Фабула Фатума;

— Ай! — Да тише ты, не дергайся, — Мирон старается закончить с перевязкой побыстрее, но выходит только больнее для Карелина. — Пара штрихов осталась. — Штрихов? — переспрашивает Слава. — Выражайся точнее. Ты сейчас похож на мясника, а не на художника. — Думаешь, хорошая идея шутить с мясником, у которого доступ к твоей шее?        Слава наконец замолкает, и Мирон, невнятно бормоча себе под нос: «то-то же», продолжает обрабатывать края неудавшейся когда-то метки. Если омега сам заговорил о сексе, может, стоит расчитывать и на возможность куснуть его наконец? От Славы и так неплохо пахнет Мироном, совместная жизнь сказывается. Сон на одной кровати. Гон, когда Фёдоров точно своим запахом обнимает всё, что есть в квартире. И другие возможности. Те же редкие объятия.        Но альфы собственники. Мирону откровенно мало, что от Славы просто пахнет. Хотелось, чтоб на шее сиял укус. Хотелось, чтоб каждый понимал, что этот омега занят окончательно, бесповоротно, навсегда. Метка бы красиво оттеняла шею. Можно было бы на минуту оставлять Славу одного на той же кассе в магазине или вроде того. Масса плюсов!        Слава же думал о минусах такого приобретения, поэтому и не давался. Ни один альфа не заберёт его из родительского гнезда, если он надоест Фёдорову, и тот вернет его по месту прежней прописки. Хотя, если родители сдадут его в дом терпимости, то благодаря метке Мирона к нему не будет липнуть запах других альф. Но есть ведь и другие последствия! Слава читал, что некоторым омегам потом очень сложно заниматься любовью с другими альфами — их преследует головокружение и боли. На уроках биологии помеченного омегу часто называли «приложением к альфе». Так просто и ничего больше. Но разве Славу можно было назвать просто приложением? Мирона вообще будет цеплять просто дополнительное к нему тело?        Альфы ведь так любят соревноваться, присваивать, ставить цели. Какова вероятность того, что Слава станет неинтересен и не нужен, как только Мирон поставить свою злосчастную метку на шею? Как только и эта вершина покорится? Где вероятность, что в голове мужчины не появится аккуратная галочка? — Ай, больно ведь, — немного жалобнее пытается Слава, пытаясь выудить из альфы не более осторожные движения, а более нежные. «Дурацкая течка», — ругается Карелин про себя. Ну как быть строгим и холодным, если даже обыкновенные прикосновения к плечу немного сводят с ума. — Извини, — уже мягче отзывается Мирон, заканчивая обрабатывать рану, закрывая её большим медицинским пластырем, под которым обычно прячут шрамы от операций. — Вот и готово.        Мастера обычно оставляли на своих произведениях искусствах подпись. Слава был бы рад и поцелую. Ну в уголке. Рядом с пластырем. Просто немного больше нежности. Но Мирон только забирается пальцами в волосы густые, потрепав немного. — У нас сегодня богатая программа, — немного приоткрывает завесу тайны Мирон, присаживаясь на стул, касаясь губами уже остывшего кофе.        Слава заинтересованно поднимает глаза. Несмотря на свои неумелее попытки извиниться, он был уверен, что Мирон всё-таки потеряет желание дарить ему свидание после вчерашней ссоры. Но тот, судя по горящим синим глазам, уже продумал всё для идеального вечера. У Фёдорова всегда вот так сияли глаза, когда он составил такой план, что не стыдно было назвать его идеальным. Или когда альфа просто был счастлив. К величайшему сожалению Славы, это происходило не часто. — Мне нужно надеть что-то особенное? — спрашивает тихонько Слава, очень боясь в очередной раз всё сломать. В прошлый раз к папе Мирона поехал в заляпаном худи, не хотелось теперь приехать в высший свет под камеры в футболке и опозорить Фёдорова окончательно. Только в масштабах уже целой страны. Хотя… все-таки, не может быть ничего хуже того, как Слава неуважительно приехал к его родителю. Папа для Мирона значил явно куда больше, чем дурацкий статус. — Даже, если я попрошу, ты всё равно не послушаешь, — лишь мягко отрезает Мирон, поднимаясь со стула и выливая остывший кофе в раковину. Чашку ставит в кофемашину, тыкая длинными пальцами на кнопки. Американо. Опять горький.        Слава давно заметил, что когда Мирон нервничает или загружен чем-то, думает много о работе или разрабатывает крутой план «как заработать миллионы, не покидая кресло», то он пьёт американо. Когда у Мирона искренне хорошее настроение, такое Слава наблюдал очень уж редко, тот обязательно делает капучино. И предлагает Карелину сделать тоже. Но Слава всегда отказывается. Не то, чтоб чай был уж намного вкуснее кофе. Просто того, что он делает по дому хватало на упаковку чая, а не на напиток, который вполне себе стоит состояние.        Мирон ему всегда предлагал всё. От отпуска куда угодно, только в глобус тыкни, до дорогих деликатесов или одежды, на бирках которой были такие имена, что, кажется, даже произносить их — платное удовольствие. Но Слава всегда вспоминал отца и строгое: «не заслужил». Поэтому, косясь на капсулы для кофемашины, Карелин отчётливо слышал: «Не заслужил», открывая коробку с чайными пакетиками. — А латте не хочешь? — мягко спрашивает Мирон, как чувствует. На деле, подмечает, что чай в чашке Славы опустел, ровно как и содержимое коробки. Конечно, чая в доме всегда было много, но предложить всегда хотелось. — Я тебе его красивым сделаю. Корицей посыплю, — предлагает он. — Спасибо, — отзывается Слава, и Мирон уже готов отставить свой напиток и перенести немного звонок родителям Славы и в институт, где тот учился, чтоб сделать ему самый вкусный кофе на земле, а не тут-то было. — Но я воздержусь, — мягко улыбается он, споласкивая свою кружку водой из-под крана. — Я пока переоденусь. У меня много времени? — Не спеши, — кивает Мирон. — Тебя подождёт весь мир, если надо будет. Обещаю, — добавляет он, но Славе привычно плевать. Тот просто выходит, даже не улыбнувшись. Карелину просто вся эта влиятельность никуда не уперлась. Ему нравится Мирон, когда тот спросонья бормотал что-то сквозь сон несуразное, когда серьёзность терялась за домашним уютом, когда Мирон не заказывал ужин из ресторана, а, громко матерясь, пытался приготовить лазанью сам.        Это было один раз. На Славин день рождения. Слава до сих пор помнит этот отвратительный вкус, но лучше подарка он не получал в жизни. Когда Мирон был не в идеально отглаженной рубашке, а в заляпанной в процессе футболке. Тогда Слава увидел в нем человека, а не дополнение к офису и кабинету. В другое время Карелин все чаще видел вместо Фёдорова футляр, который из-за статуса даже «на хрен» послать не всех может.        Славе очень хотелось чаще видеть перед собой того человека, а не картинку. Ту самую картинку, что ходит в офис, получая огромные деньги для их подобия семьи. Мирон выглядит как альфа, который должен трахаться с атласными омегами, поднимать огромные деньги и ездить к морю, поедая только что пойманных омаров. Их же ловят? Слава даже этого не знал.        Слава знал, где у отца припрятана травка. Слава знал, где их доблестная полиция раскуривает косяки. Слава знал, что с миром что-то не так, но никак не мог это исправить. Слава никогда не сможет стать тем самым «атласным омегой». Он вечно будет слишком длинным и чересчур неуклюжим. Карелину никогда не удасться гордо зайти под руку с Мироном, который «картинка». Зато Славе снилось, как ему читает вслух Мирон, который материл духовку и противень.        Славе не хотелось Мирона с обложки журнала, где его снова признали самым-новое-уебищное-прилагательное-альфой. Славе хотелось Мирона, который будет тепло улыбаться поверх дужки огромных очков, потому что глаза устали от линз. Или Мирона, который не будет долго и занудно отвечать на глупую шутку, а звонко посмеётся и улыбнётся, как делает очень редко. Славе хотелось Мирона, который забудет хотя бы дома, пока никто не видит, какой у него статус. Мирона, который забудет, что он и кому должен, который сделает то, что хочет, который будет собой. Но это явно для другой истории.        Мирон забирает свой американо, делает глоток побольше и скрывается в своём кабинете, прикрывая дверь. Два важных звонка по плану! И лишь бы не профукать Славин лучший день. — Добрый вечер, Валерий, — спокойно начинает Мирон, на память набрав номер отца своего избранника. — Нет, что Вы, со Славой всё в порядке. Нет, не расстаёмся. Что Вы, я никому его не отдам, — отзывается он на миллионы волнительных вопросов. Точно Фёдоров смог бы отказаться от любимого. Да никогда! Слава, конечно, засранец. Но этот засранец — исключительно Мироновский крест и тяжкая ноша.        Иногда тому казалось, что отец Славы слишком не сдержан для альфы. А может, так отдавался холод собственного родителя в воспитании. Тут уж не поймёшь, только переживать тихо можно, поедая себя в бессонные ночи: «Что со мной не так?». — Нет, с детьми нас тоже рано поздравлять, — Мирон очень старается, чтоб его голос в этом вопросе не звучал грустно. — Да причём здесь Слава? Это моя инициатива. У меня намечается крупный проект, и я совершенно не смогу разрываться между работой и ребёнком. Пропущу огромный этап в воспитании! А я слишком уж люблю детей, да, да. Вы обязательно увидите внуков, — обещает Мирон, вздыхая. — Я звоню по деловому вопросу, Валерий…        У Мирона еле получается вернуть тему в нужное русло! Его собственный отец говорил мало и всегда по делу. Для Фёдорова «просто поболтать» и затронуть посторонние темы при звонке — это очень странно. Какая разница родителям Славы до их возможных детей? Они вдвоём уже не маленькие, сами решат, когда и сколько. Их совместная жизнь подразумевала в себе, что всю ответственность за них двоих Мирон берет на себя. И уж сам поймёт, когда им стоит заводить наследника.        Такие разговоры только омегу смущают. Слава очень грустит, когда родители начинают шарманку, что он скоро станет непригодным для потомства. И какой тогда от него толк? Поэтому проще взять здесь всё на себя: Слава детей очень хочет, а вот Мирон откладывает на правах решающего голоса в семье. У него работа, условия, контракты, выгодные предложения. Вот разгребёт всё, и займутся этим вопросом. А мучиться вот так с работой Фёдоров может всегда. Пока Слава не потеплеет. Ему-то, взрослому альфе, никто не станет указывать, что и когда нужно. Пусть отец Славы и неловко пытается. Всё равно не выходит. — Нет, дело не в деньгах, — уже раздраженно бросает Мирон, когда его снова перебивают. — Вы лучше скажите, на каком именно факультете и где учился Слава. Хочу сюрприз сделать, — отзывается Фёдоров, не понимающий, на кой чёрт ему нужно ещё как-то объяснять необходимость получать информацию о своём истинном. Это ведь его омега! — Он об этом вообще не знает, я просто хочу, чтоб он занимался тем, что ему интересно. В быту он и так всё делает, — уверяет Мирон серьёзным голосом, пусть уголки губ и подрагивают в желании вытянуться в улыбку: вспомнить хотя бы ту самую сгоревшую яичницу. Слава в быту не делает практически ничего. — Вы очень однобоко смотрите на ситуацию. Слава получит образование, я заберу его в свой офис, и он будет намного лояльнее к системе в целом. Сытые люди недостатков окружающего мира не замечают, — холодно подмечает Мирон, записывая наконец название института и факультета. Молчит тот, кто сыт или ссыт. Слава под второй вариант совсем не подходил.        Дальше трёп отца Славы интересовал его мало. Конечно, отчасти он уважал его, потому что тот воспитывал Карелина. Но.. некоторые вещи он ему всё равно не простит: выволочки, которые тот организовывал для Славы; отсутсвие у омеги малейшего полового воспитания; ранки, которые Мирон лично обрабатывал у Славы, когда забрал его домой. Когда в мире можно всё, очень легко потерять своё человеческое. Что-то, что отличит тебя от монстра. Альфа явно потерял эту тонкую ниточку: иначе как можно было поднять руку на омегу? А как можно уважать того, кто умудрился потерять собственную человечность?        Мирон вспоминал и своего родителя. И всегда клинило. Кто-то видя несправедливость с детства считает, что он никогда таким не станет. А кто-то… как тот мужик из бара, как альфы в дорогих костюмах на ужинах. Просто становятся частью системы. — Да, конечно, мы приедем на Вашу годовщину. О, Слава будет рад, я уверен. Нет-нет, это всё моя загруженность на работе, всё она, — уверяет Мирон, что истинная причина, почему они так редко видятся, это его работа. На деле — Мирону просто не хочется возить Славу туда, где он не особо и рад быть. Они это не обсуждали. Все было понятно по лицу. — До свидания.        Мирон кладёт трубку и присылает своему секретарю название института. Просит номер кого-нибудь повлиятельнее оттуда, чтоб можно было договориться без лишних вопросов о получении Славой дистанционного образования. Делать это при омеге очно не хотелось. Хотелось приехать и забрать его студенческий уже сегодня, погулять в парке и закончить дело рестораном. Может, хоть тогда омега развеется и повеселеет.        Мирон выглядывает за дверь кабинета, оценивая готовность Славы, а затем вновь прикрывает её, когда мобильный телефон радостно пиликает, оповещая о сообщение. Секретарь уже отправил нужные контакты. Слава, конечно, и так сюда не заходит, но лучше, чтоб и услышал минимум. Сюрприз же. — Здравствуйте, — мягко начинает альфа. — Вас беспокоит Фёдоров, да, Мирон Янович, — представляется он. Альфа на другом конце провода явно удивлён и взбудоражен такому звонку. — О! У меня к Вам предложение просто великолепное, — с улыбкой продолжает он. — Когда-то у Вас учился Вячеслав Валерьевич Карелин, да, омега, да, точно уходил со скандалом. О, что Вы. Это мой омега. Нет-нет, я сюда не совсем за этим звоню. Хотя, буду признателен, если извинения всё-таки прозвучат. Нет, не мне, лично ему. Вы же знаете, как важно иметь расположенного к Вам человека с громким именем.        Конечно, Слава тогда сам не знал, чей именно он омега, но зато это точно его порадует. Должно! Да и… собственное эго требует, чтоб перед Карелиным в новом статусе извинились. Показать новое отношение к нему или вроде того. — Что именно я хотел? Я бы хотел восстановить Вячеслава в вашей образовательной организации, — произносит он уверенно. — Цена вопроса значения не имеет, это мы всё обговорим. Мне важно, чтоб обучение проходило дистанционно и чтоб преподаватель, с кем у Карелина произошёл конфликт был максимально далёк от него. И… я всё ещё готов оплатить любую цену, прошу лишь расписку о том, что занимали у меня определённую сумму денег. И если хоть один преподаватель позволит себе лезть к моему омеге по сети, то я стрясу с Вас ни один миллиард. Не пугайтесь так, ради бога, я ещё не успел уточнить даже валюту, — нарочито вежливо отзывается в трубку Фёдоров с лёгким смешком, застывшим на губах. Если рядом со «своими» людьми Мирон ещё бывал простым, то в такие моменты искренне кайфовал от страха в голосе альфы пред его фигурой. — Поверьте, я в любом случае добьюсь обучения Славы в этом институте, просто без этой расписки отвечать за нарушение субординации все будут совсем иначе. И вам не понравится моё видение решения этой проблемы. О, упаси боже, это не угроза! Я просто вношу новые открытия в Ваш Храм Знаний. Прекрасно. Тогда сегодня я подъеду забрать его студенческий и за его расписанием. Со мной будет мой юрист, да, составим эту расписку. И я сразу выпишу Вам чек на эту сумму. Конечно. Разве я когда-то делал что-то нечестно? И Вам хорошего дня!        Альфа на другом конце провода, может, и не был доволен результатами диалога, но вот Мирон радовался. Ещё бы. Не так много времени отняла у него попытка вернуть Славе то, что когда-то ему нравилось. И она увенчалась успехом! Конечно, многие говорят, что прошлое надо оставлять в прошлом и идти дальше, но у Фёдорова и к этому был свой, особый подход: именно прошлое делает людей такими, какими они являются сейчас. Кости, оставленные внутри кем-то или чем-то долгие годы назад, обязательно возрастут. И они должны стать прекрасными растениями, а не тянуть тяжким грузом всё ниже в землю. Мирон по себе знал: мечтания, которым не дают вырасти, убивают человека куда сильнее, чем несчастная любовь или потерянная дружба. Когда хоронишь в себе собственные мечты, ты начинаешь медленно терять себя.        Взгляд привычно падает на тумбочку, где был всего лишь один ящик, закрывающийся на замок. Где находится ключ, Мирон пытался забыть слишком долго. Так и не смог. Там одиноко лежали тетради, которые он в юности исписал полностью — даже обложки. Строки, которым он очень хотел подарить жизнь. Но разве творчество — это для альфы? Слезливая поэзия — дело омег, которые берутся за перо от скуки, пока их партнеры в строгих костюмах сидят в офисе и зарабатывают деньги. В этих стихах должны быть признания в светлых чувствах, они должны быть переполнены благодарностью за дом и за достаток. Мирон вырос, оставив эти тетрадки только в запертом ящике. Только страшно, что под этим замком он оставил не просто бумажки. За ним хранилась огромная часть его души.        Взгляд приходится оторвать. В дверь кабинета тихонько стучат, и Мирон тихо разрешает открыть дверь. — С кем болтал? — спрашивает Слава, неловко застывая в проёме. Кабинет Мирона — это слишком личное, слишком его. Переступить через порог означает вероломно ворваться в душу. Карелин не полез бы в неё и в бахилах, куда уж тут просто босыми ногами.        Мирон улыбается. Слава влез в чёрные джинсы, так он делал всегда, когда хотел выглядеть строже. Они подчеркивали его длинные ноги, обтягивая бедра. Фёдоров слишком любил каждый изгиб его тела, чтоб не радоваться, когда видел их. Безумно притягательный. Впервые не худи — не красное, не чёрное. Рубашка. Конечно, не та, которую ещё недавно сам Мирон ему бережно отглаживал. Другая. На пуговицах по самое горло. И один не застёгнутый манжет. — Иди сюда, — с нежностью произносит Мирон, но замечая, как Слава мнётся на пороге, делает шаги навстречу сам. Тянется к пуговицам, осторожно застегивая. — С твоим отцом. Они приглашают нас на свою годовщину, — почти не лукавит.        Слава шумно глотает слюну, секундно даже как-то беспомощно поглядывая на Мирона. — Всё в порядке? — обеспокоено поднимает глаза Мирон, сталкиваясь взглядом с чужим. — Он нас не на годовщину зовёт, — отрицательно покачивает головой Слава, выдергивая руку из чужих пальцев, когда с пуговицами было покончено. — Им важно сказать, что я ужасный. Что по моей милости, у нас до сих пор нет детей, что я… — Я не хочу детей, а не ты, Слава, — поправляет Мирон, уперто снова хватаясь пальцами за чужую ладонь, кожа точно током бьет. — Скажу, что всё из-за моей работы, занятости, проектов, поездок, что меня не бывает дома. Не ты плохой, я слишком занят, чтоб отвлекаться на создание потомства.        Озвучивает Мирон то, что не так давно уже говорил отцу Славы. Вроде эффект был. Кто будет указывать человеку с таким влиянием? Фёдоров, может, и лишён безграничной власти, но авторитет у него хороший, прекрасные финансовые возможности и громкое имя. Всё, чтоб никто не мог диктовать, что делать и как быть. — Ты хочешь детей, — сверкает глазами Слава, вновь выдергивая руку, пряча ладони в карманы, чтоб Мирон больше за них не хватался. — Это все понимают. У тебя на лице всё написано. — С чего ты взял, что я хочу детей? — Мирон спорит, хотя знает, что Слава прав: с ним бы он завёл деток, оставил бы ненадолго офис, чтоб бегать менять пеленки, а потом играть с ними в салки в квартире. — Как можно хотеть детей от человека, который точно не знает, какой твой любимый напиток, — подводит итог он, пролезая в свободное пространство между Славой и косяком двери, скрыться по коридору на кухне, чтоб не продолжать спор, а отвлечься на чайник, например. Хотя Слава всё равно продолжит. Скажет про кофе, и… — Имбирный чай с персиком, — бросает Слава вдогонку, и Мирон застывает в коридоре, проклиная всё на свете, что не успел добраться до кухни. Откуда он знает? Как он запомнил? — Шесть персиков из банки, немного сока оттуда, на глаз, одна столовая ложка тертого имбиря, чёрный чай… и лёд. Ты всегда добавляешь лёд. — Я ведь постоянно пью кофе, — комментирует Мирон, еле-еле поворачивая голову на Славу, откидывая его взглядом через плечо. — Ты мало спишь. И когда за окном дожди, а они здесь частенько, ты так поднимаешь своё давление. Иначе ты витаешь, словно сонная муха, — уверенно говорит Карелин, заставляя Мирона обернуться уже полностью. — Да ну? Может, ещё и книгу мою любимую вспомнишь? — Фёдоров руки на груди складывает, оборачиваясь на Славу с вызовом.        Слава скромно и слабо улыбается. Конечно, он помнит. Это не что-то сверхъестественное, когда живешь с человеком под одной крыши целый год. — Каждый раз, когда тебе грустно, ты берёшь «Легенды о Короле Артуре». Ты обожаешь Ланселота, — тихонько и даже смущенно отзывается Слава, улыбка никуда не исчезает. Точно издевается.        Мирона вновь отправляет в детство. И стихи эти, и отец… и как он лежал в кровати, читая легенды о короле Артуре и рыцарях круглого стола. Он ведь представлял перед сном, что это всё неправда! Что он сам Ланселот, помещённый в тело глупого мальчишки. Теперь уже Мирон шумно глотает. — Любимый цвет? — Зелёный, — также спокойно отзывается Слава. Он выучил Мирона наизусть. По крайней мере то, что тот ему показывал.        Фёдоров непонимающе смотрит на Славу. Раз тот знает его наизусть, то Евстигнеев ошибался. Карелину не мешала работа узнать альфу поближе. Карелин просто не хотел сближаться так, как хотел того Мирон. — Почему?        Запах пряного кардамона ещё сильнее бьет в нос, обезоруживая Мирона совершенно. Тут снова и чай с мелиссой, нотки молочного шоколада… и это ведь только запах, а уже сводит с ума.        Карелин легко расшифровывает вопрос. «Почему ты помнишь это, Слава?», — проигрывает его в голове чужим голосом. — Потому что я… мне… мне кажется, я люблю тебя.        Вот так быстро, так просто? Слава растил в себе эти три слова целый год! С того самого момента, как испуганный Мирон, с ещё не такой короткой стрижкой, влетает в комнату и моментально оказывается между ним и отцом. Как они, эти слова, дрожали внутри, когда Фёдоров обрабатывал ему ссадины, что-то бормоча себе под нос. Как почти сорвались с губ, когда на день рождения Мирон приготовил ему лазанью. Отвратную до тошноты, но сам и ему! Слава не умел доверять. Но любил. И потерять боялся.        Так просто? Внутри должны были быть фейерверки. Так всегда думал Мирон. Как только он получит от Славы взаимность, мир станет ярким. Появится новый стимул, неописуемое счастье, но это не то. Карелин не приближался к нему год, не давал целовать, а за первое неловкое касание губ наградил пощёчиной. Это «я люблю тебя» звучало самой настоящей издёвкой над чистыми и светлыми чувствами Фёдорова. Точно Карелин во второй раз оскверняет святыню, которую Мирон по глупости ему доверял. Ему там что-то кажется. Но только на словах. Ядовитые ухмылки, кислая мина от близости, дискомфорт от сближения… это не похоже на любовь.        Что-то внутри вновь режет рёбра. Отвратительно! Надо быстрее взять себя в руки. Поехать в парк, потом в институт, потом в ресторан, взрастить в сердце омеги нечто настоящее, а не это кислое «кажется». Если это настоящее — не иллюзия мальчишки, которого Мирон так и не смог до конца похоронить в себе. Альфа вырос. У него больше нет мечт прокатиться на Буцефале Македонского, он не пишет стихи. Он просто хотел любви с тем, кто дан ему судьбой. Но кажется, Слава —один из тех омег, кто шепчет такие слова, только бы не оказаться в доме терпимости. Пока Мирон, как глупый романтик, неустанно верит в любовь. — Тот, кому кажется, сразу крестится, — отзывается Мирон, вновь разворачиваясь и уходя на кухню на новой порцией американо. Каждая клеточка внутри только нервозно хочет подбежать к Славе и сказать совсем по-детски, что тоже его любит. До одури.        Но альфа ведь давно не ребёнок. Эмоции надо держать в руках, это омегам можно давать слабину. И Слава себе позволяет: с силой бьет кулаком об стену. Он так долго хранил в себе эти слова, чтоб не получить ответа? Он так старался сказать их вовремя, чтоб на них не ответили? Или вся любовь, что Мирон питал к нему, испарилась из-за недавней ссоры? Слава бы отмотал время назад: не стал бы прерывать поцелуй, не стал бы сравнивать Мирона с отцом… только бы сейчас услышать в ответ те же самые слова. Слова, которые Слава не слышал ни разу за свою жизнь.        Кажется, и не услышит.

***

       «Я люблю тебя» от Мирона выражалось в другом. В так и не поставленной метке, в соблюдении личных границ, в том, что они перестали ходить на ужины! «Я люблю тебя» было в его стараниях обеспечить омегу всем. «Я люблю тебя» было в «моего папу зовут Константин». В этой поездке в «Капернаум». «Я люблю тебя» было в поездке в этот чёртов парк, где цвёл всего лишь один куст. Но для Мирона это всё ещё было слишком важным местом. Тут было детство. Время, когда любовь не приносила боли. — Хочешь яблоко в карамели? — тихо спрашивает Мирон, когда Слава присаживается на лавочку напротив куста, поднимая глаза к небу, разрезанному длинными ветками уродливых деревьев. — Нет, спасибо, я не голодный, — отрицательно качает головой Слава. Аппетит пропал, а костяшки болели. Плохое свидание. — Я бы это нарисовал в детстве. Посмотри, как красиво, — вдруг начинает тот, кивая на небо. Мирон решается сесть рядом и тоже поднять глаза. Точно множество страшных и костлявых пальцев режет небосвод. — Ты рисовал в детстве? — решает спросить Фёдоров. — Ага, — кивает Слава. — Много причём. И не так уж и уродливо выходило. Но потом в моей жизни появились другие страсти, — почти без эмоций вспоминает он. — Компьютеры? — уточняет Мирон. — Ага, — снова сухо подтверждает Слава.        Ему было не интересно, откуда Мирон это узнал. Небо в эти секунды было намного привлекательнее, чем размышления на тему, как Фёдоров умудрился узнать о нем немного больше, чем он озвучил сам. Возможно, родители говорили. Да, самый логичный вариант.        Слава слышал, как дети клянчат у родителей сахарную вату и яблоки в карамели. Как их родители умиляются этому. Они гуляют здесь всей семьей! И никаких выволочек маленьким омежкам не светит. Отцы уже кладут деньги перед продавцами этого всего. Карелин слабо улыбается, прогоняя грустную мысль, что у него так никогда не было. Никаких «хочу», лишь «не заслужил».        Мирон целует в руку, говоря, что отойдёт буквально на минуту. Приятный жест. Даже мелкие мурашки побежали! Наверное, Фёдоров все-таки решил поесть и пошёл себе за яблоком в карамели. Хотел ведь. Слава прикрывает глаза, наслаждаясь редким солнышком. — Кушай, Слав, — шепчет Мирон, вновь оказываясь рядом. Карелин даже принюхивается, но не чувствует ни яблок, ни сахарной ваты. Даже глаза открывает, чтоб понять, что такое ему приволок Фёдоров! — Ты говорил, что любишь их.        В руках у Мирона был бумажный пакетик, раскрытый так, чтоб Слава видел его содержание. Мармеладки! Разные по форме, цвету, а значит, и вкусу. И целый пакет. Слава моргает несколько раз, точно они могут испариться. Не ребёнок же, не обязательно покупать ему что-то втридорога в парке! Да и.. ему в принципе не обязательно покупать что-то такое. — Кушай, — настойчивее говорит Мирон, отдавая ему пакет. — Ты ведь всегда любил мармелад. — Мирон, они здесь стоят, как чугунный мост, — возмущённо заявляет Слава, который, кажется, готов был вернуть весь пакет продавщице, только бы она вернула потраченное Мирону на карточку. — Какая разница, сколько они стоят? Слав, у нас нет никаких проблем с финансами, чтоб отказывать себе в любых удовольствиях, — уверенно говорит Мирон. — Кушай, я для тебя выбирал. — Как какая разница… ты же не себе, а мне… ты ведь работаешь, а я…        «Я не заслужил» вылетает само собой. Просто по привычке. Слава так сильно не хотел просвещать Мирона в этот свой бзик, но не получилось. Объяснять ничего и не приходится: по глазам Фёдорова ясно, что он понял абсолютно всё. — Слава, — обеспокоено тянет Мирон имя своего истинного. — Тебе не надо ничего «заслуживать». Ты есть, и я благодарен тебе уже за это, — мягко разъясняет он. — Тебе не надо другим быть, что-то делать, чтоб получать приятные мелочи. Зачем жить без них, если есть возможность взять всё? У нас нет никаких кнутов и пряников. Я стремлюсь к здоровому взаимодействию.        Слава слабо улыбается, кидая в рот одну мармеладку из пакета под пристальным взглядом Мирона. Такие мысли не лечатся одной лекцией от любимого альфы. Они вообще мало чем исправляются. Но когда Фёдоров носом тыкается в плечо, становится как-то спокойнее на душе, что ли. Точно он действительно в безопасности.        Мирон осторожно приобнимает его одной рукой за пояс, ожидая, что тот привычно отодвинется. Но Слава только кладёт голову тому на плечо и переплетает пальцы свободных рук. — Насколько у нас богатые планы? — интересуется Слава в полголоса. — Сейчас заедем в ещё одно место, — говорит Мирон, имея в виду институт, где Слава когда-то гордо грыз гранит науки. — А потом в ресторан, — более весело говорит Фёдоров. — У нас будет двойное свидание, если ты не против. — Двойное? У нас одиночное-то первое, — немного хмурится Слава, но не отпускает никуда чужую руку. — Я просто уверен, что такая встреча тебе понравится. Я обязан тебе её подарить. — Так ты не мясник, а лысая фея крёстная? — спрашивает Слава, легко бодая лбом Мирона в плечо.        Фёдоров смеётся негромко, совершенно не смущаясь таких сравнений. Раз он крестная фея, то пусть это точно будет сказкой. — Типа того, — довольно скомкано отзывается альфа.