Ксеноконубинат

      После всего случившего я спал как убитый, а проснулся с ломотой во всём теле. Вставать не хотелось. Идти куда-то — тем более. Хотелось влачить жалкое существование одинокого пленника, коротая часы бодрствования походами от койки до толчка и обратно.       Но разве меня кто-то спрашивал? Гемаколиты, пришли и заставили меня поесть и помыться. Затем отвели к госпоже.       Гемункула уже ждала меня. И вновь она слегка изменилась с нашей вчерашней встречи, хотя уже и не так кардинально. Её форма ожившего дерева осталась прежней, но сама она как будто… начала плодоносить. На ветвях механодендритов набухли мешки с зеленоватой, светящейся жидкостью. Странные плоды или, скорее коконы, покачивались от каждого движения, но не падали.       — Ах, Клитус, ты как раз вовремя, — Разжак улыбнулась и кожа на её лице натянулась до треска. — Взгляни на это.       Она махнула рукой в сторону ниши, где работал один из её помощников. На трёхступенчатом возвышении, подключённый к жутковатого вида машине со множеством зубчатых шестерней стоял один гемаколитов-резчиков, работавших над скулящей у ее ног жертвой. Из одежды на нём был только традиционный мясницкий фартук с прикреплёнными цепями и тяжёлый, металлический воротник, закрывавший плечи, шею и затылок. Бледная, почти светящаяся в лучах падавшего с потолка света, кожа его спины была перфорирована множеством изогнутых инструментов, выступавших из торца машины. Острые лезвия, похожие на хитиновые лапки насекомых и червеобразные щупальца чуть заметно вибрировали, посылая разряды энергии и стимуляторы к нервам тёмного, но эльдар этого, кажется, даже не замечал. Его бледное, до носа закрытое дыхательной маской лицо оставалось бесстрастным и лишь чёрные глаза горели вдохновением, когда он вырезал витиеватые узоры на коже пленницы.       Полуобнажённая, она стояла перед ним на коленях содрогаясь от боли и удовольствия истинной мазохистки пока жестокий палач с отяжкой водил лезвие по внутренней стороне локтя. Совершенное тело рабыни прикрывало лишь короткое платьице, состоявшее из двух лент ткани, ширины которых едва хватало, чтобы спрятать грудь от вожделеющих глаз людей и ксеносов. Спускаясь ниже он превращались в одну, протянутую между широко расставленных ног и перехвачены узким кожаным поясом. Сзади ткани было чуть больше, поэтому задница рабыни была почти полностью прикрыта. Шлейф из ткан волочился по ступенькам, на которых девушка и стояла. Её голову пленницы прикрывал сложный головной убор с откинутой назад черной вуалью. Религиозный. Имперский. Может какая-нибудь сестра милосердия или плакальщица. Поминающая павших героев. Подвязанный лентой под подбородком он оставлял открытым ее чистое светлое лицо с полными губами и закрытыми глазами.       Ну точно из святош. Они всегда выбирают для службы девок покрасивее. Похотливые ублюдки — подумал вспомнив имперские времена. Впрочем, от былой веры и фанатичного пыла (если конечно они, конечно вообще когда-то и были) не осталось и следа. Черты девушки искажала гримаса мучительного удовольствия. Бывшая сотрудница стонала и извивалась в руках мастера, пока он жестоко держал её за запястье одной рукой, а второй резал. Неспешно, нарочито-медленно, водя лезвием вверх и вниз, в то время как рабыня не знала куда и деть себя. В экстазе охватившей её боли она то и дело прижимала руку к лицу, комкая закрывающую волосы вуаль. Она была уже на грани, а учитывая, что ученик ещё только начинал работу метаться так ей предстояло ещё много, очень много времени.       — Гиперестезия, — клинически констатировала Разжак. — Стимулятор усиливает чувствительность её нервных окончаний, но проведённая ранее модификация нервных путей связывает боль с удовольствием. Страдает, чувствуя каждый миллиметр кожи, разрезаемой отточенным лезвием, но при этом ей так хорошо, что эти чувства буквально разрывают её изнутри.       — И зачем создавать мазохисток в таких количествах? — спросил я, уже заранее зная ответ: для удовольствия высоких господ. Элиты, правившей комморитским обществом. Сирения вчера не пожалела меня — искусала и исцарапала так, что оставленные ей отметины пришлось обрабатывать и заклеивать био-пластырем. А ведь Разжак приказала быть осторожной со мной и не переходить черту. О том, что выделывали с жертвами тёмные, порочность которых была ограничена лишь их воображением не хотелось и думать.       — Нам нужны рабы, — скрипящий, как у старух голос Гемункулы казался спокойным, но глаза горели воодушевлением.       — Обладая передовыми технологиями за пределами человеческого воображения вы всё равно полагаетесь на ручной труд.       Этот момент никогда не был мне понятен. Ладно Империум, где вечно не хватало ресурсов, но тёмные-то от их нехватки вроде бы не страдали. Небо их миро было освещено украденными звёздами, света которых я так и не увидел за облаками, но они продолжали использовать захваченных пленников не только в качестве топлива для питания души, но заставляли работать.       — Это приятно, — не очень понятно сказала Гемункула и, увидев что я не понял, пояснила. — властвовать над кем то. Архонты часто украшают свои корабли полуголыми рабынями, прикованными к трону золотыми цепями. А некоторые не только украшают но ещё и используют их по назначению. Натягутые мышцы её лица скрипнули, растягивая лишённый кожи рот в ухмылке.       — А я думал высшая раса не снисходит до грязных полуживотных, — я всегда неплохо умел различать настроения людей.Когда твоё здоровье и судьба может зависеть от расположения охранника или чиновника Админстратума поневоле начинаешь разбираться в таких тонкостях. Я позволил себе огрызнуться только потому, что Гемункула ожидала о меня этого.       — О, Клитус, ты себе не представляешь, сколькие используют представителей твоего вида как игрушки в постели.       — По Сиринии этого не скажешь, — и действительно, бедняжку пришлось буквально пытать, чтобы она согласилась.       — Она женщина. Женщина принимает. Мужчина — берёт. А я — создаю красоту в их понимании. Режу, подшиваю, растягиваю, добавляю, отрезаю, откачиваю и надуваю. Создаю идеальные куклы для боли и похоти, — Разжак повернулась ко мне всем корпусом.       — И я стану одной их них? — внезапная догадка облеклась словами, прежде чем я вспомнил, что не стоит провоцировать. Вчера она говорила, что довольная мной. Хвалила за проделанную работу. Однако само по себе это ничего не значило. Может, она решила отдать меня в услужение Сирении, а та заказала какие-нибудь модификации моего тела.Ребристый член, например.       — Очень может быть, — хихикнула Гемункула, но тут же вернула себе серьёзный вид. —Но не сейчас. Я привела тебя сюда не за этим. Видишь торчащий из стены чёрный корус? Это Машина Боли. Мой помощник подключен к ней потому, что подвёл меня. Потерпел неудачу в эксперименте. Если справиться сейчас, будет прощен. Нет — отправится на переделку. Если для повышения эффективности мне придётся разрезать его и сшить заново, я это сделаю, Клитус, даже не сомневайся. С ним или с тобой.       Тут она сжала моё лицо торчащими из пальцев скальпелями обозначая укол но не повреждая кожу и зловеще добавила:       — Подведёшь меня сегодня и окажешься на его месте. Подключённый к Машине Боли. И ты будешь кричать.       — Что я должен сделать? — вопрос, в общем-то, был риторическим. Я знал, что должен сделать. Но должен был получить приказ.       — Иди к той девчонке тау, и заверши вашу связь. Она ждет. Но сначала… — один из её механодендритов опустился вниз и она сорвала с него чуть светящийся плод. Это был именно плод. Органика, питаемая через пульсирующую жилу, видимую между позвонками.       — Съешь это, давай, — переход от угроз к заботе был стремительным, как взмах клинка. Только что Разжак грозила мне пыткой, а тут вдруг снова начала вести себя, как любящая бабушка, стремящаяся накормить любимого внука вкусняшками. Вот только вместо пирожков, мне предлагали кожистый мешок с более чем сомнительным содержанием. И я не хотел это есть. Совсем.       — Отравлен? — я пытался, чтобы это прозвучало, как шутка, но мой голос всё равно выдал внутренне напряжение.       — Нет, в нём полезные вещества для твоего организма, — видя недоумение, она добавила. — Я думала этот символ будет понятен тебе: Змея-Искусительница, Дерево Познания, Запретный Плод… хотя возможно эта легенда Терры и не сохранилась в вашей письменной и устной памяти. Всё же я слышала её задолго до того, как ваш Император взошёл на свой Золотой Трон.       Разжак задумалась, явно что-то вспоминая и её глаза стали буквально двумя чёрными колодцам Вечности. По спине пробежал холодок, когда я подумал насколько древней является эта женщина передо мной, если застала древние времена прародины Человечества.       — Ладно. Хватит бесед. Иди и не подводи меня, — гемаколиты, притащившие меня сюда, приблизились по взмаху её ладони.       Они снова отвели меня к лифту, доставившему нас в просторное, полуовальное помещение. Три его стены были прямыми, а четвёртая — дугообразной.Последняя состояла из окон, зеркальных, конечно же. Внутренне пространство было облицована чёрной, шестиугольной плиткой, к наличию которой я уже успел привыкнуть. А вот что удивило меня, так это мебелировка.       Здесь было буквально всё. Даже огромная ванная, вмонтированную в пол в нише справа от входа. Состоявшая из чёрного, блестящего камня, с серебряными кранами она занимала половину алькова. Рядом находился умывальник, сделанный из того же камня, что и ванна, и тоже с серебряным краном. За ним на стене висело большое зеркало в богато украшенной раме. А прямо находился душ с фиксированной лейкой, подвешенной высоко на стене. Душевой кабины не было, но от остальной части ванны её отделяла стена из матового стекла, а слив был вмонтирован в пол. Настоящая роскошь, учитывая мои прежние условия содержания.       Перед окнами стоял стол и стулья, за которыми мы ужинали с Талу’вой. Добротная имперская мебель. Чуть в стороне находился небольшой диванчик, даже издали показавшийся мне удобным, а в глубине стояла кровать из чёрного дерева и с малиновыми занавесями.       В общем здесь было всё, о чём только позволено мечтать комморитскому пленнику. Видимо Разжак не лгала, говоря о пересмотре условий содержания. Вот только убранство камеры не отменяло самого факта заключения. И тихие всхлипы в сумраке служили тому подтверждением. Пройдя вглубь, а заметил Талу’ву. Она сидела на кровати закутавшись в алую, мерцающую в интимном полумраке простынь и плакала. Удивительно, что у таких разных видов, оказалась настолько одинаковая реакция на боль.       Я осторожно приблизился ступая ногами по мягкому ковру. Позволяя себя заметить. Девушка отняла трёхпалые ладони от лица, подняла голову, посмотрела на меня и бросилась на шею. Так неожиданно, что я едва не отпрянул. Да и то лишь потому что она была быстрой — дочь межзвёздных кочевников с синей кожей. Её тонкие сильные руки обвили шею, а голова склонилась на плечо.       — Не уходи больше, Клитус… не бросай меня, — всхлипнула она, добавив. — Не оставляй меня одну с ними.       — С ними? — на автомате бросил я, но быстро поняв, что следовало бы проявить больше заботы уточнил: — Ты в порядке?       — Нет, — она отстранилась и зажатый между нами шёлк скользнул вниз, обнажая маленькие округлости грудей. — Когда ты… не захотел меня, Мастерица Гемункула стала подсылать других. Я делала все как она говорила, но они отказывались. Все кроме одного. Он…       Она подняла лицо и увидел фиолетовую гематому на левой щеке. С такими, обычно, ходили жертвы домашнего насилия.       — Ублюдок… — тихое ругательство сорвалось с языка при мысли о человеке — соплеменнике, скорее всего происходившего из того же города, что и я, избившего девушку. Да, она была ксеносом, но не врагом. В Комморе у нас был только один враг — тёмные, и последнее, что стоило делать, так это вцепляться друг другу в глотки и рвать друг друга на потеху хозяевам. Однако же он предпочёл воспользоваться возможностью и избить ту, кто и так была ему, как жертва.Невольно я подумал — знал ли я этого человека? Встречался ли с ним в узких коридорах Морлавии? А может это был один из моих коллег или даже знакомый? Если так… то что это меняло?       Ничего, кроме ещё одной демонстрации истинного нутра Человечества, не столь отлично го от комморских выродков.       — Он сказал, что синие шлюхи вроде меня, созданы только для того, чтобы принимать человеческие члены. Хотел, чтобы я служила ему, как рабыня… а потом начал бить… — поделилась Талу’ва, обнимая руками дрожащие плечи. — Я врезала ему ногой в пах. Копытом.       — Молодец — учитывая силу ног тау это было все равно что удар лошади, которые, говорят, водились в аграрных мирах.       — Мастерица Гемункула наказала меня, — не оценила моего восторга Талу’ва. — Сказала подведу её ещё раз и…       — И подключит к машине боли? — предположил я. Синекожая кивнула. — Что же, по ходу это наш последний шанс.       — Давай сделаем это, — заискивающе попросила она, беря меня за руки. — Пожалуйста, ты единственный кто мне понравился.       Тепло нечеловеческой кожи в сочетании с отчаянием в её голосе заставило меня задуматься, каково было ей — согласиться принять в своё тело мужчину-чужака, да ещё и враждебного. Просить об изнасиловании, фактически, спасая себя от ещё более страшной пытки. Презреть традиции своего народа, запрещающие, как я теперь знал, связи вне касты, и отдаться на осквернение тому, кого считаешь ниже себя не ради выживания (нас всех раньше или позже убьют) даже, чтобы тебе просто не делали больно.       Той Сирении было всё равно. Она привычно подчинилась закону силы, когда Разжак надавила на неё, ну а ощутив действие стимулятора и вовсе решила выжать максимум возможного удовольствия из встречи. Поддалась похоти почти не раздумывая. Наша ночь была анималистичной и травмировала скорее меня чем её. С Талу’вой было совершенно по-другому. Она оказалась хрупче, уязвимей и я должен был о ней позаботиться. Должен не потому, что так сказал Император или его верноподданные.       Это был мой долг перед ней, как мужчины. И человека. В забытом понимании данного слова.       — Давай сделаем это, — с надеждой повторила Талу’ва продолжая мять мои руки так, словно это была эрогенная зона.       — Если ты не хочешь… — осторожно начал я, но девушка торопливо перебила меня, воскликнув:       — Хочу! — и конечно это была ложь. Не мне даже. Самой себе. Она убеждала себя в этом, чтобы пройти испытание.       — …я возьму всю вину на себя. Пусть пытает меня, плевать, — я всё же закончил фразу. И это тоже была ложь. Потому что быть подключенным к Машине Боли мне не хотелось. Я не знал, что это и не хотел проверять, но ещё меньше хотел становиться соучастником.       — Ты не понимаешь. Я хочу… она что-то сделала со мной. С моим телом. Заставила съесть какую-то дрянь и теперь…       — Меня тоже. Мне жаль, — Разжак никогда не пускала эксперименты на самотёк. То, что мы находились сейчас вне её контроля, предоставленные сами себе, было лишь видимостью Импланты в наших позвоночниках могли активироваться в любой момент, а плод, выращенный на теле Гемункулы… что же, наверняка в нём содержался её любимый афродизиак. Любовный Нектар или как там его назвала Сирения? Пока что я не чувствовал на себе его действия, однако это могло измениться в любой момент.       — Мне тоже жаль, — разговор снова стал странным, хотя может так и должно быть, когда имеешь дело с пришельцами.       Не смотря на полученное согласие, я не хотел становиться насильником. В ушах всё ещё звучали крики пленниц, с которыми развлекались скучающие воины, охранявшие трюм тюремного корабля. Да и мои собственные сограждане недалеко ушли от них. На заводе и дня не проходило, чтобы охранник не зажал в углу проходившую мимо рабочую. Для досмотра, разумеется. А вы про что подумали. Человек на столь ответственной должности ведь не может руководствоваться своими низменными желаниями. У него же на уме только служение. Эти ублюдки даже не прятались, лапая женщин прямо на глазах у их мужей и сыновей. Сопротивлявшиеся получали разряд шокера. Тех, кто кричал — избивали. И избивали жестоко. До крови. Ну а если у бедняжки при себе обнаруживалось что-то запрещённое — например палочка лохо, личная вещь, не одобренная к ношению на рабочем месте или, не приведи Император — обскура, её уводили в подсобку. Оттуда возвращались в слезах. И с синяками по всему телу. Как это сказывалось на дневной норме выработки, охранников не волновало. Проблема рабочего, не их. Они лишь поддерживали порядок на вверенной территории. А ничто так не поддерживало порядок, как профилактическое избиение невиновных.       Впервые увидев, как это происходит, я поклялся, что никогда не стану таким. И собирался сдержать клятву. Какой смысл выживать ценой человечности? Продолжать дышать, сознавая что ксено-хирург препарирует твой разум и душу, превращая тебя в своё уродливое подобие себя? Да и не было у меня шанса выжить. Из Тёмного Города не возвращаются. Не сбегают уж точно. Говорят, иногда кого-то отпускают. Полуживым, искалеченным до неузнаваемости, задыхающимся в агонии. Обычно такие страдальцы успевают только добраться до своих, и поведать ужасную историю плена и пыток. Если, конечно, их не пристрелят на дальних подступах, приняв за мутантов. Нет, единственным оставшимся у нас способом сопротивления было сохранить человечность.       Мысленный барьер был преодолён и я обнял Талу’ву привлекая к себе. Шёлк между нами не препятствовал осязанию и я с удивлением отметил, что её тело ощущается иначе чем человеческое или эльдарское. Тау была другой — стройной, но не изящной, скорее жилистой. И ловкой, пока я водил ладонями по её спине она успела расстегнуть китель, прикасаясь к груд и пальцами.       — Я никогда раньше не видела гуэ’ла без одежды, но ты мне нравишься, — тихо прозвучали слова, лишённые истинной ценности. В этом аду понравится любой, если он не колошматит тебя и не тащит на пытки. Будь её воля, Талу’ва вряд ли бы выбрала меня.       А я? Даже после ночи с тёмной мне всё ещё трудно было принять реальность отношений между человеком и чужачкой. Пусть даже здесь не было имперского общества, не допускающего даже мысли о подобном. Пусть сама тау упоминала, что романтические или сексуальные отношения между людьми и тау… существовали. Официальная позиция гласила, что такие вещи были личным делом — не запрещённым, но и не особенно поощряемым. Что в условиях крайнего коллективизма тау означало порицаемость. Практически такое происходило крайне редко — частично из-за биологической несовместимости частично из-за культурных различий, но в основном из-за социальных барьеров, которые делали идею тау и человека как пары практически непостижимой. Люди были учениками, подчинёнными, получателями мудрости и руководства, но никак не равными партнёрами.       Сама Талу’ва слышала о нескольких таких отношениях между человеческими женщинами и тау из Касты Воды и Земли. Дипломатами и администраторами которые больше всего взаимодействовали с людьми. Она с подругами обсуждала эти отношения — с любопытством и некоторым дискомфортом, а людей воспринимала без отторжения, как любопытных, экзотических и интересных существ. Талу’ва никогда не думала о межвидовом романе, но и отвращения к идее не испытывала. Она была открыта новому и…       — Ты тоже мне нравишься, — честно сказал я, признав симпатию к ксеносу и став еретиком уже не на словах, а на деле.       Бледное подобие улыбки растянуло лягушачий рот тау и она потянулась, ко мне но была мягко остановлена руками за плечи.       — Только давай не будем спешить. Пройдём этот путь медленно. Как возлюбленные, — последнюю фразу я произнёс нарочито-громко, для наблюдавшей за нами Разжак. Чтобы не вздумала торопить нас, стерва. — Давай-ка сначала сядем выпьем немного вина.       Я поднял съехавшее покрывала и набросил на плечи, окутывая ее и позволяя сохранить остатки достоинства. Бережно усадил на кровать, а сам отошел к столу. Выбрав бутыль того, что напоминало вино и разлив его по кубкам я, поднёс один из них Талу’ве.       — Лучше просто воды, — ответила та, чуть приоткрыв рот чтобы ощутить запах. — Там тоже эта дрянь. А я не хочу делать это, потеряв контроль. От безысходности. Ты прав. Пусть это будем мы двое. Только ты и я. Без неё. Без её манипуляций, наркотиков, химии и жутких машин. Только мы двое в целой Вселенной. Ты можешь выбрать меня, Клитус как я выбираю тебя.       Что-то в её взгляде надломило меня. В глазах защипало я поспешил закрыть их, подавшись вперед целуя инопланетянку. Ей не стоило этого говорить. А мне — показывать что слова дошли до меня. Чувствовать здесь что-то к кому-то означало дать тёмным в руки ещё один способ мучить себя. И всё же чувствовал притяжение тау. Желание защитить её. Любить её и быть любимым ею.       Глупо. Краем ускользающего под наплывом чувств сознания я осознавал, насколько это глупо. Мы были знакомы всего двое суток. И говорили друг с другом во второй. раз. Ничтожно-мало количество времени, проведённого вместе, несоизмеримое с культурной пропастью между нашими видами. И всё же эта девушка пробуждала во мне что-то тёплое и хорошее.Возможно всё это было иллюзией, вызванной препаратами. Возможно, Коморра уже сломила меня и начал сходить с ума. Это не имело значения.       Главное, что сейчас — в этой крохотной точке пространства и времени мы были вместе. Сидели на кровати, уронив на полу кубки с не понадобившимся вином, и целовались, наслаждаясь близостью и прикосновениями друг друга. Черпали силы в мысли, что мы больше не одни в этом проклятом городе, хотя мы оба знали, что в итоге Кморрра уничтожит нас нашими же чувствами.       Первый поцелуй с тау показался мне… ну странным — из-за почти полного отсутствия губ и незнакомой текстуры. Второй — увлёк. Побудил к исследованию. В отличии от Сирении с её агрессивным напором, Талу’ва не давила на меня, позволяя действовать в своём темпе. Сама она тоже не спешила, с интересом пробуя необычный вид романтической активности. Не по тому, что так сказала Разжак, а по собственному… если не желанию, то хотя бы воле. Таким в Тёмном Городе могли похвастаться немногие.       Некоторое время мы просто сидели, двигая губами в попытке распробовать друг друга, а затем одновременно решили углубить поцелуй, и, столкнувшись языками, отпрянули, негромко смеясь от собственной неуклюжести. Быть с девушкой другой расы — всё равно что вернуться к моменту своего первого раза. К полному отсутствию опыта. Всё же у людей больше общего с эльдарами, чем с тау. С Сиренией таких сложностей не возникало. Но одновременно между нами не было и глубокой эмоциональной связи, рождающей неловкость. Только рефлексы. Зов тела, вызванный химией. Будь она девушкой с Морлавии это был бы просто «сброс пара». Не больше.       Оправившись, я попробовал повторить, но Талу’ва уклонилась от поцелуя со странным звуком, который я не сумел однозначно интерпретировать. Её руки скользнули под полы расстёгнутого кителя, и спустили его с плеч. Красные глаза зашарили по торсу — заинтересованно и чуть настороженно. Она как будто пыталась понять — может ли ей понравиться человеческое тело?       Стало немного неуютно от её внимания, так как гордиться было особо не чем. Ни рельефа мускулов, ничего такого. Только шрамы от вонзившихся в плоть осколков. Трёхпалые ладони скользнули по ним, осторожно изучая. Вычерчивая карту пережитой мной боли.       Чтобы не чувствовать себя музейным экспонатом я сдернул покрывало с плеч девушки, обнажив её по пояс. Движение вышло слишком неожиданным. Резким. Алый шёлк прохладной волной скользнул по коже, заставив Талу’ву вздрогнуть. Отстраниться. Её руки, только что гладившие мою грудь, закрыли свою — рефлекторным и чисто женским жестом. Я успел заметить лишь контуры небольших выпуклостей с сосками, похожими на столбики. Талу’ва призналась, что Разжак изменила её тело, сделав более человечной, в потому я не знал — были ли эти формы у нее изначально, или являлись следствием безумия эльдарской хирургии.       Одно оставалось ясно точно — она стеснялась своего тела. Поэтому я сделал то, что должен был — отнял одну руку от тела, преодолев робкое сопротивление и, поднеся тыльную сторону ладони к лицу, прошептав то, что обычно мужчины шепчут своим женщинам:       — Ты прекрасна, — едва губы коснулись синей кожи девушки, та боязливо вздрогнула, торопливо отняв у меня руку.       — Спасибо, но не мог бы так не делать? — попросила она, явно борясь с желанием вытереть ладонь. — Меня это пугает.       — Что именно?       — Ну эти ваши, поцелуи, — Талу’ва передёрнула голыми плечами, как будто от холода. — Помню, когда впервые увидела это подумала: почему человеческие мужчины едят своих женщин? Прилюдно, не стесняясь. А главное почему те позволяют, не сопротивляются?       Я засмеялся. Ничего не смог с собой поделать. Смешок сам вырвался из груди. Как пузырь со дна застойного колодца.       — Не смейся, — сжатая в кулак ладошка ударила мне в плечо. — Знаешь, как было страшно? Я подумала: если эти гуэ’ла практикуют столь варварские брачные ритуалы, то почему мы вообще позволяем им приобщиться к Высшему Благу? Это же неприемлемо!       — А я… тоже кажусь тебе варваром? — не смотря на общую весёлость я ощущал и первые нотки обиды. Ладно Сирения была высокомерной сукой даже по меркам своих сородичей. От неё презрение было почти ожидаемо. В каком-то смысле даже привычно. Но я не был готов к тому, что Талу’ва скажет такое. Может все ксеносы были высокомерны и считали свою расу лучшей в Галактике? Впрочем, как и люди. Может поэтому мы все и воевали друг с другом, а все остальные причины были просто предлогами?       Вместо ответа Талу’ва обняла меня и потянула за собой на ложе из алых как кровь шелков. Позволила покрыть себя. Стоило нашим обнажённым телам соприкоснуться, как препарат сразу начал действовать, проявив себя волной тепла. Штаны сразу стали ощущаться лишними. Пришлось расстегнуть ремень и выпутываться из них, извиваясь подобно червяку пока тау ругалась сквозь зубы из-за задержки, бормоча что-то о «глупом гуэ’ла». Чем напомнила обыкновенную девчонку, требовательную в сексе.       Наконец последняя преграда пала и я занял место между её расставленных ног. Возбуждение всё нарастало и я подался навстречу девушки, ощутив её складки — скользкие от обжигающего желания. Ёе влажные глубины умоляли о наполнении, удовлетворении огня, пылающего внутри. Даже просто прикосновением кончиком вызвало у Талу’вы резкий вздох нетерпения.       — Да… возьми меня… — прохрипела она сдавленным голосом. — Трахни своим крепким человеческим членом.       Не знаю почему, но я прикрыл нижнюю половину её лица рукой, прижав ладонь ко рту в жесте внезапного доминирования.       — Хорошим девочкам не положено говорить такие вещи, — сказал я потирая головкой об её истекавшую соками щель.       Афродизиак, похоже, действовал на всех одинаково, пробуждая самые развратные стороны человеческой, эльдарской и таувианской натуры, однако… мне не хотелось, чтобы Талу’ва вела себя как Сирения. Чтобы она лишилась головы от похоти и превратилась в бесстыдную шлюху, бормочущую пошлости вперемешку с ругательствами. И не потому, что не понравилось бы, просто очнувшись она была бы травмирована стыдом за эту потерю контроля.Так что фактически я защищал её от самой себя.       Синекожая кивнула и я убрал руку, с облегчением втиснувшись в её жар. Непривычной-сильный из-за повышенной температуры тела и неожиданно-тесный. Не знаю, что именно Разжак изменила в организме тау, но ощущалась она не как человек. У́же и туже. Удовольствие прокатилось по телу, едва не лишив равновесия. Я просто застыл, глядя как девушка подо мной комкает простыни от чувства растяжения. Наполненности. Она словно не могла поверить, что такое удовольствие может существовать.       — Талу’ва… — её имя сорвалось с моих губ без какого-то смысла, но тау поняла. Протянула руки и взяв за лицо, шепнула:       — Давай, ешь меня, Клитус… — наши рты снова встретились и в третий раз получился таким, как надо. Захватывающим и возбуждающим. Он помог отвлечься, не спустив на входе подобно перевозбуждённому девственнику. Эту близость хотелось растянуть.       Главным недостатком прошлого свидания была скорость. С Сиренией всё происходило слишком быстро. Я вроде и был с эльдаркой, исполнив тайную мечту многих имперских юношей, собирающихся кружками после работы и обсуждающих какой ксено-бабе каждый из них бы вдул — а вроде и вспомнить было особо нечего. Только вихрь неразборчивых ощущений слившихся в одно невнятное месиво. Тёмной нужны были скорость и интенсивность. По иному она просто не получила бы удовольствия.       Талу’ва была другой. Она не торопила, позволяя ощутить своё тело, обёрнутое вокруг меня. Сжимающее и запирающее. Удерживающее внутри — в тесноте и жару. Мы начали медленно, почти лениво, привыкая и изучая. Приспосабливаясь. Преодолевая межвидовую разницу. Поцелуи, или даже скорее «поедания», как называла их Талу’ва становились всё более решительными и страстными. Я уже почти не замечал непривычной гладкости её рта, когда проникал в него языком или впускал её язык в себя. Руки ласкали дрожащие от возбуждения, разгорячённые тела, контрастно переплетающие синим и розовым на красной прохладе шёлка.       Я действительно пытался не торопиться, но долгожданное наслаждение быстро заставило потерять всякое терпение. Придерживая тау за бёдра я рванулся вперёд, задав быстрый темп, чтобы как можно скорее достичь финала.Каждое движение приближало меня к нему, усиливая интенсивность любовного акта. Талу’ва стонала в ответ на мои толчки, а звуки соприкасающихся тел наполнили тишину пустой комнаты. Занятие любовью превратилось в совокупление — развратное-первобытное, почти животное.       Шлёп! Шлёп! Шлёп!       Страсть обернулась пылающим пламенем и переполненная удовольствием тау подтянула ноги к груди, позволяя мне проникать глубже, чем это казалось возможным. Из-за коленей, выгнутые вперёд, а не назад, выглядело это странно, но мне в тот момент было плевать. Каждый толчок, выбрасывающий тело вперёд, приближал нас обоих к заветной черте. Я ощущал как она набухает внутри, сужаясь и затрудняя проход. В какой-то момент она сжалась так, чтоб буквально заперла меня внутри, приведя к финалу.       Удовольствие хлынуло наружу горячими струями. Волна эйфории прокатилась по телу, вжимая в распростёртую на кровати партнёршу, грудь которой тоже выгнулась колесом. То ли из-за препарата, то ли по причине эмоциональной близости эта взаимная судорога длилась не меньше минуты и оставила нас полностью истощёнными. Задыхаясь, я едва нашёл в себе силы, чтобы скатиться с Талу’вы и перевернуться на спину.Опустошённый я замер рядом с ней, безуспешно пытаясь прийти в себя.       Ранение, операция на позвоночнике и длительное отсутствие нормальной нагрузки а камере не лучшим образом сказались на моей выносливости. Я был не просто истощён, а выжат. Выдоен. Мышцы дрожали и ныли от напряжения, но член так и не опал. Вот что называется алхимия гемункулов. Смертельная усталость смешивалась с возбуждением, напоминая о ситуации, когда желудок уже наполнился, но организм всё равно хочет пить. Талу’ва, кажется, тоже не утратила пыл. Её лицо, шея и грудь всё еще были чуть синее остального тела, что свидетельствовало, как я понял, о возбуждении. Да и взгляд которым она мазнула по моему торчковому члену, многое говорил.       — Сейчас… передохну немного и продолжим… — прошептал я, пытаясь вспомнит, как заставить мышцы двигаться.       — Лежи. Я сделаю все сама, — улыбнулась тау, показав свое отличие от Сирении. Та доминировала, пока не кончились силы, а как устала заставила дорабатывать уже меня. Всё-таки Талу’ва была более заботливой, хотя временами и могла становиться капризной.       А ещё выносливость её расы явно превосходила человеческую. Может её рассказы об огненных воинах тау и не были такой уж бравадой, как считал. Я успел подумать об этом, пока она забиралась на меня, перекидывая ногу через бедро. Затем, знакомое ощущение скользких стенок и горячей внутренней влажности вновь окутало меня, спутав все рациональные мысли.       Руки сами легли на бёдра синенькой, подталкивая её вниз — глубже. Талу’ва издавала милые стоны, двигаясь вверх и вниз, а грудь, которую она больше не видела смысла скрывать от меня, подпрыгивала в такт движениям. Я заворожено наблюдал, как моя длина исчезает между её сжимающимися складками, погружаясь в тёплую глубину. Ощущение же члена, скользящего по стенкам, приветствующим его с пылким рвением, было восхитительным. Живот скрутило от ещё одного нарастающего оргазма.       И только приятная болезненность интенсивности несколько ослабляла желание. Опираясь руками позади себя, мне удалось сесть, прижав Талу’ву к себе. Теперь её руки обнимали меня спину и царапали плечи всякий раз, когда губы касались груди, а член достигал основания, упираясь в то, что наверное было шейкой матки. Влажные шлепки страстного соития наполняли комнату.       — Клитус… — девушка обняла меня, напряглась и буквально взвыла, поливая соками мои бёдра. Её оргазм наступил быстрее и казался более интенсивным. И мощным. Сила сжатия с которой захлопнулась её вагина, вызвал невольный стон. Мне было больно, а её — божественно-хорошо. Оргазм вознёс тау на вершину блаженства и мне на осталось ничего другого, как переждать её кульминацию.       Зато потом, едва синее тело расслабилось, я перевернул её на спину и продолжил вбиваться, игнорируя бессвязные слова, которые она выкрикивала. И хотя напор причинял боль её чувствительному влагалищу, её ноги обхватили мою талию, умоляя о большем…       …то была долгая ночь. Химия, которой накачала нас Разжак, никак не выветривалась, и мы оказались заперты в повторяющихся циклах интенсивной сексуальной активности. Нам пришлось познать друг друга с полдюжины раз, прежде чем мы сумели остановиться.       Едва живые, неспособные пошевелить ни одним мускулом, еле ворочающие уставшими от затяжных поцелуев языками.       — Мужчины гуэ’ла просто потрясающие, — счастливо выдохнула Талу’ва, укладывая голову мне на плечо. — Ты потрясающий, Клитус. Ты разжигаешь во мне зависимость, от которой не хочется избавляться. На самом деле, она очень хотела иметь партнёра-человека. Слышала столько сомнительных рассказов о ваших мужчинах и их аппетитах. Женщины сплетничали о разнице в размерах между людьми и тау, отмечали, как долго вы можете продержаться и какого уровня блаженства достигаете. Если бы мы вернулись в мою септу, я бы хвасталась им тобой. Твоим мастерством и сексуальными способностями.       — Спи уже, ксеносексуалочка ты моя, — я прижался губами к щели на лбу Талу’вы и закрыл глаза, обнимая синее тело.       Из-за охватившей её эйфории, девушка-таки предалась романтическим грёзам, позволив себе поверить в них. Настроило воздушных за́мков. Я же понимал, что нам никогда не вырваться из Коморры. А даже если бы такое чудо случилось, в родном мире Талу’вы нас не ждало бы ничего хорошего. Может нас бы и не сожгли за сожительство как в Империуме, однако её сородичи вряд ли бы приняли подобные отношения. Люди в понимании тау были несчастными существами, нуждающимися в просветлении и обучении. Нас бы обязательно разделили. Её отправили бы нести Высшее Благо на дальние рубежи, ну а меня… на завод — делать то, что умею.       Здесь у нас, по крайней мере была своя квартира, койка и запас не такой уж плохой еды. С перспективой бесконечного кошмара.       Уже засыпая, я увидел жуткую фигуру Разжак, замершую по ту сторону балдахина. Она стояла у кровати и смотрела на нас чёрными глазами. Я не видел её лица, но знал, что Гемункула улыбается. Затем она склонилась надо мной и негромко проговорила:       — Любовь… любовь бывает разная. И рождается она по-разному. Из обуревающей пару страсти, запущенной с помощью химического катализатора, или вулканизированных чувств, которые назревали долго и прорвались наружу. Вопрос в том, что ты выберешь?       Прозвучало зловеще, а потому и сны мои были тревожными. полными криков и страха неизбежной теперь потери.