Ксеноконубинат

      Следующие несколько дней я провёл в своей камере, валясь на животе в полубредовом состоянии. Не смотря на объёмы дезинфектант, затраченного перед операцией, стерильность видимо всё же была нарушена. Инфекция попала в рану, спровоцировав лихорадку. Лекарства которые вливали в меня через капельницу справились с ней, но не сразу. Сначала мне пришлось пометаться в горячке, потея как мышь и скуля как собака. Каждое движение, каждый вдох сопровождавшийся расширением груди, отдавался в пересекавшем спину рубце. Дыхание стало для меня постоянным источником боли, от скрыться от которой удавалось только в беспамятстве.       Да и имплант ежесекундно напоминал о себе. Я чувствовал его инородное присутствие, проявлявшееся едва заметным, но беспокоящим чувством распирания. Наверное так морская раковина ощущает песчинку, угодившую между её створок, чтобы стать жемчужиной. Разжак была настоящей мастерицей аугментации — вживлённое ею устройство не причиняли боли кроме тех случаев, когда должно были. Но оно всё равно оставалось чужим. Чуждым. И тело ежесекундно напоминало мне об этом неприятной пульсацией.       Я лежал, уткнувшись лицом в матрас, и чувствовал, как огонь стягивает спину вдоль линии разреза, превращающегося в рубец быстрее, чем это казалось возможным. Даже с самой квалифицированной медициной Империума, мне пришлось бы проваляться на животе неделю как минимум, а потом ещё несколько месяцев заново учиться ходить, после такой операции. Но под не заботливой опекой тёмных процесс восстановления занял читанные дни. Не знаю точно сколько — но судя по отросшей щетине не больше трёх.       Ну а когда развалины при шли за мной я уже, хоть и пошатываясь, но стоял на ногах. И мог ходить, скрипя зубам и от боли.       Появление помощников — или помощниц, хрен знает кем они были до радикального хирургического вмешательства госпожи в их тела — вернуло и страх, притупленный плохим самочувствием. Трудновато размышлять о дальнейшей судьбе, когда тебе хреново, а сознание спутано от высокой температуры. Но стоило мне увидеть шрамированых уродов с горшками на головах, как вопросы о предстоящем вновь стали во главу угла. И главным из них было: придется ли мне спать с Разжак, чтобы помочь ей в изучении любви?       По всему выходило, что да, вот только я всё ещё сомневался в том, что это возможно чисто технически.       «Не встанет. У тебя не встанет, парень!» — шептал внутренний голос, и мне нечем было ему возразить. Разжак была… непривлекательна. Мягко говоря. Хотя даже такое определение было для неё комплиментом. Более точный подбор слов определил бы её как «чудовищную» или «монструозную». В общем ужасающую. И это только снаружи. Думать о том, что может быть у неё внутри мне не совершенно хотелось. Потому что шуточное определение vagina dentata оказалось самым безобидным, что пришло в голову.        Конечно, Гемункуле не было никакого смысла травмировать меня после того, сколько сил она вложила в мою подготовку, но… Трон, можно ли говорить о смысле, если дело касается тёмных? Может она специально затеяла всё это как шутку. Усыпить бдительность, заставить поверить ей, чтобы в решающий момент отхерачить хозяйство вагинальными зубами. И пока я буду корчиться в агонии у ее ног, заливая пол кровью, развести руками-лезвиями и сказать: подъебала! Ну а что? Шутка вполне в духе остроухих мучителей.       В случае же моего фиаско, она запросто могла пошить из меня какое-нибудь забавное, на её взгляд, произведение из плоти. Ходячий член, который не говорит а звенит яйцами. Я был почти уверен, что её хирургических способностей хватит для такого.       Примерно такие мысли занимали мою голову, пока я, преодолевая боль в спине, шёл по коридору, направляемый и поддерживаемый гемаколитами. Действия которых лишь подтвердили мои опасения. Ведь меня не отвели сразу к Гемункуле, а заставили сначала помыться. Впервы за всё время, не считая душа с дезинфицирующим раствором. После чего предоставили новый комплект одежды, снятый, по всей видимости, с корабельного офицера. Я не особо разбираюсь в геральдике, да и видеть представителей Имперского Военного Флота мне не доводилось, но вроде бы золотой двуглавый орёл с рулевым колесом на синем фоне был символом Навис Империалис.       Отмытый, причёсанный и переодетый в форму с золотой тесьмой по краям эполет я отправился навстречу судьбе. Я так боялся коитуса с Разжак, что сам убедил себя в его неизбежности А потому растерялся, увидев рядом с ней девушку, не принадлежавшую ни к человеческому, ни к эльдарскому роду. Синяя и полностью противоположная всему, что воплощала собой Разжак, она казалась прекрасным видением, непонятно как очутившимся посреди кошмарного сна. Невысокая, женственная, обладающая безупречной во всех отношениях фигурой, лишенной даже намёка хоть на какие-то запасы жировой ткани. Тонкая шея, округлые плечи, длинные руки с изящными трёхпалыми ладонями, упругая налитая грудь, изгибистые бёдра длинные ровные ноги странно вывернутые в районе коленных суставов и заканчивающиеся копытами — всё это было выставлено напоказ. Ведь на теле синекожей красавицы-тау — и опять я не сразу вспомнил название девушки-ксеноса — не было никакой одежды. Если, конечно, не считать закрывающего голову глубокого капюшона отбрасывающего тень на её синее лицо, и двух отходящих от него лент, которыми тау старательно прикрывала интимные части. Чёрная, лишенная блеска ткань двумя отрезами тянулась через грудь, пряча соски. Сведённые же вместе руки, придерживали их на промежности, защищая, самое дорогое место.       Столь откровенная одежда служила своеобразной формой психологической пытки, ломавшей волю ещё не полностью забывшей о стыдливости пленницы, и попирая ее достоинство. Впрочем, Разжак не была бы Гемункулой, если бы обошлась и без пытки чисто физической, причинявшей вполне реальную боль. Голубая кожа девушки была проткнута толстыми металлическими иглами, расположение которых создавало иллюзию сверкающей ленты тянущейся вверх от щиколотки по голому бедру и через поясницу на бок — между грудям к шее, обвивая тау словно змея. Боди арт во всей красе. Завершающим штрихом была плотная повязка, закрывающая глаза и верхнюю сторону лица. Видимо Разжак решила, что рабыня должна следовать за ней в полной темноте, положившись на слух, чувство равновесия и умение приноравливаться к походке хозяина. При этом тау выглядела изящно и непринуждённо. Видимо, если бы она запнулась или оступилась, сбившись с шага, её ждало бы серьезное наказание. Девушка знала это, а потому вела себя безупречно.       И лишь дрожание губ, почти незаметных на плоском, как у всех тау, лице выдавали боль, пронзавшую тело при каждом шаге. Иголки в сочетании с сенсорной депривацией наверняка даже простую проходку превращали в самое настоящее чувственное испытание.       — Это твоя партнёрша, Талу’ва, — Разжак резким жестом сдёрнула капюшон с головы девушки, заставив ту вздрогнуть. Спрятанные под ним алые волосы растеклись по синим плечам тау ручейками артериальной крови. Контраст был столь же странным, сколь и потрясающим. На несколько мгновений я просто застыл, глядя как она щурит освобождённые от повязки, красные глаза.       — Знакомьтесь, — приказала Гемункула и её тон — резкий и настойчивый -заставил тау вздрогнуть вспугнутой лошадью.       Она была слишком напугана присутствием змеевидной фигуры, поэтому я взял инициативу на себя, сделав первый шаг.       — Ну… привет, — собственные слова вызвали острое чувство дежа-вю. Так же начиналась моя попытка установить контакт с тёмной на фабрике Мануфакторума, закончившаяся выстрелом в пузо. Зажившие шрамы на животе заныли от воспоминаний. Однако вопреки моим ожиданиям синекожая оказалась не агрессивной. Видимо, имперская пропаганда всё же лгала о ксеносах.       — Привет, — улыбка озарила невыразительное лицо Талу’вы. — И ты даже не назвал меня грязным ксеносом? Потрясающе!       Она так искренне радовалась, так сияла от счастья, что я растерялся. Я и подумать не мог, что нейтральное приветствие вызовет столь положительную реакцию. Это… обезоруживало. Заставляло забыть о предубеждениях, взращённых имперской пропагандой.       — А почему сразу грязной? Ты вроде чистая… — когда не знаешь, о чём говорить с девушкой, неси чушь. Может прокатит.       — Спасибо, ты тоже, — ответила любезностью на любезность Талу’ва, втянув воздух не носом, которого у неё не было, а ртом.       — Комплименты пошли. Удачное начало, — не преминула вставить Гомкнкула, разрушившая всякую непринуждённость. Из представителей двух враждующих цивилизаций, неожиданно оказавшихся в мирной обстановке, мы снова стали пленниками психопатки.       Я не знал, что ещё сказать. Все слова вылетели из головы, вытесненные осознанием, что мне действительно устроили свидание с женщиной-ксеносом. Зачем? Для чего? Что Разжак надеялась изучить в ходе нашего взаимодействия. И… каким оно должно быть?       — И что мы должны делать? — прямо спросил я на правах мужчины. Тау не смела даже взгляд на Гемункулу поднять.       — А ты оглянись, — посоветовала та. Я подчинился и, наверное впервые за все время увидел комнату. Она была… ну, нормальной. Не знаю как ещё это описать. В мрачном стиле тёмных эльдар, но без разложенных и развешанных по стенам полутрупов, хрипящих в агонии. Просто комната с агрессивным декором в виде чёрных колон, топорщившихся изогнутыми лезвиями.       — Подходит для романтического ужина? — лицо Гемункулы растянула улыбка. Не дружелюбная, а скорее пугающая.       Я кивнул. Романтический ужин. На Морлавии такая роскошь была доступна разве что благородным. Разодетые в шёлк и бархат обитатели Шпилей встречались в красивых местах, слушали музыку, вкушали изысканную пищу. У нас, рабочих, времени на всё это не было. Пара комплиментов, украдкой брошенных на работе, разделённая на двоих пайки, выкуренная палочка лхо и сакральное: «Ну что, к тебе или ко мне?». Ах да, ну и разговоры за жизнь в процессе. Я не знал, как вести себя на настоящем свидании.       И Талу’ва, судя по ее унылому виду тоже. И лишь Разжак фонтанировала нездоровым энтузиазмом. По щелчку её пальцев, клацнувших растущими из них лезвиями, появились гемаколиты, тащившие… мебель? Я не поверил глазам. Это была самая обыкновенная мебель, какую можно найти в любом городе Империума в более менее богатом районе. Стол и два стула, и даже не из переработанных и спрессованных отходов, заняли место посреди комнаты. Следом появилась скатерть и тарелки с настоящей едой.       Происходящее напоминало театрализованное представление абсурда — уроды в закрывающих лица маска деловито и неспешно сервировали стол, расставляли блюда, подкладывали салфетки и столовые приборы. Как будто мы были гостями, а они нашими слугами. А не пленниками и мучителями. Это было лицемерие, возведённое в абсолют. Издевательство, отдающее безумием.       — Садитесь! — ещё один взмах рассекающими воздух лезвиями и мы подчинились. Я сел. Талу’ва последовала моему примеру. При этом выглядела она очень сковано и по прежнему прижимала полосу ткани рукой между ног. Как будто боялась, что та соскользнёт.       — Да успокойся не смотрю я на тебя, — я попытался приободрить девушку-ксеноса, но она, кажется, смутилась ещё больше.       Потупила взор, а лицо её как будто стало синее. Видимо так у тау проявлялся румянец. Эх, не было у нас курсов ксенологии.       — Это не из-за тебя, — сказала она наконец. — Мне просто всё еще больно.Она перешила меня там. Чтобы… подходить человеку.       От такого признания стало не хорошо. Нет, я конечно знал, что Разжак способна на всё, но чтоб такое! Она же не просто искалечила девчонку, а покусилась на самое интимное. На её женственность. Вторглась туда, куда не должна была и всё там переделала.       Я и представить не мог, как это давило на Талу’ву психологически. Да она была ксеносом, а я ничего не знал о психологии ксеносов, но я не мог не понимать — такое травмировало бы кого угодно. Чудом было уже то, что она вообще держалась, а не сошла с ума.       — А тебя нет? — голос Талу’вы вернул меня к реальности происходящего между нами разговора и я покачал головой.       — Повезло, — она пыталась произнести это короткое слово максимально сухо и без эмоций, но тембр всё равно выдал зависть. И, кажется, даже обиду. На секунду я стал для девушки тау-врагом. Причиной, по которой она была искалечена. Тень гнева промелькнула во взгляде, а затем он посветлел. Как небо Морлавии после кислотного дождя. Видимо она была великодушной.       — Хотя это и логично. Ты же. Человек, — гротески зажгли пару свечей, явно заимствованных в какой-то часовне, и ушли.       — Эй, всё хорошо. Я не причиню тебе вреда, — у тау могли быть какие угодно табу в личном взаимодействии, вплоть до запрета на любой физический контакт. Я понимал это, и всё же подался вперёд — навстречу, накрыл её судорожные пальцы своими, пытаясь заставить забыть о боли. Синяякожа была странной. Не чешуя, но и не такая как у человека.Более прочная, но при этом бархатная. Странная и приятная. Я не сдержался и погладил её пальцы своими. Эта внезапная нежность была совершенно инстинктивной.       Как и её реакция. Талу’ва вздрогнула, вскинув на меня взгляд алых глаз. Посмотрела, испытывающе и вынесла вердикт:       — Ты не такой, как другие гуэ’ла. Ты открыт Высшему Благу, — трёхпалая ладонь накрыла мою в ответ. — Я рада что встретила тебя.       — Ты преувеличиваешь, я подобрел после того как мне спину разрезали, — пошутил я скрывая неловкость. Что-то в её словах и взгляде смутило меня. Не странность черт и не сомнение во взгляде. Что-то другое. Более тонкое, эфемерное, почти неуловимое. Стало жарко. Захотелось расстегнуть воротник кителя, который хоть и подходил по размеру, но сидел на мне как на собаке седло.       — Мне тоже — оживилась тау, извернувшись на кресле так, чтобы показать шрам. Она была очень гибкой. Я всё-таки расстегнул китель и показал свой. То, что у нас были одинаковые отметины, казалось приободрило её. Талу’ва оживилась и заметно расслабилась.        — Прости. Я думала ты служишь ей, — кивок в сторону Гемункулы. — добровольно. Теперь вижу: ты здесь тоже пленник.       Я хотел кивнуть. Не успел. Разжак, все это время наблюдавшая за нами снова вмешалась И как всегда не к месту.       — Хорошо. Ты уже проявляешь эмпатию. Имперская пропаганда не станет проблемой, — прошипела она мне на ухо.       — Откуда тебе знать об эмпатии? — не сдержался я, обернувшись. Мне так хотелось забраться на стул, схватить эту тварь за шкирку и протереть ею пол. Пропинать по всей комнате, а затем заставить извиниться перед Талу’вой за то, что сделала с ей телом.       Но Разжак проигнорировала мою дерзость. Даже шоком не наказала. Напротив, она выглядела странно довольной.       — Ты заблуждаешься, Клитус. Я прекрасно разбираюсь в оттенках эмоций разных инопланетных форм жизни. Это необходимо доя работы, — она махнул рукой с ложной скромностью. — Но не будем обо мне. Речь о вас. Познакомьтесь. Узнайте друг друга получше.       Мы кивнули, показывая, что повинуемся, и застыли друг против друга, не зная, что делать дальше. Откуда ждать подвоха. Разговор снова зачах, а еда пахла одуряюще. После недель на безвкусных соплях так хотелось бросить в рот что то материальное. Пусть даже и отравленное Сидящая напротив меня женщина-ксенос, похоже думала так же и лишь страх удерживал ее. Наши взгляды встретились отразив понимание. Общность. Представители враждующих рас мы находились в плену. И здесь не было различий.       Поймав отражение в одной из гладких поверхностей, я понял что мы с ней, не смотря на межвидовую разницу, выглядели если и не одинаково, то очень похоже. Не внешне, конечно, по поведению. Оба тихие, растерянные и запуганные. Не представляющие как вести себя друг с другом. Мы сидели в одинаково подавленных позах и одинаково вяло ковырялись вилками в тарелках с остывающей лапшой. Все различия между пленниками стирались в Коморре. Здесь были только мы и они. Наши хозяева и мучители.       — Ешьте — последовал приказ и мы накинулись на предложенное угощение. Я не стал тратить время на столовые приборы. Потянулся рукой, но мышцы свело болезненной судорогой от пальцев до локтя. Шок. Но в этот раз какой-то менее болезненный. Щадящий.       — Вилка, — мягкий укор в голосе садистичной учёной жалил сильнее чем оскорбления. — Используй вилку, ты же не животное.       Я знал, что она радуется моей боли, но всё равно строит из себя добрую тётушку на семей ном обеде. Лживая притворщица.       — И ты на свидании с девушкой, — её слова заставили меня уважить тау, поглощавшую еду вилкой и последовать её примеру.       Горячая, желтоватая мякоть была даром небес я давился и глотал её, стараясь как можно скорее наполнить желудок.       — Что это? — спросила моя собеседница с набитым ртом, из-за чего даже эльдарский переводчик с трудом передал смысл.       — Не знаю, — не подумав ляпнул я и, поняв, что выставляю себя (всё-таки это было блюдо имперской культуры) напряг извилины и вспомнил. — Хотя нет, вроде бы оно называется картошка. Не уверен. Никогда не пробовал. Она растёт только в аграрных мирах.       — Объедение, — заявила Талу’ва, проглотив едва ли не больше чем могла. Я видел, как её лицо потемнела а по горлу прошел ком.       — Вот так. Говорите друг с другом. Задавайте вопросы и отвечайте на них, — голос прокляттой Гемункулы снова вернул нас с небес на землю. Уже в третий раз. Это становилось системой, как будто она пыталась выработать у нас какой-то условный рефлекс. В любом случае мы оба вздрогнули и синхронно перестали жевать, посмотрев сначала на неё, а потом друг на друга. Затем поспешно дожевали и проглотили всё, чем успели набить рот. Красноволосая вытерла почти незаметные губы платком и посмотрела на меня. Выжидающе. С опаской. Первой заговорить не решалась. Ну конечно, как ничего так грязный мон-кей, а как до дела доходит — так на попятную.       — Талу’ва, пожалуйста, расскажи о себе, — попросил я. — Потому что мне рассказать особо нечего. Я был конвейерным рабочим и мало что успел повидать. Даже за пределами Морлавии — моего города Улья никогда не был. И планету ни разу не покидал.       Тау кивнула. Сочувственно, как мне показалось, и начала рассказ. Она принадлежала к Касте Огня — воинам тау, на которых совершенно не походила и в которые не вписывалась. Века селекции сделали огненных самыми крупными и сильными представителями вида, но на Талу’ве генетика словно дала сбой. Она родилась маленькой и слабой. А ещё — не совершенно не воинственной. Девушку больше привлекало изящное искусство дипломатии, практикуемое Водной Кастой, однако уйти к ним она не могла. Строгая иерархичность общества тау исключала саму возможность подобного перехода, обрекая девушку до конца жизни быть чужой среди своих.       Это признание не могло не задеть меня. Ведь мы были похожи больше, чем могли представить. Оба — изгои своих систем, вынужденные играть роли, определённые ещё до нашего рождения. Я гнул спину на производстве без права даже на надежду когда-либо изменить свою жизнь, в то время как Талу’ва вынуждена была изучать искусство войны, хотя с большим удовольствием занималась бы урегулированием конфликтов между кастами или и вовсе налаживанием отношений с другими цивилизациями.       Для моей синекожей спутницы последнее было чем-то вроде мечты, а потому она даже не скрывала факта, что заинтригована мной. Сказала, что видит в нашем знакомстве шанс изучить человеческую культуру, и просила рассказать о моей жизни в Улье максимально-подробно. Её интересовало всё — начиная от социального устройства и заканчивая разговорами на кухне.       Это удивило меня. Империум учил ненавидеть и презирать ксеносов, а потому я думал, что их учат так же. Оказалось нет. Талу’ва обмолвилась, что в Империи отношение к людям было иным, чем к тау в Империуме. Тех, кто сдался и присягнул на верность идеалам Высшего Блага не убивали и не сжигали, а интегрировали в общество. Подбирали профессию, исходя из имевшихся навыков. Верилось с трудом.       Сейчас я пишу, что мы увлечённо общались, но на самом деле это не совсем так. Над нами стоял один из самых ужасных палачей в Галактике и держал в руках пульт от устройства, способного отправить нас в ад одним кликом. Неудивительно что общения вышло немного… скованным. Мы говорили. Открывали рты, слушали, что-то отвечали, что-то спрашивали, кивали в нужных местах и вроде бы даже понимали, но на самом деле мы были не здесь. Не вовлечены в беседу по-настоящему. Потому что всё внимание сосредоточилось на нашей мучительнице. То я, то Талу’ва искоса поглядывали на Разжак, когда та проходила мимо. Прислушивались, пытаясь оценить реакцию понять — нравится ли ей наше выступление? И отвечая спутнице натянутой улыбкой я видел на её лице такую же, как отражение в зеркале.Главное чтобы она была довольна. Главное, чтобы не шандарахнуло.       Пару раз нас скручивало импульсом, когда мы повались утаить какие-то секреты своих планет, но боль и увещевания Гомункулуса, обронившего: в любви нет тайн, убедили нас не закрываться. Мы съели всю еду и рассказали, кажется всё, что можно было рассказать друг другу на первом свидании. Даже за ручки подержались, вцепившись друг в друга как утопающие.       — А теперь целуйтесь! Приятное завершение вечера, — сдержанная обычно Гемункула готова была пищать от восторга.       Которого я, к слову, совершенно не разделял. Поцеловать-женщину ксеноса? Такое мне бы и в голову не пришло? Зачем? Даже если убрать ложь, которую нам рассказывали про тау это не имело практического смысла. Моё нежелание было явным и Талу’ва наклонилась ко мне, накрыв лежавшие на столе пальцы своей трёхпалой ладонью в попытке скопировать мой жест.       — Давай попробуем, — её тон был почти молящим. — Пожалуйста.       Эта реакция поставила меня в тупик. Она так хотела этого? С чего бы? Мы были едва знакомы. Или она так боялась боли? Нет, тут было что-то другое. Предубеждения, замешанные на чуждости её лица и облика боролись с непонятно откуда взявшимся нежеланием обидеть и разочаровать девушку.       — Ну если хочешь… если ты не против, давай, — согласился я чувствуя себя марионеткой. Только не мог понять — чьей.       Тау вновь улыбнулась мне, запустив пальцы в волосы и резко подавшись вперёд, не сильно боднула лбом, прошептав.       — Спасибо. До тебя никто не соглашался. А я больше не могу выносить это, — она издала странный звук, выдохнув приоткрытым ртом. Всхлип? Или аналогичный способ выразить негативные эмоции? Общий смысл был понятен и ладно.       — Всё хорошо, — не зная как утешить её, я повторил её жест, пропустив между пальцами алые пряди, и походя удивившись их непривычно жесткой текстуре. Её лицо находилось слишком близко ко мне, благодаря чему я мог рассмотреть его во всех деталях. Синяя, с плоской структурой, огромными красными глазами без видимой белой склеры, небольшой выпуклостью на месте носа, впалыми щеками и узким безгубым ртом. Это было именно то, что я называл «инопланетным видом». И всё же она не отталкивала.       Не как Разжак, это уж точно.       Поглядев на чуть пульсирующую, Y-образную прорезь в центре синего лба, я сжал губы трубочкой и поцеловал девушку ксеноса. Коротко. Решительно. Как подросток, впервые пришедший с подружкой к воздухозаборнику. Её рот был слишком узким, как и губные складки вокруг него. Более плотные, туги и как будто резиновые, они двигались неумело. Механически. Поцелуй инопланетянки разочаровывал своей безыскусностью и отсутствием понятных эмоций, кроме тупого животного стремления избежать боли. У меня и самого было не так и много опыта, но я чуть скорректировал её, добившись большей мягкости и плавности. Когда мы разошлись моя партнёрша вновь посинела, видимо кровь прилила к щекам. От смущения.       — Это странно, но приятнее, чем я думала. Спасибо тебе, гуэ’ла, — последнее слово в её устах прозвучало мягко и может быть чуть игриво. Когда тёмные называли мон-кей, это было оскорбление. Попытка принизить. Тау же таким образом флиртовала со мной.       — Да уж, было непривычно, но странно комфортно. Утешительно даже, — кашлянул я, поделившись впечатлениями.       — Нууу… вы можете лучше, — ядовито прошипела Гемункула и имплант в моей шее нагрелся, напоминая что в любой момент может ударить током. — Мы здесь празднуем рождение любви, а не встречу пожилых любовников. Больше жизни больше огня.       Она ворвалась в наш хрупкий мирок как инквизитор в дом человека, обвинённого в Ереси — в кованных сапогах.       — И да начнётся кульминация! — четверо гротесков втащили в помещение кровать, явно украденную из какого-то аристократического дома. Она была из натурального дерева, украшенного имперским орнаментом, с четырьмя столбиками и натянутой между ними алой тканью, складками спадавшей по бокам. Балдахин — вспомнил я слово. И повернулся к нашей мучительнице.       — Серьёзно? — свиданья и даже поцелуи это одно, но сойтись с представительницей другой расы… Эта идея была мне чужда и… не то чтобы отвратительна, просто казалась слишком странной. Я не ненавидел ксеносов, просто за то, что они ксеносы. Не ксеносы поставили моему отцу некачественный протез, убивший его и сэкономили на воздухо-фильтрах, заставив мою мать задохнуться мокротой, а люди. Я мог ненавидеть тёмных за плен и зверствами, свидетелем которых мне довелось быть, но девчонка тау не вызывала ненависти. Да и с чего бы? Такая же пленница, как и я. Даже хуже — она была женщиной, вынужденной отдаваться врагу. Гемункула хотела сделать меня насильником. Так я это видел, поэтому очень удивился отсутствию возражений у Талу’вы, с надеждой поглядывавшей на меня.       — Абсолютно, — с невинной улыбкой ответила Разжак, поболтав зажатым в руке бокалом вина. — И выпьем за любовь.       — Ты больная сука, я не собираюсь, — боль взревела в позвоночнике так, словно меня с ног до головы облили прометиумом.       — Что же, с первого раза и не могло получиться. Но мы далеко продвинулись. Талу’ва молодец. Свободна на сегодня. А вот с тобой мы поработаем, — развалины схватили меня и вытащили из камеры. За отказ совершить коитус с тау меня ждало наказание. Растягивание на специальной раме в вертикальном положении. Дождавшись, пока меня закрепят, Разжак поставила имплант на низкую мощности, но надолго. Боль стала тупой, сверлящей, как от больного зуба, только зубом было всё тело. Боль стала изматывающей уже после десяти минут. А после часа — невыносимой. Однако же я провёл в таком положении до самого вечера и когда гемаколиты наконец сняли меня не мог ходить. Меня пришлось волочь как тряпку.       Разжак донесла послание более чем конкретно: делай, что говорят, если не хочешь повторения опыта, мон-кей.