Я просто люблю тебя, Ади

Сегодняшний день с самого утра ничем не отличается от других, таких же скучных, «разделённых» дней — ангелы учатся с ангелами, демоны с демонами, а непризнанные с теми, к кому в будущем предпочитают примкнуть, набираясь опыта и перенимая привычки прирождённых. «Идиллия — все при деле и работают на благо» — говорил серафим Кроули, считающий такие дни самыми полезными в школьном обучении. «Дерьмовый день с тупыми предметами» — говорил Ади, и Сэми был с ним полностью согласен. Но на сегодня это не распространялось, ведь вечером они должны отправиться наверх, в город при Цитадели. К родителям, предупреждение которым Сэми отправил чуть ли ни в тот же момент, как Ади согласился с ними встретиться. Поэтому, идя на задание к водовороту вместе с другими ангелами, он много улыбается и смеётся, рассказывая что-то Энди, хмурому из-за того, что им предстоит почти два часа следить за бытом людей. Его не смущает даже перспектива два часа в одиночестве торчать где-нибудь на окраине, выслушивая мелкие проблемы школьников, выходящих с уроков, мамочек, ждущих детей из садиков, и прочих никчёмных, неинтересных личностей. Настроение у него отличное. Зато Джеймс чувствует себя отвратительно. Ночь, проведенная без сна на земле, даёт о себе знать — тело ломит от усталости, а секс, ради которого это затевалось, не принес облегчения. Наоборот, всё стало только хуже — теперь даже одного короткого взгляда на ангела стало достаточно, чтобы в голове начали всплывать картины, от которых сбивается дыхание и теплеет внизу живота. Сэми хочется приручить. Переделать под себя, выдрессировав до идеала, когда каждый жест, каждый взгляд только с разрешения. Заставить обожать, вынудить признать поражение. Сломать. В такие моменты приходит чёткое понимание, почему существуют люди, готовые держать своих возлюбленных привязанными к батарее. Он поступил бы так же, если бы мог. Тогда каждый день был бы совсем другим. Можно было бы приходить домой, зная, что его собственность принадлежит ему и никому больше. Что никто и никогда не положит на эту собственность взгляд, даже не подумает об этом, потому что никогда не увидит. Что можно будет наблюдать за тем, как постепенно, на смену бунтарству, придёт покорность и смирение. Что с каждым новым разом насилие будет становиться нормой, и уже через какие-то несколько лет не будет необходимости заставлять, он сам станет подставляться, сам будет открывать рот в нужный момент, сглатывать сперму, горчащую на языке… Делая глубокий вдох, пытаясь избавиться от слишком ясной картины, представшей перед глазами, Джеймс останавливается между арок, рассматривая поляну и сад внизу. Сегодня их класс на верхнем этаже, поэтому вид отсюда отличный. Да и отсутствие других учеников радует — наконец-то никаких самовлюблённых демонов или раздражающих детей с едва отросшими крыльями. Здесь тихо, спокойно и, на удивление, хорошо. — Иди, мы всё равно раздельно работаем! — Голос Сэми, звонкий, эхом разносящийся по пустым коридорам, прерывает короткую радость от одиночества. В секунду превращая её в тяжёлое возбуждение, от которого кровь нагревается, превращаясь в шум в ушах. — Я не потеряюсь! И снова смеётся, замирая в дверях общественного туалета, чтобы махнуть Энди рукой. Сегодня он и правда не замечает ничего вокруг. Не чувствует направленный на себя взгляд, не думает, что лучше было бы не отходить от других, держаться с ними, вместе. Он хлопает дверью. Прямо вот так, посреди пустого этажа, где никого, кроме них двоих. Где все ангелы и непризнанные с его потока уже спускаются к водовороту, а Мисселина давно ушла в учительскую на несколько пролётов вниз. Он не понимает. С самого первого дня не придаёт значения угрозам и намёкам, думает, что это просто слова, ведь на самом деле жестокости нет и быть не может. Оборачиваясь за спину, проверяя, не выходит ли кто из пустующих классов, Джеймс нервно, звучно выдыхает, пуская этот звук эхом от стен. Вот он. Тот самый идеальный шанс, который он давно искал, тот момент, который был нужен. Другого может не быть, а значит действовать нужно быстро, тихо и без лишней крови. Насколько это возможно. Неуверенным шагом сокращая расстояние до двери, он несколько секунд стоит, занеся ладонь над железной ручкой, старательно выравнивая дыхание. Несмотря на всю удачу, его не отпускает мандраж и чёткое недоверие к своему же везению. Сэми в ловушке. Окон в туалетах нет, чтобы дети, только научившиеся летать, не проказничали, подглядывая через стёкла. Внутри вообще довольно скудный интерьер, только несколько рукомойников прямо у входа и пара закрытых панельками унитазов. Всё, как на земле, только места больше в несколько раз. Из-за крыльев. Снова, на этот раз резко и тихо, делая вдох, он дёргает дверь на себя и тут же находит взглядом ангела, склонившегося над зеркалом. Перегнувшись через раковину, чтобы было удобнее поправлять выбившиеся из причёски пряди, он не сразу оборачивается на звук. А когда, наконец, осознаёт, что происходит, уже слишком поздно. — Я даю тебе ровно секунду, чтобы угадать, что будет, если ты закричишь. — Голос, низкий, хриплый от возбуждения, выдаёт его с головой. — Тебя всё равно никто не услышит. Но я перестрахуюсь и, будь уверен, найду способ быстро заставить тебя замолчать.

***

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Мими хмурится, стараясь и не выглядеть чересчур недоверчиво, и не привлекать внимание учителя истории, вещающего про очередную скучнейшую войну людей с людьми, количество которых все уже даже перестали считать. — Я не сомневаюсь ни в тебе, ни в нём. Просто… это же запрещено. А если кто-то увидит тебя у него дома? — Скажу, что заходил за учебниками. А его родители подтвердят. Постукивая пальцами по столу, Ади, сидящий рядом с подругой, выглядит совсем не так уверенно, как говорит. Ощущение непредвиденной беды не отпускает со вчерашнего дня, и если сначала он списывал это на страх появиться дома у ангела, то спустя время появилось интуитивное чувство, что дело просто не может быть только в этом. Это страх перед событием, а не перед его следствием. — Слушай, отстань от меня, ладно? В конце концов, я не собираюсь ничего отменять. — Нервно съезжая на стуле вниз, расставляя ноги в стороны, он утыкается взглядом в почти пустую тетрадь с парой рисунков и почти шёпотом, только для Мими, добавляет, — Это же шанс. Ты сама говорила про совместное будущее… теперь оно у нас с ним есть. Будет. После этой встречи.

***

Джеймс не собирался сразу поднимать на Сэми руку. Не хотел бить по лицу, не хотел калечить. Но всё идёт не так. Ангел не слушается, вынуждает. А теперь смотрит так, будто в разбитой в кровь губе виноват не он сам. — Тебе придётся, Сэми. Или я заставлю. — Делая шаг вперёд, заглядывая в голубые глаза, полные ненависти и обиды, Новенький качает головой, расплываясь в усмешке. — И ты даже не поймёшь, когда это произойдёт. Одного взгляда, точного, направленного точно в радужку, будет достаточно, чтобы его предмет обожания упал на колени и уткнулся губами в ширинку на его брюках. Чтобы превратился в куклу, выполняющую приказы и прихоти, чтобы стонал, выпрашивая член. Но Джеймс не хочет. Изначально не хотел, иначе Сэми с первых дней соглашался трахаться с ним прямо во время занятий, на глазах у снобов-учителей и этого невыносимого, дерзкого мальчишки с рыжими волосами. Ему хотелось уличить момент, чтобы всё произошло в сознании, а то нужного удовольствия получить не получится. Второго шанса у него быть не может. Всё так или иначе должно закончится тем, ради чего он здесь. Смертью. — На тебя первым подумают. — Вытирая кровь с губ дрожащими пальцами, Сэми держится так стойко, будто не понимает, к чему всё идёт. — То, что ты хочешь сделать... Моё тело найдут и… Задыхаясь от собственных слов, он хмурится и сильнее вжимается в раковину, пытаясь придумать, как можно сбежать. Мозг работает плохо, и даже понимание, что уйти ему не позволят, гаснет из-за одного лишь имени, вертящегося на языке. Ади. — Не позволяй ему приближаться. Садись так, чтобы он тебя не видел, обходи стороной безлюдные места. Если он всё же тронет тебя, и я узнаю об этом… Ади совсем ребёнок — на вид ему не дать больше двадцати — так что даже такие серьёзные слова звучат в его исполнении наивно и немного смешно. Поэтому Сэми негромко хихикает, даже не пытаясь скрыть переполняющее умиление во взгляде. Ему кажется, что здесь, под крышей школы, обидеть не могут. Он думает, что все, даже демоны — и сидящий рядом Ади для него подтверждение — умеют любить, сочувствовать и сострадать. — А если меня убьют, ты найдешь себе кого-нибудь ещё? Ангел хитро улыбается, надеясь, что эта подростковая шутка разрядит обстановку. Но вместо этого Ади почему-то бледнеет и хмуро отворачивается, пряча глаза. — Ещё один такой вопрос, и я найду себе кого-нибудь ещё прямо сейчас. Несмотря на грубый тон, Сэми смеётся, откидываясь на кровати. — Я тоже тебя люблю. Ади был прав. Все его переживания, попытки уберечь, оказались не беспочвенными опасениями. Новенький именно тот, о ком ходили слухи. Но почему тогда не было ни одного сна, ни одного намёка с тех пор, как тот вернулся? Пытаясь понять, что происходит, он упускает момент, когда Джеймс бросается вперёд, теряя терпение. — Хватит тянуть время. — Хватая Сэми за руку, дёргая на себя, он зажимает его между своим телом и стеной, на пробу толкаясь членом между насильно раздвинутых ног, обтянутых белой джинсой. — Ты так пахнешь… Проводя языком по мягкой коже, он с силой, больно втягивает её губами. Кусает до крови, сжимает пальцами талию до бордовых синяков, другой рукой продолжая до побеления удерживать чужое запястье. Ангел приходит в себя. Рычит от злости и отвращения, пытается вырваться, ударить, обойти. Джеймса это раздражает. Утыкаясь носом в тёмные волосы, он дышит ароматом жасмина, ища способы соваладать со стремительно нарастающим бешенством… пока, наконец, не утомляется от трепыханий под собой. — Дрянь. Отступая на шаг только для того, чтобы удар вышел сильнее, он замахивается и бьёт снова, в лицо. На этот раз совсем близко к носу, но не по нему. Чтобы сохранить красивые черты. Теряя равновесие, Сэми прижимает ладонь к щеке и неудачно падает на пол, повреждая крылья о мраморный пол. От боли темнеет в глазах, повреждённые перья сыпятся, оседая на пол. Его бьёт крупная, видимая глазу, дрожь. Но он не плачет. Отползает назад, едва замечает, что фигура с синими, светящимися от злости глазами, подходит ближе, стараясь сократить расстояние. Смазывает кровь со скулы большим пальцем и гордо, почти с вызовом, произносит: — Ты не сможешь замести следы. Всё вскроется. Его не слышат. Берут за рубашку, грубо поднимают на ноги. Сажают на длинную, совмещающую несколько рукомойников, мраморную столешницу, чтобы ноги не получилось свести. И снова вжимаются телом, на этот раз судорожно пытаясь стянуть с него плотно сидящие джинсы. У Джеймса не так много времени, а тот факт, что Сэми прав — замести следы он не успеет — вгоняет его в состояние, граничащее с паникой. Ему нужно убить как минимум двоих, чтобы точно выполнить свою часть обещания. Руки дрожат от адреналина в крови, от предвкушения, поэтому расстегнуть чужую ширинку получается не с первого раза — пальцы соскальзывают с молнии, путаясь в жёсткой ткани. Джеймс, жмущийся горячей щекой к щеке обомлевшего от ужаса парня, быстро не выдерживает, выдирая с корнем и пуговицу, и собачку, мешающие быстрее его раздеть. Сэми пытается сопротивляться, но держащий его Новенький сильнее в несколько раз, и почти во столько же выше. Он одним своим весом не позволяет двигаться, а его огромные руки, держащие за бёдра, буквально могут сломать ему кости за несколько секунд. Поэтому он старается абстрагироваться от происходящего и судорожно думает, что можно сделать. Пока, наконец, не подмечает нервозность в движениях, которая могут сыграть на руку. Джеймс тянет с него брюки вниз, сдёргивая их до колен. А Сэми ждёт, пока тот переключится на его обнажённую кожу, и резко распахивает крылья, отталкиваясь ими от зеркала за спиной. Одним мощным толчком сталкивая парня на пол. — Я пытался по-хорошему. Но ты… Уйти он не успевает, только натянуть назад брюки — вскакивая, ударяя парня об мраморную стену, взбешённый ангел на этот раз не даёт ни выбора, ни какой бы то ни было свободы, сразу же сдавливая рукой хрупкую шею. Пульс под пальцами сбивается, а в глазах наконец отражается тот самый страх, от которого и без того крепкий член, зажатый брюками, твердеет ещё сильнее. Вот оно. То, чего он так сильно хотел. Ужас. Ужас всегда граничит с уважением. А значит, если достаточно напугать, если заставить поверить, что самый страшный кошмар может стать реальностью… — Тебя некому спасать, Сэми. — Прижимаясь губами к плотно сжатым губам ангела, Джеймс проходится языком по остаткам крови на щеке и снова возвращается к попытке углубить поцелуй. — Я убил его сегодня утром. Прелюдий недостаточно. Свободной рукой перехватывая безвольную руку парня, он тянет её к своим брюкам, насильно прижимая к вставшему члену, очертания которого угадываются даже через плотную ткань. Пока Сэми, сдерживая панику, вдруг жмурится и пытается проморгаться от ощущения мелкого песка, попавшего в глаза. — Он так храбро защищал тебя… — Толкаясь бёдрами в расслабленную ладонь, Джеймс усмехается, на этот раз прижимая губы к влажному, от всех попыток сбежать, виску. — Если бы не ты, он был бы жив. Сразу после этих слов, не открывая глаз, голубоглазый ангел начинает видеть. Как Ади лежит на полу, свернувшись в луже собственной алой крови, вытекающей из под тёмной рубашки. Всё его тело усыпано глубокими синяками, кости явно сломаны в нескольких местах. А изо рта медленно, тонкой струйкой стекает густая слюна, капающая на знакомый пол школьной спальни, усыпанный чёрными перьями. В потухших, стеклянных зелёных глазах, нет ни ярости, ни злости, ни боли. И больше никогда не будет. Ангелу не нужно смотреть на собственные руки, чтобы вспомнить, почему с них тоже течёт кровь — каждый удар, нанесённый по беззащитному парню, всплывает в памяти сам собой. Он не собирался его убивать… Но очередная колкость, очередной отказ по-хорошему уступить вызвал такую бурю эмоций, что больше не нашлось сил терпеть усмешку на веснушчатом лице. Пальцы дёрнулись к первому, что было на глазах — дверной ручке. Вырывая её с корнем, замахиваясь, чтобы демон не успел понять, что происходит, он с силой ударяет его в грудь, свободной рукой роняя на пол. И снова, снова, снова. Пока тот не перестаёт кричать, умолять, стонать. Пока дыхание не останавливается. И даже тогда — не сразу. Только спустя лишних тридцать секунд. «Переборщил» — проносятся в голове Сэми чужие мысли, когда он выпускает из рук зажатый в пальцах круглый металл. Обычно светлый, идеально отполированный сотнями живущих здесь когда-либо студентов, сейчас кажется серым от омывшей его крови. Сэми задыхается. Но вместо хриплого вскрика с губ срывается смешок, полный сладкой, мстительной гордости за собственную победу. Присаживаясь на колени, он несколько секунд смотрит на нетронутое ударами красивое лицо, пока ещё не слишком бледное. Тёплое. А затем, не раздумывая, подносит пальцы к синеющим губам, смазывая с них вязкую, прозрачную слюну. Все попытки отвернуться, закрыть глаза, проснуться — тщетны. Член предательски крепнет в тёмных брюках от предвкушения. Поджимая губы, он шумно выдыхает и, собирая ещё немного ледяной слюны, грубо толкается пальцами в расслабленное горло. Медленно, с оттяжкой, трахая ими красивый рот. Поднимаясь, нехотя убирая руку, двигает тело ногой, поворачивая на спину. И, бросив короткий взгляд на закрытую дверь, снова рассматривает результат своей минутной слабости. Сэми тошнит. Он слышит чужие мысли в голове, знает, что будет дальше, но ничего не может изменить. Сэми плачет. Неслышно хрипит, задыхаясь от застревающих в горле, так и не родившихся, звуков. Почти теряет сознание, когда пальцы ловко расстёгивают ремень, а колени касаются пола, по обе стороны от ещё тёплого, но уже твердеющего, тела. Последнее, что бросается в глаза перед тем, как ангел достаёт член из джинс, запрокидывая голову от удовольствия — скелет некогда огромных крыльев, неестественно сломанный в сотне мест сразу. А затем всё темнеет. Медленно, будто не желая отпускать. — Видишь что ты сделал? — Отвратительный сладкий голос звучит неестественно, откуда-то издалека, словно из-под ваты. — Если бы ты вел себя нормально, если бы согласился… Тело слушается плохо. Только спустя долгие несколько секунд Сэми ощущает, как Джеймс трахает его рот языком, толкаясь в его расслабленную руку членом, все ещё скрытым брюками. От этого к горлу подступает ещё сильнее. — Ты лжешь… — Звук собственного голоса настолько неожиданный, что пугает — Сэми вздрагивает, едва понимает, что снова может говорить. Прижимаясь головой к стене, он вяло уворачивается от вульгарных касаний и дышит короткими, глубокими вздохами, будто его только что вытащили из воды. — Я… Его бы нашли… Из носа внезапно стекает несколько густых капель крови, ложащихся на губы — следы борьбы своего тела и чужого. Её удаётся стереть рукавом белой рубашки, надетой специально, чтобы родителям, к которым он собирался вечером, было приятно видеть свой подарок на нём. — Откуда ты знаешь? Ты видел его сегодня? — Лёгкого замешательства достаточно, чтобы ещё плотнее прижать не до конца очнувшегося подростка к себе. — Или ты говоришь это потому, что боишься, что я могу быть прав? Потому что знаешь, что его труп сейчас лежит в пустой комнате, и его найдут лишь тогда, когда кто-нибудь вспомнит о нём. Губы, сухие и горячие, касаются нежной щеки, влажной, и слегка солёной от слёз. — Мими... Ох, какого ей придётся, когда она поймёт, что вы оба... — Нет. Нет, это всё фарс. Я вижу будущее. — От отвращения к прижимающемуся телу, от злости, от страха, от всего и сразу, Сэми прекращает плакать. Лишь дёргает головой, уходя от чужих губ, снова тянущихся к нему. — И тебя в нём нет. Оттолкнуть Джеймса оказывается слишком просто даже для такого уязвимого существа, каким он стал — удивленный и растерянный, тот даже не сопротивляется. Просто смотрит, не сводя глаз, и сам отходит на пару шагов, словно это позволит быстрее осознать происходящее. Сэми врёт. Он уже почти год ничего не видит, ничего не знает. Но врёт как может, и, начав, не может остановиться. — Зато знаешь, кто есть? Ади. — Пытаясь не потерять сознание, он держится рукой за стену, склонившись над полом. — Каждый день, каждую секунду, он рядом. А о том, где ты, ты и сам знаешь. — Небесный суд приговаривает вас к двадцати годам жизни на земле, с процедурой отрывания крыльев. Ваш дар будет изъят, а родители добровольно попросили пройти через процедуру очистки памяти от воспоминаний, поэтому даже в случае исправления и возвращения на Небеса, вам запрещено принимать любые попытки к общению с ними. — Я убью тебя. — Джеймс смотрит на него и вдруг широко, легко улыбается. Жуткой, счастливой улыбкой. — И ты даже не узнаешь, прав или нет, потому что отправишься в Небытие быстрее, чем тебе удастся это выяснить.