «Мышенька» дёргался глаз, а зубы скрипели от раздражения. Да даже Поручик нашёл своё счастье, запретное, которое приходится прятать от окружающих людей, но нашёл и добился того, чтобы руки больше не горели. Эти две парочки бесили, раздражали и безумно злили своим тошнотворным счастьем. Нельзя так завидовать друзьям, нельзя, но вокалист не мог перестать. Тупо не мог. Почему они все имеют право на счастье со своими возлюбленными, а Горшок нет?        Аранжировщик не сдержался и громко рассмеялся, звук был похож на отчаянный лай собаки. Вскоре Миша завыл и разрыдался, закрыв лицо руками. Так делать опасно, но огонь сдерживают перчатки, поэтому Горшок не обращал внимания на это. Дрожащими от нервов руками музыкант взял ремень и перетянул им руку, после чего вколол шприц и закрыл тёмные глаза, улыбнувшись. Нет, Миша не сдохнет от глупой любви, не сгорит заживо, он прогорит намного быстрее. Аранжировщик умрёт, как панк, а не как герой сопливого романа. Не в этой жизни. Не в этой.

***