Ксеноконубинат

      Я не торопился на пытки, но неизвестность оказалась не менее мучительной. Поэтому, я вздохнул почти с облегчением, когда в дверном проёме, на фоне красного фонаря, появились знакомые силуэты. Отперев решётку, пара гемаколитов вывела мена из камеры и как прежде, под руки, потащили меня в самое сердце чудовищного логова. Пыточные сменились рядами камер подобных моей, где содержались несчастные подопытные. На некоторых были решётки, другие — удерживавшие действительно опасных ксеносов вроде зеленокожих орков и странных насекомоподобных существ, о которых я раньше даже не слышал, закрывали лиловые силовые поля.       В коридоре было шумно. То, что в камере звучало неразборчивой разноголосицей, здесь распадалось на отдельные голоса. Я слышал, как мои товарищи по несчастью — окровавленные и перебинтованные — плачут и стонут в своих маленьких, полных боли мирках. Кто-то кричал, что не может больше этого выносить, кто-то молился Трону, а иные, уже свихнувшиеся, истерически смеялись.       Только одна женщина сохраняла хладнокровие. На вид ей было лет сорок. Светлые волосы спутались, но большие аметистовые глаза горели решимость и силой духа. Её не щадили. Я видел подживающие полоски хирургических шрамов сквозь лохмотья, в которые превратилась её униформа. Она испытала мучительнейшую агонию, но не растеряла своей ненависти к ксеносам. Достаточно было взглянуть на её кожаный плащ и латунную инсигнию, подтверждавшую полномочия, чтобы понять: дамочка из Ордо Ксенос.       Типично для Инквизиторши, — подумал я, когда наши глаза встретились, и прошёл дальше. Нам нечего было сказать друг другу. Сражаться до конца, сохраняя верность Империуму, или просто принять судьбу и плыть по течению. Каждый решал для себя сам.       Сопровождаемый двумя развалинами я шёл и шёл вперёд. Размеры лабиринта ошеломляли. Нам потребовался почти час, чтобы преодолеть хитросплетение извилистых коридоров, лес ниц и комнат, ведущих в древнее и жуткое место, где плоть растягивали как холст. Я боялся идти туда, ноги слабели и я непроизвольно замедлял шаг. Под конец развалинам пришлось тащить меня на себе.       Лаборатория Разжака. Мастера Гемункула, носившего титул Скульптора Плоти. Это место насквозь пропахло кровью, гноем и разложением, а воздух в нём звенел от криков ужаса и агонии. В багровой полутьме, привычной для чувствительных глаз ксеносов, я разбирал лишь смутные очертания выстроенных рядами металлических лож, представлявших собой смесь операционного стала и пыточной стойки. И к каждому был прикован орущий пленник. Вокруг тех, кто был ещё относительно цел, толпились гемаколиты, играючи управлявшиеся с тошнотворного вида приспособлениями. Я не видел, что конкретно они делают. Лишь слышал крики. И видел результат их извращённых трудов в виде освежёванных, вскрытых и выпотрошенных, но всё ещё живых тел на соседних ложах.       Признаюсь, мне трудно поведать бумаге те чувства, что я испытал, впервые попав в лабораторию Гемункула. Память моя уже давно не та, после всей химии, которой меня тут пичкали. Да и слишком я зачерствел с тех пор, слишком многое пережил. Скажу одно, ощущение было такое, будто меня без предупреждения окунули с головой в ледяную воду, а потом пустили по телу электрический ток. Я замёрз, омертвел внутри и стоял как вкопанный, пока он не обратил на меня внимание и не спустился ко мне.       Свисающие с потолка цепи с крюками зазвенели, покачнулись и отодвинулись, пропуская существо, восставшее из ночного кошмара. Мастер Гемункул выглядел так, словно не принадлежал этому миру. Он не шёл, а скользил над землёй, поддерживаемый антигравитационными полями. Тонкие и, как мне показалось, атрофированные ноги существа не касались пола, а его худое, источенное тело выглядело гротескно-вытянутым. Чёрная кожа окровавленного, мясницкого фартука контрастировала с бледной, отливающей восковым блеском кожей. Она облепляла мышцы так, будто между ними не осталось ни капли жировой прослойки. Равно как и внутренних органов, если смотреть на осиную талию. Весь ливер, как я смог догадаться, был искусственно перемещён в мускульный мешок, закреплённый на спине на манер ранца. Отходившие от его корпуса трубки погружались глубоко в плоть Гемункула, перекачивая желтоватый, чуть светящийся ихор. В общем, вид у хозяина подземелий был чрезвычайно-жуткий.       — Клитус, добро пожаловать, — показное радушие совершенно не сочеталось с шипящими нотками угрозы в его чуждом голосе.       Ксенос говорил на низком готике чисто. Почти без акцента. И даже не пользовался портативным переводчиком. Маленьким устройством, которое эльдары на корабле подносили к губам, когда им что-то нужно было от пленников. То что Гемункул — могущественная и грозная фигура в обществе тёмных — зачем-то выучил язык рабов удивляло и, одновременно притягивало в нём.       А вот его нежелание открывать лицо тревожило. Когда между нами осталось от силы два шага, и жуткий алхимик навис надо мной, подобной раскачивающемуся на хвосте змею, я увидел растущие из лопаток костные выросты. Разветвляясь они обрамляя череп Гемункула словно многочсуставчатые пальцы, не позволявшие рассмотреть лицо, черты которого наверняка вселяли оторопь.       Только чёрная бездна глаз сверкала в узкой прорези. И этот взгляд мне совершенно не понравился — не мигающий и пристальный, он принадлежал бесконечно-чуждому, и абсолютно-непостижимому существу. При этом Гемункул не просто смотрел, он словно раздумывал — каким именно образом лучше меня препарировать. Мысленно он уже проводил на теле линии будущих разрезов и обозначал точки проколов. Свежевал меня взглядом, от которого хотелось исчезнуть. Провалиться под пол. Перестать быть.       — Я Разжак, — представилось существо, поведя удлинённым телом из стороны в сторону, словно поднявшаяся на хвосте змея.       Я приготовился услышать длинный набор титулов, которые тёмный скопил за свою, наверняка не короткую жизнь, но и один из них так и не был назван. Видимо пытки здесь проходили в неформальной обстановке. Усмешка прорвалась наружу не смотря на страх, а может и благодаря ему, насторожив Гемункула. Он снова передвинулся, угол обзора сместился и я понял две вещи — во-первых под мясницким фартуком на существе ничего не было. Во-вторых оно оказалось ею — прямо перед моим лицом покачивалась пара сморщенных и обвисших полусфер, к соскам которых были приделаны колпачки с отходящими от них жёлтыми, ребристыми трубками.       Женщина? Это андрогинное существо вышло далеко за рамки представления о поле, ставшим для неё чем-то вроде рудимента.       — И чем же я заслужил чести, быть разорванным самой хозяйкой этого места? — напуганный до смерти я понимал, что меня ждут самые изощрённые пытки, но почему-то её присутствие в непосредственной близости пробудило меня из ступора. Вернуло дар речи.       — Разорванным на части? — змеевидная фигура, парившая в потоках красного света, покачнулась из стороны в сторону, словно обдумывая мои словами. Затем, оценив мрачный висельный юмор, издала серию, скрежещущих звуков, отдалённо похожих на смех.       — Глупости, ты здесь не за этим, — Гемункула беззаботно взмахнула перед моим лицом узкой ладонью, каждый палец которой заканчивался бритвенно-острыми скальпелями, вживлёнными прямо в кости фаланг. Я поёжился от свиста, рассечённого лезвиями воздуха. Видя, что её слова ничуть меня не успокоили, собеседница широким жестом обвела просторный зал, пояснив свою мысль.       — А эти крики… пусть они не беспокоят тебя, мой дорогой гость. Плоть слаба и кричит, когда с неё сдирают покровы. Взгляни, — изогнутое лезвие на указательном пальце ткнуло в обезображенное тело, висящее на крюках. Это существо (я даже не сразу понял, что передо мной человек) было ещё живо, но находилось в столь жалкой форме, что назвать его иначе как «это» язык бы не повернулся. Я не мог даже элементарно определить его пол.Безобразно-ободранная плоть кровоточила, лицо было ужасно искажено.       — …помоги… пожалуйста… убей… — раздался едва слышный хрип и тело вздрогнуло на крюках, отчаянно потянувшись ко мне.       — Ну почему они всегда молят о смерти? — поджала губы Гемункула. — Глупцы, не понимающие, какая честь им оказана.       Вспышка её гнева оказалась стремительной… и кровавой. Я заметил лишь взблеск хирургической стали, вслед за которым прозвучал тяжкий стон. Двигаясь невероятно быстро Разжака отрезала несколько волокон от грудной мышцы жертвы и сожрала их.       — Восхитительно, — вкус тёплой, кровоточащей плоти заставил её странный издать звук наслаждения. — Изысканно и пикантно.       Я смотрел, с каким остервенением она разгрызает чужое мясо, и почему-то это поразило меня больше, чем всё увиденное. Не жестокие пытки, поставленные на поток и совершавшиеся в промышленных масштабах и не количество обречённых в камерах, а этот будничный, почти небрежный акт каннибализма. Разжак не запугивала меня, не пыталась произвести впечатление, она просто захотела ощутить вкус человеческой плоти на зубах. Для неё это было в порядке вещей. И вот эта жуткая непринуждённость пугала даже больше, чем её внешний вид. Я взгляда не мог отвести от острых зубов и струек крови, стекавший из углов рта по подбородку…       — …убей меня молю… — мольба во второй раз сорвалось с губ жертвы кровавыми пузырями, но Гемункула лишь цыкнула на неё.       — Тихо! Я устала слушать нытьё. Ты должна быть счастлива, что твоя кожа станет материалом для одежды. Может быть из твоего лица даже пошьют чьи-нибудь трусы, — здесь Гемункула хихикнула, позабавленная собственными словами, но угрюмое настроение быстро вернулось к ней. — Ты хоть понимаешь, как трудно правильно освежевать тело. Любой мясник может содрать кожу, но только резчик плоти сделает это так, чтобы каждый надрез укладывался в общую концепцию замысла. Создаст произведение искусства.       Разжак действительно верила в то, что говорила. До этого момента я считал её просто поехавшей садисткой, но сейчас вдруг осознал, что она видела себя художницей. Верила, что создаёт шедевры. И то, что ей орудием был скальпель, а холстом живая плоть, эльдарку ничуть не смущало. В каждую жертву Гемункул вкладывала своё извращённое понимание эстетики. Доводила попавших к ней на операционный стол подопытных до совершенства. Или, по крайней мере, пыталась приблизиться к нему настолько, насколько это вообще было возможно. Она стремилась окружать себя вещами, искажёнными в соответствии с её безумным понятием красоты. И она создавала их из обрывков кровоточащих тел, заново сшитых в новую форму, и обломков искалеченных разумов.       — …не могу… — тело на крюках (судя по сказанному, это была женщина) слабо пошевелилось в тяжком бреду. — …хватит…       — Тихо, сказала. Я скульптор, а твоя плоть — мой пластилин, — затем она повернулась ко мне и пальцы, охватывавшие её голову подобие шлема, с хрустом раскрылись образовав причудливый костяной воротник. Разжак показала мне своё лицо и оно не было ни страшным, ни уродливым. Оно даже не было старым. Просто кожа на нём покрылась складками, как от экстремальной дегидратации. Её черты были чёткими и слегка усхошими, уши — заострёнными, а глаза и губы — чёрными. В сочетании с полностью лысым черепом смотрелось странно. Однако не жутко, не монструозно, и не отталкивающе. Просто чуждо. Такими и были ксеносы в моём понимании.       — Видишь, с чем приходится работать? — посетовала Разжак тоном женщины, жалующейся на неисправное оборудование в пошивочном цехе. — Эти невежды не понимают элементарного. Даже оказываясь под ножом, они не способны осознать, что боль — единственная универсальная константа. Ключ к созиданию и разрушению. В ней заключено всё. И она всё расставляет на свои места.       — И какое место уготовано мне? — спросил я, не в силах больше терпеть. Глупо напрашиваться, но и ждать не имело смысла.       — Ты поможешь мне с одним экспериментом, — рука Гемункулы легла на моё плечо, царапая кожу лезвиями даже сквозь лохмотья робы, которую мне так и не довелось сменить, и подталкивая куда-то в сторону центральной части лаборатории. — Но прежде я должна извиниться. Было невежливо заставлять тебя ждать. Мне пришлось. Непосредственные обязанности требовали моего внимания. Когда Архонтесса зовёт, все остальные подчиняются. Но теперь вся моя забота будет посвящена тебе, Клитус.       — Какая радость, — я вновь не удержался от едкого замечания, скорее почувствовав, чем услышав гемаколитов за спиной. Чтобы ни приготовила для меня Разжак, я не мог отказаться. Эта леди явно не понимала концепцию «нежелающего подопытного».       А ещё она предпочитала передвигаться по лаборатории голой. Фартук прикрывал её только спереди, а вот сзади… я пожалел, что позволил себе скосить взгляд на засохшие, обтянутые пергаментной кожей, ягодицы, переваливающиеся под мешком с органами.       — Я слышу сарказм в твоём голосе, — сухо усмехнулась Гемункула, обнимая меня так, словно мы были старыми друзьями или и вовсе парой. — Обидно после проявленного мною гостеприимства. Но не бойся, тебе я не причиню необратимого вреда, Клитус.       — Почему именно я? — мой вопрос заставил её улыбнуться и… о Император, её эти острые зубы с серебряными наконечниками не делали ухмылку приятной. От одного вида сверкающих остриёв, мороз драл по коже. Я представил, как они впиваются в мою плоть…       — А вот это хороший вопрос, — тон Разжак внезапно стал менторским. В тот миг она напомнила мне учительницу, которая хвалит смышлёного ученика. Небрежный взмах руки и сопровождающий протянул ей некий аналог инфопланшета. На его органическом, как мне показалось, экране была моя фотография со строчками эльдарских символов, написанных безобразно-острыми иероглифами.       — Я выбрала тебя потому, что ты средний представитель своего вида. Рост, вес, генетическая карта… физически ты — воплощение посредственности. При этом у тебя высокий интеллект. Для человека. Опасный уровень независимого мышления, а так же нездоровая с склонность подвергать сомнению приказы, а не выполнять их без раздумий, — слова Гемункулы должны были оскорбить, но вместо этого они напугали меня. Она заглянула мне в душу своими страшными, чёрными глазами и увидела настоящего меня. Того, кого я никому не показывал. Кого никто не смог бы принять. Уж точно не в Империуме, не терпящем инакомыслия.       — Подозреваю, что раньше ты проявлял чрезмерную эмпатию в своим соплеменникам, но жизнь внесла коррективы, — продолжала меж тем Разжак. — Но даже не смотря на это ты сохранил слишком много своей личности, чтобы служить Империуму. Ваши лидеры требуют слепого подчинения, в то время как ты привык думать за себя сам и лишь притворялся покорным. Ты был обречён. Империум не терпит независимости. Самодостаточности. Каждый аспект человеческой жизни должен служить Трону.       Я поразился тому, сколько эта женщина-ксенос знала об имперской системе. Нас учили, что ксеносы презирают людей и ни в грош нас не ставят. Что для них мы — не больше чем насекомые, копощащиеся в пыли. После разговора с хозяйкой преисподней я увидел, что это не так. И не скажу, что меня это обрадовало. Лучше бы эта змеевидная дева презирала меня, считая пылью под своими атрофировавшимися ногами. Потому что знание давало ей силу и власть понимать мои мотивы и предугадывать действия.       — Я видела, как ты пытался поговорить с той ведьмой. Любой другой человек атаковал бы, но не ты, Клитус. Ты заинтересовал меня и я приказала позаботиться о тебе. Обеспечить комфорт. Обработать раны. Я видела, как ты переносил боль. Ты пытался понять её, приспособиться, вместо того, чтобы просто терпеть, взывая к своему «богу». И тогда я решила, что ты — тот самый и подходишь.       — Для чего же? — мы остановились возле ложа из чёрного матового металла, на которое мне, судя по всему, предстояло лечь.       — Ты поможешь мне в эксперименте, Клитус, — повторила она и интонация в шипящем голосе предполагала отсутствие вопроса.       — У меня есть выбор? — всё было уже решено. Я понимал это, но продолжал тянуть время из-за страха перед скорой болью.       — Да. Мне нужно добровольное согласие, — неожиданно сказала Гемункула. — Но уверяю, тебе не понравится альтернатива.       — Будет больно? — я ненавидел себя за то, как жалко это прозвучало, но малодушные слова предательски срывались с губ.       — Жизнь это боль, — ответила Разжак. Потом хмыкнула, с шипением выпустив воздух из лёгких в мешке за плечами и терпеливо добавила. — Однако же ты не будешь искалечен, пока выполняешь свою работу. Я внесу лишь минимальные изменения в твоё тело.       И я решил, что это лучше, чем стать ещё одной окровавленной тушей на разделочном столе, каких здесь были десятки.       — Что будем исследовать? — спросил я, начиная подтверждать свой интеллект. Она была учёной. Значит что-то исследовала.       Последовала долгая пауза.       — Любовь… — Гемункула выглядела почти умилённой. — Это состояние, которое редко по-настоящему понимают в Галактике. Ну а здесь — в Тёмном Городе — и подавно, учитывая, что любить кого-то или что-то — это всего лишь ещё одна слабость, которой можно воспользоваться. Я знаю, тебе трудно понять это в силу молодости, но отказ от чувств - лучший совет для жизни в Комморре.       В тот момент я ещё не знал — кто такие Гемункулы на самом деле.Но уже тогда Разжак показалась довольной странной и эксцентричной личностью. Диковинная, злобная, но жаждущая истинной привязанности. Она хотела изучить любовь умозрительно. Как будто забыла, что такое любовь. Чёрт возьми, она забыла даже само слово, хотя оно и существовало в их тёмном наречии.       — Что нужно делать? — спросил я с содроганием. Мне не хотелось взаимодействовать с ней в любовном плане. Я даже не был уверен, что смогу сделать это, сохранив рассудок. Потому что существо передо мной напоминало скорее мумифицировавшийся труп.       — Это ты узнаешь в своё время, а пока нужно подготовить тебя, — Разжак коротко кивнула сопровождающим и те уложили меня животом на плиту. Материал, из которого она была сделана, оказался холодным. Настолько, что я вздрогнул от шока. Гемаколиты же даром времени не теряли. Я и опомниться не успел, как мои руки и ноги оказались разведены в стороны и зафиксированы кандалами. Остатки одежды на теле аккуратно срезали, оставив меня нагим, после чего обработали едким, остро пахнущим дезинфектантом.       Разжак тоже не стояла без дела, перебирая отвратительного вида инструменты, разложенные на обсидиановом подносе, который держал один из её помощников. Там было всё — причудливо изогнутые ножи, лезвия, пилы, свёрла, щипцы и более сложные устройства, предназначенные для воздействия на нервную ткань. Гемункул взяла длинный скальпель с крючкообразным лезвием.       — А это ещё зачем? — спросил я выворачивая шею и прижимаясь щекой к холодной плите так, чтобы взглянуть ей в глаза.       — Нужно обеспечить контроль, — поменяв лезвие на среднем пальце на новое, она погладила меня по голове. Как собаку. — У меня ушло не мало времени на то, чтобы заполучить кого-то, подобного тебе. Не будем терять времени. Над тобой ещё работать.       Время разговоров кончилось и спины коснулся холодный металл, от которого коже мгновенно стало тепло. Кровь вытекала из пореза столь тонкого, что поначалу я даже не почувствовал его. Боль — сильная, но терпимая, пока что — пришла секунду спустя, заставив стиснуть зубы. Заставляя себя дышать ровно я почувствовал, дыхание Разжак на обнажённой коже. Она приблизила лицо вплотную к моему телу с наслаждением вдыхая запах крови, текущей из ран. Наблюдая как она бежит, оставляя узоры на коже.       — Да, я в тебе не ошиблась, — пропела Гемункул. — Твоя плоть такая нежная. Этот звук, ощущение. Так приятно её резать.       Один Император знает, чего мне стоило сдержаться и не заорать на неё. Не проклясть и не обругать последними словами. Я не сделал этого только потому, что понимал — так я сделаю себе только хуже. Злить ту, кто в этот самый момент режет тебя ножом, не самое умное решение. К тому же я боялся потерять расположение Разжак. Понимал, что она, скорее всего, просто дурачит меня. Убеждает в том, что я важен и уникален, чтобы поменьше выкабенивался и сам лёг на стол. И всё же я хотел верить ей. Так человек, тонущий в сточных водах хватается за что угодно. Даже за слив сортира. Потому что альтернатива — захлебнуться фекалиями.       Гемаколит промокнул рану комком впитывающего полиматериала, в то время как его хозяйка раскрыла края раны крючками и принялась копаться внутри. Она не резала, а раздвигала мышцы пальцами, добираясь до интересующего её позвоночника.       — Вот. Это здесь, — коротко сказала она, надавив уязвимую точку каким-то устройством, прогнав волную боли через моё тело.       — Эй! Эй! — закричал я, завозившись на гладкой поверхности, но Гемаколиты быстро утихомирили меня, навалившись сверху.       — Гордись, сама Госпожа оперирует тебя! — просипел один из них так, словно годами не пользовался голосовыми связками.       — Шшшшш, — выдохнула Гемункула, прижав окровавленное лезвие к моим губам. — Твоя миссия предполагает гораздо больше свободы, чем есть у других моих подопытных. Я не могу оставить тебя без присмотра. Этот маленький прибор будет стимулировать твои болевые центры. Ты почувствуешь острую и короткую вспышку боли, если допустишь ошибку, но она не причинит тебе вреда.       Упомянутое устройство в виде крохотного жучка из потного чёрного металла было продемонстрировано мне, после чего Разжак занялась его установкой. Давление, распирание и острая боль, роем иголок вившая по телу заставила меня вывернуться наизнанку в крике. Я напрягался в жестокой хватке двух пар рук, трясся, вопил, но на мучителей это не остановил о. Для них это были всего лишь реакции. Незначительный побочный эффект, на который не стоит обращать внимания. И они не обращали, очень медленно разделяя нервны волокна, до которых всё-таки сумели добраться, и мастерски переплетали их с микро-проводами ненавистного устройства.       — Да, вот так. Наслаждайся болью. Вкушай её, — напутствовала истязавшая меня эльдарка, слизывая кровь со спины длинным чёрным языком. — Внимай ей. Слушай её. Это — хорошая боль. Боль, имеющая смысл за пределами её причинения. Её надо испытывать. Смаковать. Она прокладывает путь к изменению. Страдании, рождённые ею, подобны огню, в котором закаляются души…       Весь этот бред нисколько не утешил меня. Лишь убедил, сколько поехавшим было существо, в лапах которого я оказался. Разжак видела себя не просто учёной, но некой Пророчицей Боли. Посвящённой с манией величие, склонной считать себя Миссией. Богиней.       Наконец устройство было установлено и садистка вытащила руку из моей спины, дав вздохнуть. Правда зашивать не спешила.       — Теперь откалибруем. Настроим чувствительность, — сказала она скорее для себя, чем для кого-либо. Гемаколиты здесь были лишь инструментами, в то время как я пытался прийти, наполнив лёгкие воздухом. Спина оставалась вскрытой, и это было больно…       …но не так, как-то, что последовало дальше. Разжак моргнула и импульс чудовищной, концентрированной боли ударил в мозг. Тело выгнулось в стальных оковах. Вопль, вобравший в себя всю агонию момента, хлестнул как волна, но она лишь улыбнулась.       — Столь интенсивный отклик всего на семидесяти процентах? А что если дать полный заряд? — ох уж этот жестокий пытливый ум.       «Не надо» — хотел взмолиться я, но мышцы не слушались. Дикий страх охватил меня, устройство в шее заметно нагрелось и…       В этот раз боль была не просто сильной, а белой. Она поглотила всё, оставив только животный вой. Это было так, словно меня окунули в кипящее масло и бросили на сковородку. Я задыхался от муки. Удар тока был в десять раз страшнее. Всё моё тело, каждый нерв горел. Только это был не огонь, а чистый дистиллированный сигнал боли, транслируемый эльдарской машиной прямо в мозг.       И посыл был более, чем ясен: не подчинюсь — сгорю в аду.       Тело выгибалось дугой, тщетно пытаясь сорвать оковы. Я ранил себя и не замечал этого. Я не мог думать ни о чём кроме желания прекратить это. Сдохнуть, если понадобится, но прекратить. Вот только Гемункул не делала таких подарков. Она лишила меня даже милости беспамятства, которое непременно должно было наступить от таких мучений. Но не наступало. Я продолжал корчится в ослепляющей агонии. Глаза закатились, пена шла изо рта. Было больно как никогда в жизни. Чистая кристаллизовавшаяся мука.       — Вижу, ты оценил улучшение, — донеслось из-за пелены боли хихиканье Разжак. — О да, одно из моих лучших изобретений. Это маленькое устройство либо блокируют любые движения раба, которые каким-либо образом могут навредить хозяину, либо вызывает невыносимую боль при любой попытке сделать это. Я могу играть с твоим телом гораздо больше, чем ты можешь себе представить.       Она хихикнула ещё раз и боль ушла. Резко, как сквозняк уносящийся в в лифтовую шахту. Вытянувшись на залитой кровью плите и уже теряя сознание от невероятного облегчения, я у слышал, как Разжак отдаёт распоряжения удерживавшим меня развалинам.       — Зашейте, обработайте раны и прокапайте. Когда очнётся, я хочу, чтобы он был готов к… — я наконец-то потерял сознание.