Правильный выбор

— И что ты сделал после этого, Гарри Джеймс Поттер? Если бы голосом можно было убить или хотя бы обездвижить, несомненно, Гермионе это удалось бы. Гарри давно не видел подругу такой раздражённой — её глаза метали молнии, и смотреть на неё Гарри было неловко, и страшно, и… — Сбежал, — убито пробормотал он и мрачно уставился на мыски собственных парадных туфель. Тогда, в то мгновение, когда Гарри отстранился от так и не ответившего на поцелуй Снейпа, это показалось ему единственным выходом. Последним шансом сохранить хотя бы остатки достоинства — потому что, очевидно, он понял всё не так, принял обычное дружеское участие за что-то… Всё это было глупо, глупо, глупо! Его идиотские сны, его недопустимые, сумасшедшие фантазии. И этот поцелуй, оборвавшийся на середине вдоха, нелепый и неуклюжий, как сам Гарри. И теперь… теперь, час спустя, он сидел здесь, на крошечной кухоньке в американской квартире Гермионы, и подруга, кутающаяся в наспех наброшенный на плечи халат, выглядела так, словно едва сдерживала порыв вытащить палочку и проклясть его. Гарри не был ни так глуп, ни так наивен, чтобы надеяться, что Гермиона просто-напросто злилась за поздний и неожиданный визит: пусть даже она едва ли предполагала, что Гарри вывалится из её камина, дрожащий и потерянный. Но нет. Гермиона выслушала его нервный сбивчивый рассказ — и, конечно, всё поняла. Может быть, даже больше, чем сам Гарри. — Он… он не ответил, — почти прошептал Гарри, когда затянувшееся осуждающее молчание стало невыносимым для него. И, подняв голову, взглянул на Гермиону почти с мольбой. — Он не ответил на поцелуй. Он не хотел этого. Я всё понял не так, я ошибся, я… Что мне было делать, Герм? Она молчала — растрёпанная, раздражённая и непривычно взрослая. Потом медленно, словно бы взвешивая каждое слово, начала: — Ты лучше, чем кто бы то ни было другой, знаешь, каков профессор Снейп, Гарри. Он был двойным агентом, и даже Волдеморт не раскусил его игру — и ты полагаешь, что ты можешь утверждать наверняка, чего он хотел? — Я… — начал было Гарри, но Гермиона резко добавила: — И теперь, после того, как ты сбежал… что, по-твоему, подумает профессор? — Подумает, что я безмозглый мальчишка, полезший к нему со своими неуместными порывами, — зло ответил Гарри. И тут же, разом растеряв весь запал, сгорбился, обнял себя за плечи, неуютно поёжился. Прошептал, глядя куда-то в сторону: — Я не знаю, как… как мне вести себя с ним теперь. Снова повисла пауза. Гарри уже почти жалел о своём решении добраться до первого попавшегося камина и отправиться к Гермионе. Он ждал совета, а получил… Упрёк. Осуждение. Разочарование. И горький привкус обиды на языке. Будто поняв, о чём он думает, Гермиона вдруг вздохнула и непривычно мягко сказала: — Я не должна была… так на тебя набрасываться. Извини. Нам обоим стоит остыть и как следует обдумать ситуацию. Будешь чай? Это было спасением и поводом отвлечься, и Гарри благодарно ухватился за эту соломинку. — Вам нужно поговорить, — тихонько сказала Гермиона чуть позже. Гарри, как раз сделавший большой глоток чая, подавился и едва не облился. Откашлялся. Уставился на подругу исподлобья. И выпалил вдруг, неожиданно для самого себя, прямо и честно: — Мне кажется… мне кажется, лучше всего будет просто сделать вид, что ничего не было. Да. Да, именно так. Дать им обоим шанс… вернуться на правильный путь. И больше не совершать таких чудовищных ошибок, как та, которой он позволил случиться. Призрак этой ошибки ещё жёг ему губы — почти прикосновение, почти тепло, почти поцелуй. Не было. Никакого. Поцелуя. — Я люблю тебя, Гарри, — медленно начала Гермиона, не сводя с него странного и неуютного взгляда, и Гарри почему-то вздрогнул, — но иногда ты ведёшь себя как полный кретин. Гарри открыл было рот, но раньше, чем он успел сказать хоть что-нибудь, Гермиона добавила: — Вы должны обсудить случившееся. После таких вещей всё меняется. Ты не можешь… — Он не ответил! — упрямо повторил Гарри, зло кривя губы, и его вдруг прорвало — всё, что успело промелькнуть в его голове в ту секунду, когда он понял, что что-то не так, теперь срывалось с его губ торопливым, сбивчивым потоком. — Что, если я всё-таки принял желаемое за действительное? Что, если он увидел во мне друга, а я всё испортил? Что, если именно это он мне и скажет — в своей манере, конечно, так, что я себя просто мешком с драконьим навозом почувствую? Что, если окажется, что я всего-навсего влюблённый ду… Осёкся — обожгло. Неожиданной, непрошенной, такой неуместной сейчас правдой. Не имеющей смысла правдой, от которой он столько бегал. Сердце обиженно заскулило где-то в горле, и Гарри вдруг понял, что почти прокричал это Гермионе в лицо. Он торопливо схватился за кружку, дрожащие пальцы соскользнули с гладкой ручки, и Гермиона тихо и ровно спросила вдруг: — Неужели быть влюблённым дураком хуже, чем трусом? Это были не слова. Это была пощёчина. Наотмашь. Гарри медленно поднялся на ноги, поставив на стол злосчастную кружку. Несколько секунд он молчал, и его разрывали изнутри недоверчивая обиженная злость, непонимание и что-то ещё… что-то, в чём Гарри не мог себе признаться. Что-то, о чём он отказывался думать. Наконец он вдохнул, выдохнул и выговорил сухими дрожащими губами: — Я пойду. Уже поздно. Прости, что потревожил тебя в такой час. — Гарри… — начала было Гермиона, но он отрицательно покачал головой и слабо, через силу улыбнулся: — Нет. Нет, не нужно, всё в порядке. Я очень устал. Я никогда не чувствовал себя таким уставшим и таким опустошённым, Герми. Я ждал от тебя помощи. Хотя бы какой-нибудь. Я ждал, что ты скажешь мне, что делать. Ты всегда была умнее и понятливее меня. Так почему теперь ты не можешь понять? — Послушай, я не хотела… — она разом растеряла всю свою воинственную решимость и показалась в этом своём огромном халате маленькой и беззащитной. Гарри смотрел на неё долгих несколько секунд, и в горле у него стоял спазм ярости, обиды, страха и боли — отвратительное горькое месиво. Гарри хотел солгать, что не сердится, но не сумел выдавить из себя ни слова и лишь прохрипел несколько ударов сердца спустя: — Я… воспользуюсь твоим камином. Не возражаешь? Гермиона смотрела на него почти жалобно, и Гарри от этого почти тошнило — потому что она была права, и где-то глубоко внутри Гарри был с ней согласен. Это и правда было трусостью: сбежать вот так, как Золушка в маггловской сказке, оставив Снейпа на балкончике одного; сбежать, пролепетав что-то нелепое и скомканное, нечто вроде «простите, сэр, мне очень жаль»; сбежать, потому что в абсолютном опьянении того мгновения, когда Гарри потянулся с поцелуем к этим строгим тонким губам, он был уверен, что Снейп ответит. Что Снейп хотел этого. Что Снейп хотел — его. Сбежать, потому что твёрдый рот Снейпа не смягчился и не откликнулся тёплой живой влажностью на прикосновение его губ, и Гарри не хватило смелости взглянуть ему в глаза — слишком страшно было увидеть в них шок, непонимание и презрение. Отвращение. Это и впрямь трусость, Гермиона, подумал он, молча отворачиваясь от подруги и направляясь в гостиную. Но со стороны всё кажется таким простым и незамысловатым: просто поговорить. Расставить все точки над «и». Выяснить раз и навсегда, что между ними происходит. гермионамнестрашномнестрашномнестра Гарри замер перед камином и не глядя зачерпнул горсть Летучего Пороха. Сердце билось нервно и больно. Ему ещё предстояло добраться до своей спальни, не наткнувшись ни на кого из тех, кто был на балу. Не наткнувшись на… М-мерлин. Раздались тихие шаги. Гарри, боясь неминуемого продолжения разговора, торопливо шагнул в камин и разжал пальцы. Зелёное пламя взметнулось под его ногами, и за секунду до того, как всё пропало, Гермиона прошептала: — Подумай. Пожалуйста, подумай о том, что ты совершаешь ошибку.