Ксеноконубинат

      — Ну и чего ты медлишь, мон-кей? — почему-то оскорбление в устах тёмной в этот раз прозвучало ласково. Как будто она не ранила меня, а заигрывала, используя грязное слово как часть странной прелюдии. — Не хочешь поцеловать меня? Не хочешь запустить неуклюжие пальцы в мои шелковистые волосы и сжать их так, чтобы мои глаза закатились от боли и забрать мой стон губами?       — Нет… — мой голос упал, каждое слово Сирении вызывало приятный отклик в теле, прогоняя дрожь по моим нервам.       — Иди сюда! — не дождавшись инициативы с моей стороны, она положила руку мне на затылок и вцепилась в волосы.       От резкой боли вскрик сам вырвался в губ и в этот миг тёмная решительно втянула меня в страстный и глубокий поцелуй. Она прекрасно знала, что делает, но при этом её губы и язык казались другими — более тёплыми и мягкими, чем у обычной девушки и, тем более, тау. Более совершенными. Острые зубы, края которых мой язык задевал время от времени, откровенно пугали.       Ситуация складывалась не в мою пользу — наедине с перевозбуждённой эльдаркой, запертый там, откуда нельзя сбежать. Балкон лишь казался открытым, но на деле был защищён почти невидимым силовым полем, проявлявшим себя лишь как призрачное дрожание воздуха. Я бы и не заметил его, если бы на протяжении всего ужина не пялился по сторонам, избегая взгляда партнёрши. И учитывая вечную резню на улицах и в небе Тёмного Города подобная защита выглядела более чем логично. Спрыгнуть отсюда было нельзя. Даже для того, чтобы убиться. А лифт наверняка бы просто не отозвался на мои попытки активировать его. Патовая ситуация.       Сирения прервала ход моих мыслей укусом, пронзившим мою нервную систему насквозь. Я дёрнулся и застонала, слушая как она хихикает и урчит, упиваясь моей болью и слизывая кровь с языка. Наслаждаясь её вкусом в полной мере. Попытки вырваться ничего не дали. Тёмная удержала меня, царапнув затылок ногтями и, для надёжности, вцепившись второй рукой в форменный китель. Вкус крови сводил её с ума, как какую-то пиявку. Она урчала и сопела, всасываясь в мой язык так, что его корень пронзала уже вполне ощутимая боль.И задыхаясь в тисках её объятий, я начал опасаться, что Сирения потеряется в своей кровожадности и сейчас разорвёт меня на части. И тот факт, что Гемункула наверняка наверняка наказала бы её за это служил слабеньким утешением.       Мои спутанные мысли метались между возбуждением и страхом, избегая того факта, что мне, в общем-то, нравилось происходящее. На физическом уровне уж точно. Может моя партнёрша и считалась юной по меркам Коморры, она была старше меня на добрую сотню лет. Опытная, опытная, решительная, властная, и я, по сравнению с неё был всего лишь парнем, только-только начавшим постигать науку страсти. До знакомства с Сиренией я думал, что девушка, с которой я хотел создать семью и которая, в итоге отвергла меня, умеет целоваться. Я ошибался — вот как ощущалась настоящая мастерица, способная заставить забыть обо всём одним и губами.       И вот последнее как раз и настораживало. Эта древняя и жестокая тварь, замучившая до смерти больше людей, чем я мог представить, могла убить меня поцелуем. Сжевать язык или и вовсе откусить его, однако её действия, пусть и болезненные, были скорее игривыми. Да, она была напористой, да грубоватой — даже излшине, на мой вкус — но при этом не переходила черту. Её губы ласкали мои, доставляя удовольствие и стараясь вскружить голову. Зачем? Разве она не ненавидела меня и не вела себя как стерва весь ужин? С чего бы вдруг эта перемена? В ней? Во мне? Откуда эта внезапно нахлынувшая, почти противоестественная страсть?       Прохлада коморритского воздуха коснулась обнажённой груди и я запоздала понял, что мой китель расстёгнут. Одновременно с этим Сирения стала грубее, схватив меня за лицо. Её ногти царапнули кожу у уха, заставив открыть рот и принять её язык до самого основания. Он оказался длиннее, чем должен был быть и заставил меня подавиться. Я закашлялся и оттолкнул смеющуюся эльдарку.       — Ты готов, — констатировала она, и, коснувшись выпуклости на брюках шалым взглядом, влезла на стол, поставив на него сначала одно колено, потом другое. Оперлась руками и поползла ко мне на четвереньках. — Давай, покажи мне, как ваши мужчины берут женщин.       Движения эльдарки, обычно такие отточено-плавны, сейчас казались рваными, почти торопливым. Тарелки с изысканными кушаньями звенели, когда она задевала их, салат так и вовсе рассыпался по столу. Бедняк во мне негодовал при виде подобного расточительства.       — Они грубы? Жестоки? Напористы? — продолжала допытываться Сирения, прожигая меня чёрными, как расплавленная смола, глазами. Добравшись до края, стола она резко откинулась назад, перенося вес сначала на левое бедро, потом на задницу и расставляя ноги. Манёвр требовал не только уверенного владения телом, но и физической силы. И Сирения исполнила его безупречно.       Если забыть о причинённых ей разрушениях. Едва вся рассыпалась по столу и полетела на пол. Тарелки и столовые приборы звенели, а я не мог отвести взгляд от раскинувшегося передо мной почти обнажённого тело, обладательница которого сама предлагала мне его.       — Нет? — мой колебание было воспринято Сиренией как отказ. — Хорошо, тогда я покажу тебе страсть женщины моего народа.       Перемазанная остатками уничтоженного пиршества она легко соскользнула на пол, схватила за плечи толкнула на стол.       — Стой! — она была намного сильнее меня, поэтому легко преодолела моё сопротивление заставив откинуться на спину. Было неудобно. Заострённые края блюд впивались в тело даже сквозь ткань кителя, а затылок так и вовсе оказался в жидкости, напоминавшей грибной суп. Остроухой было всё равно. Её тонкие пальчики сорвали с меня штаны, за что томящийся в их ловушке член был безмерно благодарен. Встал и распрямился, уподобившись башням Коморры. В моём воображении. Потому что Сирения засмеялась.       — И это всё? — они откровенно издевалась, прикрывая нижнюю половину лица ладонью. — Какой ужас! Жалкое зрелище.       В столь интимный момент её насмешка оказалась особенно болезненной. Это был удар по мужскому самолюбию. Резкий, жестокий, целенаправленный. Гнев, замешанный на стыде и чувстве собственной неполноценности краской прилил к лицу. Я стал, пытаясь подтянуть штаны, но Сирения толкнула меня руками в грудь и залезла сверху, снова встав коленями на столешницу.       — Дай сюда! — тёплые пальцы сжали моё достоинство, замораживая страхом перед острыми когтями и силой сжатия ладони, которая запросто могла оставить меня калекой. И не факт, что Гемункула стала бы возиться и лечить меня. Списала бы в утиль и дело с концом.       Моя мужественность, а возможно и жизнь находилась в руках (ну как в руках — в руке) последней в Галактике женщины, которой я стал бы доверять. Она полностью контролировала ситуацию и понимала это. Напряжённое выражение лица и взгляд выражал абсолютное доминирование. Он пригвождал к месту и лишал воли. Заставлял замереть, во все глаза глядя на неё — хищницу.       — Да, вот так, смотри на меня. Не отводи взгляд, не моргай, — потребовала она, касаясь моего лица ладонью, словно устанавливая господство. Затем, скользнула ладонью уже по своему телу — от лица вниз по шее, между грудями и животу к самому запретному месту.       Ногти аккуратно подцепили край узких трусиков, сдвинув насквозь промокшую ткань. Она текла по мне. Текла как сучка и нисколько не стеснялась показывать это. Напротив, выставляла напоказ, гордясь своей шлюшностью. Не смотря на вожделение, заставлявшее её истекать «слюной» в известном месте, Сирения не упустила возможности поддразнить меня. Потереть головку изнывающего члена своей влажной впадиной. Края её гладких губ скользили туда-сюда, не пропуская внутрь, пока она откровенно наслаждалась моей отчаянной потребностью в её теле.       Я закрыл глаза, пытаясь справиться с ощущениями. И это было ошибкой. Она обрушилась на меня сверху, вдавливая в стол. Вонзила внутрь себя,погрузив более чем наполовину, прежде чем остановиться. Приподнялась за счёт тренированных бёдер и во второй раз прижала мой таз к столу. Двигала телом так, чтобы член попал именно туда, куда она хотела, Сирения опускалась и подлетала вверх, пока её идеальные груди покачивались передо мной, приковывая к себе всё внимание.       — Глаза на меня, мон-кей! — её пальцы сжали мою голову, как когти хищной птицы, царапая до крови. Выражение лица из сосредоточенно стало просто диким. Чёрные глаза смотрели так пристально, словно силились пронзить меня насквозь, а ощущения её тела поверх моего ошеломляли. Эльдарка была лёгкой и двигалась так, будто ничего не весила и состояла из одних только мышц, вычерчивающих рельефы под алебастровой кожей. В её движениях была женственность, но одновременно и нечто животное. Примитивное, хотя и не лишённое грации. Как у хищницы, умело ведущей брачный танец. Я едва верил, что подобное совершенство существует.       И что она теперь принадлежит мне. Пусть временно, пусть условно, пусть скорее я принадлежал ей сейчас, чем наоборот — сейчас это не имело значения. Главное она сидела у меня на бёдрах, похоронив мою твёрдость в свой жаркой влажности и тёрлась гладким лобком о мой живот. Её лоно сжималось и массировало, ритмично пульсируя шелковистыми стенками. Повергая меня в шок от доселе неведомых ощущений. Шокированный и вожделевший я протянул руку, чтобы коснуться пружинящей перед глазами груди, но Сирения схватила меня за запястье и прижала руку к столу за головой, навалившись сверху, и пристально вглядываясь в глаза.       — Какой же ты слабый, — её губы находились так близко к моим, что касались влажной кожи каждый раз, когда она двигала ими, произнося слова на своём языке, вместо которого я слышал перевод на низком готике. Я дышал её дыханием, её опьяняющим запахом.       — Ты воняешь потом… как животное! Примитивный, грубый и абсолютно не изящный варвар… — свободной рукой она вырвала лезвие из косы и быстрым, как молния, ударом, поерзала мне щёку от скулы к подбородку. — Как же меня это заводит. Ты заводишь меня!       Её язык — чёрный и длинный скользнул по краю раны, слизывая выступившую кровь, и ввинтился в слуховой проход, заставив поморщиться. Дискомфорт неуместного проникновения странным образом сочетался с болью и удовольствием. Обе руки эльдарки были заняты, но она продолжала двигать бёдрами вверх и вниз, только за счёт силы ног и тренированного пресса. Она действительно великолепно владела своим телом и мне, простому человеку, нечего было противопоставить ей. Я был просто разгромлен.       — Нравится тебе, да? — Сирения помотала головой, окутав нас занавесью из чёрных волос. — Нравится, когда над тобой доминирует женщина моей расы? Маленький извращенец! Я убивала твоих сородичей. Отрезала головы и насаживала на пики. Пила кровь.       Её губы снова накрыли мои и ощутил вкус собственной крови. А чтобы дать мне его распробовать Сирения даже замедлилась, чтобы ощущение стенок её влагалища на моём члене не отвлекали слишком уж сильно. Почему-то мне вспомнился поцелуй с Талу'вой - опасливо-горький, пропитанный страхом и безысходностью. Неуклюжий. Он был куда мене возбуждающим и приятным, но всё же... почему то в разгар вызванной химией страсти я подумал о синекожей девушке-тау. Как она там? В порядке? Глупый вопрос, учитывая где мы находились, но я надеялся, что её сейчас, по крайней мере, не насилует тёмный эльдар.       — Вот так, попробуй себя на моём языке! — воскликнула Сирения, оставив в покое мой рот. — Низкородный человек...       Мысли о Талу'ве мгновенно вылетели из головы, стоило остроухой вперить в меня свой полночный взгляд. Кровь, смешанная со слюной, стекала по её губам, произносившим восхитительные, полные ругательств поддразнивания. Обычно мне не нравилось, когда меня обзывали или унижали, но слова остроухой разжигали желание дать ей то, чего она хотела. Череду стонов с невероятно страстными оскорблениям, произносимые нежным голосом Сирения сумела возбудить меня ещё больше, окончательно затуманив рассудок...       — Не закрывай глаза! Не смей вырубаться, ублюдок, я ещё не закончила, — орала она трахая меня так, словно пыталась размазать по столу.       ...я лежал под нею на столе, пребывая в плену мучительно-интенсивного удовольствия, и башни Тёмного Города парили над нами. В небесах шло непрекращающееся сражение - побеждённые воины падали вниз и разбивались, сгорая в бурлящем вверху красном зареве. Бёдра эльдарки не останавливались. Всё её тело двигалась как машина, не знающая ни слабости, ни милосердия. Каким-то образом она чувствовала приближения моего финала и каждый раз замедлялась или полностью останавливалась, причиняя мне боль. Кусая и царапая, пока всё моё естество разочаровано пульсировало. В какой-то момент она и вовсе слезла с меня, оставив в боли неудовлетворённости.       — Давай-ка, поработай теперь ты, — приказала Сирения. — Я хочу посмотреть, на что способен такой мужчина, как ты.       Это была откровенная и намеренная провокация. Она рассчитывала на грубость и после произошедшего я был более чем готов отнестись к этой стерве так, как она того заслуживала. Поэтому схватил её за ноги и поднял их так, чтобы ступни оказались рядом с лицом, используя природную гибкость эльдарки в своих интересах. Я хотел увидеть гримасу на её лице, но она лишь усмехнулась.       — Неплохо, — ее тон был одобрительным. Язык предвкушающе скользил по губам, придавая сцене дополнительный эротизм.       Химия в моей крови продолжала действовать, туманя сознание. Я был так возбужден, что даже миг ожидания казался невыносимым. Поэтому отбросив все лишние мысли и эмоции я поддался телесному ритму, пронзая своей твёрдостью её влажные и скользкие лепестки.       Мы оба застонали в унисон. Удовольствие зажгло каждую нервную клеточку в теле, словно салют на имперском празднике. Я думал, что готов к этому, и во второй раз проникновение уже не окажется настолько ошеломляющим, но вновь замер, потрясённый собственными ощущениями. Мне нужна была секунда. Короткая передышка, вот только Сирения не собиралась ждать. Её ноги сжались вокруг моей шеи и потянули вперёд. Голова закружилась от резкого рывка и чтобы не упасть пришлось опереться обеими руками на стол. Вот здесь-то она и поймала меня. Вцепилась когтистыми пальцам и в плечи и крепко прижала к себе, укусив за губу.       Боль чуть рассеяла дурман блаженства, помогая двигаться, поймать ритм. Пока её судорожные пальцы рвали мою кожу, оставляя красные полосы, пока кровь капала изо рта на лицо распластанной самки я мог продолжать. Двигаться, таранить её, крепко сжимая бёдра пальцами и задыхаясь от того, как сладко ноет и пульсирует член в узком, горячем и скользком проходе…       …Вселенная исчезла, а время умерло за пределами наших переплетений. Удовольствие затмило всё остальное, заволокло дымкой, сквозь которую смутно прорывались отдельные образы… искажённое гримасой похоти женское лицо… разливающее по столу вино, так похожее на кровь… и кровь, капающая со шпилей Тёмного Города, собирающаяся в реки у подножья башен… шипованные острия шпилей, пронзающие небеса, затянутые чёрные, нависшими тучами… всё это мелькало словно в причудливом калейдоскопе.        — Стой! — внезапно потребовала Сирения и заизвивалась на столе, пытаясь оттолкнуть меня. — Остановись! Сейчас же!       — Что… с тобой? — спросил я, пытаясь наполнить воздухом горящие лёгкие и, понимая, что не могу остановить свои бёдра.       — Что-то не так, — в её чёрных глазах, только что таких замутнённо-сексуальных, мелькнул самый настоящий ужас. — Мне не должно быть так хорошо. Это неправильно. Остановись! Прекрати! Я не должна это чувствовать. Будь ты проклят. Прекрати! Прекрати!       — Тебе больно? — задавать такой вопрос девушке, продолжая трахать её при этом было странно, но из-за препарата, который дала нам Разжак, тело и разум пошли в разнос. Даже если бы я хотел остановиться, мышцы просто не отозвались бы на команды.       Я трахал её, ужасаясь полной потере контроля над ситуацией, пока она окунула пальцы в вино, лизнула их и завизжала.       — Эта сука опила нас. Нектаром страсти. Любовники часто пьют его, устраивая себе затяжные секс марафоны. Тварь!       — Я думал… у вас… иммунитет к ядам… — про тёмных разные слухи ходили. Кто-то говорил, что они пью яд просто для развлечения. Я не особо верил в это, считая отголосками обык новенной пропаганды — вон, мол, они какие ядовитые.Но в каждом слухе есть должна быть и доля правды. Как говорится дыма без огня не бывает. Для них разумно было бы развить такой иммунитет.       — Только к боевым разновидностям. Я ведьма. Гладиатрикс и я за здоровый образ жизни. Только тренировки, бои и спортивные убийства. Никакой химии, никаких стероидов и боевых наркотиков. Никакой дряни! — Сирения слабо дёргалась на столе, то ли пытаясь вылезти из-под меня, то ли стимулируя себя таким образом. Я плохо соображал, в охватившей меня наркотической эйфории. Я понимал, что должен остановиться, что происходящее глубоко неправильно, но не слышал своих мыслей за шумом крови в ушах.       — Сделай мне больно! — неожиданно потребовала Сирения, — Ударь меня. Ударь ну! Слабак! Ничтожество. Импотент.       Это стало последней каплей. Остатки сочувствия растворились в смеси гнева, похоти и желания задать этой суке по первое число. Она хотела грубости? Хотела чтобы её жестко отымели на столе? Да пожалуйста! Я буду долбить её так, чтобы встать потом не могла!       — Заткнись! — пропыхтел я, устав от её смен настроения и прижал руку ко рту, чтобы заставить замолчать. Тёмной это понравилось! Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня. Как трепещет и пульсирует, заливая своей водянистой смазкой. Её стоны становились всё более неистовыми, почти дикими. Усиленное удовольствие сотрясало эльдарское существо. Её ногти нанос или уже серьёзные раны, из которых кровь струилась ручьями. Мне было всё равно. Сейчас сочетание удовольствия и боли казалось правильным. Единственно возможным. Каждый сжатие зубов, впивающихся в ладонь, каждая царапина или шлепок плоти о плоть были наслаждением.       — Давай! — как бы я ни старался, Сирении всё-таки удалось оторвать мою руку от своего лица. И понеслось. — Кончай внутрь меня! Грязное животное. Наполни мою утробу своим низким семенем. Изливайся. Помести своё человеческое отродье в мою матку!       Холод страха продрал по спине даже в горячке похоти. Сирения могла забеременеть от меня? Нас учили, что разные виды не скрещиваются, но кто знает. С Гемункулой всё было воз можно, а я не хотел стать отцом какого-то гибридного порождения ада. Всё было задумано ради этого? Разжак создавала полукровок для своим изуверских опытов? Тогда я точно не должен в этом участвовать.       К сожалению голос разума заглушил приближающийся оргазм. Глубокое, жгучее наслаждение, пульсирующие в глубине паха. Я был на грани, и ничто не могло остановить меня… ну или заставить вытащить на худой конец. Нет, мне нужно было излиться в неё. Выжаться себя до последней капли, чтобы затем рухнуть без сил и отключиться. Проспать этак часов двенадцать подряд.       — ДА! — Сирения достигла кульминации в яростном выбросе сдерживаемой, бурной сексуальной энергии и её крик разлетелся над городом, вплетаясь в нестройный хор голосов, кричавших от ужаса и экстаза. Её чёрные глаза закатились, уши трепетали, алебастровая кожа пылала в прохладном воздухе, мышцы на животе напряглись, а пальцы ног по богам моей головы поджались. И этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть меня к краю блаженства не похожего ни на что, к чему я привык. В мозгу и яичках разразился настоящий фейерверк. Изо рта вырвался крик чистого наслаждения, ничем не отличимого от боли из-за воспламеняющей интенсивности.       Мир вокруг меня побелел. Я зашатался, ноги мои подогнулись бросая грудью на распростёртую эльдарку, но та не позволила мне отключиться. Укусила за язык даже сильнее, чем раньше, вызвав короткую вспышку боли в затуманенном эйфорией сознании, и слегка ослабляя чары. Вот так мы и замерли, задыхаясь и глядя друг на друга. Постепенно возвращаясь к осознанности.       — Ты… как? — после окончания, туман в голове рассеялся и я вспомнил, как она кричала, умоляя остановиться, а я…       …я только что изнасиловал женщину. Да, она ксенос, убийца и всё же… это не правильно И не потому, что люди не должны спать с ксеносами, а потому, что должны оставаться людьми. Да, Сирения сама провоцировала на жестокость, словно желая увидеть худшее во мне, но я не должен был поддаваться ей. Это было падение гораздо худшее чем ересь, о которой визжат фанатики. Отступление от человечности.       — Ты серьёзно думал, что можешь причинить мне вред? — удивление проступило на потном лице Сирении даже сквозь гримасу похоти. — Заставить меня делать то, чего я не хочу? Ты слаб. И минуты бы не протянул на арене. Я могла освободиться в любой момент. Вот так!       В качестве демонстрации остроухая легко отпихнула меня от себя извернувшись, и пихнув ногой у грудь так, что я отлетел.       — Только не думай, что мне понравилось, — смеялась она, пока я, запутавшись в спущенных штанах потерял равновесие, я завалился назад, налетев спиной на ограду. Шипы и когти из тёмного жирного металла и стекла укололи тело, грозя прорезать ткань кителя и впиться в плоть. Я отчаянно замахал руками, не желая умереть, повиснув на кольях словно шокирующее, декаданское украшение, вполне соответствующее духу Коморры. И конечно же, проиграл бы схватку с гравитацией, если бы не… механодендрит?       Нет, это было нечто совершенно иное. Причудливый сплав позвоночника и металла с хватким манипулятором на конце.       Его клещи сомкнулись на моём запястье, помогая принять вертикальное положение. Разжак была здесь. И её было не узнать. Я слышал, что Гемункулам свойственно радикально менять внешность время от времени, но никак не мог ожидать, что она превратится в существо, совершенно не похожее на себя прежнюю. Её тело осталось таким же высоким и удлинённым, но позвоночник больше не изгибался сохраняя строгую и прямую осанку. Поддерживая множество приспособлений, прикреплённых к её спине. Подвижные шприцы, скальпели и множество тру бок, утопленных в мертвенно-серой плоти потребовали укрепления скелета и мышц, чтобы поддерживать всю эту аугметику, однако основную нагрузку на каркас составляли змееподобные механодендриты, парившие позади неё, словно живые. И да, я знаю, что они бывают только у техножерцов, а всё остальное ксено-ересь, но мне удобно и я буду называть их так.       — Я же сказала тебе, будь осторожна с ним, — голос Гемункулы был строг и я поспешил спрятать опадающий, мокрый член в штаны и запахнуть камзол. Глупо, учитывая что Разжак не только видела меня голым, но и заглядывала во внутренний мир, во время операции. Но это была инстинктивная реакция на появление… начальства? Да, мне не хотелось звать её госпожой или хозяйкой. В любом случае моя попытка привести себя в порядок была жалкой. Я стоял перед ней в крови и остатках еды на одежде.       — Тебе понравилось? — в противовес мне Сирения развалилась на столе, прямо среди продуктов, оставлявших жирные следы на коже и пачкавших волосы. Согнув ноги в коленях она показательно раздвинула их, демонстрируя Гемункуле капающие семенем складки. А затем и вовсе принялась играть с собой пальцами, постанывая в голос. — Понравилось наблюдать, как мы делаем это, да? Конечно, что тебе ещё остаётся. Сама-то ты этого сделать не можешь. Твоя пизда, наверное, уже сто тысяч лет как иссохла.       Наркотики и сексуальная эйфория сделали эльдарку бесстрашной. И это не могло пройти без последствий.       — Следи за языком, — коротко бросила Гемункула и посланный ею болевой импульс скрутил Сирению в тугой, разрывающийся воплями узел. Могло быть и хуже. Из-за возбудителя мне пришла в голову мысль о механодендрите, ввинчивающимся в неё.       Гемункул же, не желая далее тратить время на соплеменницу, повернулась ко мне давая рассмотреть своё новое лицо.       — Вижу, ты шокирован, милый Клитус, — её тон казался сочувствующим, и бы поверил, если бы не знал, что это лишь имитация давно забытого чувства. — Это, наверное, чересчур для тебя. У тебя очень ограниченное представление о плоти. Как и у всего твоего вида. Вы стыдитесь своих тел. Прячете под одеждой и бронёй. Неприемлете изменения. Не представляю каково это — жить, будучи навеки привязанной к одной внешности. Посмотри на меня. Каждое изменение отражает аспект происходящих вокруг изменений.       Я подчинился и посмотрел. Кожа на черепе Разжак была натянута так, что едва не просвечивала, глаза запали внутрь глазных впадин, скрывшихся за круглыми стёклами очками, губы ввалились, как у трупа, а нос и вовсе исчез. То, как Гемункула «модифицировала» своё тело, не просто удивило меня, а вызвало настоящее потрясение. Я только начал привыкать к её странной, чуть змеевидной внешности, как она полностью изменилась, став похожей… нет не на монстра со щупальцами, как могло показаться, а на человекоподобное дерево. Плавные, змееподобные движения щупальцев напоминали о ветвях, покачивающихся на ветру. Ну или сломанных крыльях падшего ангела.       Возможно, для Гемункулов это было не такое уж и кардинальное изменения, но выглядело всё это отталкивающе и жутко. Если кто-то и мог олицетворять слово «ксенос», то это была она. Совершенно не похожая на тех, кого презрительно называла «своим народом».       — Идём, — позвала она, сжимая моё плечо клешнями механодендрита. — И ли вы хотите остаться в объятьях друг друга?       У нас, даже не смотревших друг на друга, такого желания не было. Я испытывал запоздалый стыд за вспышку несвойственной мне агрессии и то, что последовало за ней. Да, меня опоили, но это не снимало с меня ответственности. Ведь поддался. Воспользовался не желающей девушкой. Которую, кстати, тоже опоили. И которая испытывала отвращение к моему человеческому происхождению. И то, что Сирения сказала потом, снимая с меня вину, ничего не значило. Она была тёмной и не знала доброты.       Ни думать, ни ужасаться рядом с Гемункулой времени не было. Она тащила меня к лифту, бросив сползавшей со стола Сирении:       — Можешь привести себя в порядок и отправляться в камеру. Дорогу найдёшь сама, — та кивнула и осталась ждать следующего лифта.       С собой Гемункул её не взяла, оставив одну на балконе.       В первый момент подобное «доверие» показалось мне очень странным. Подопытная и, фактически пленница-рабыни, преспокойно разгуливала по режимному объекту без охраны. Но потом я вспомнил про импланты в наших шеях. Наверняка радиус их действия распространялся на в се близлежащие районы Коморры. Сирения просто не успела бы убежать достаточно далеко до того, как Разжак заметит бы пропажу. Всё это выглядело логично, однако меня она решила проводить. Сомневалась, что я отыщу дорогу от лифта до камеры? Или заботилась о моей безопасности — кто знает не таились ли во тьме её логова создания похуже развалин? Нет, тогда бы она послала со мной сопровождающего, как уже делала это раньше. Значит пришла для разговора.       — Полагаю, вы хотите расспросить меня о впечатлениях? — предположил я вслух, пока скоростной лифт нёс нас вниз. В ад.       — С чего ты решил? — Разжак так удивилась, что даже повернула ко мне своё обезображенное неудачной подтяжкой лицо.       — Ну… а зачем вам ещё приходить сюда? — замялся я, пожалев, что вообще завёл этот разговор. — Вы же занятая леди.       — А, поняла, — её улыбка сверкнула металлом зубных остриёв. — Нет. Твой имплант сконструирован так, чтобы не только посылать сигналы к твоим болевым и двигательным центрам, но и собирать данные от органов чувств и считывать реакции. Мне не нужно спрашивать тебя, чтобы знать, насколько тебе понравилась твоя первая ночь с одной из моего народа, мой маленький милый Клитус.       Её улыбка стала ещё шире, растянувшись о уха до уха, от чего я почувствовал себя смущённым. Как подросток впервые пойманный в подсобке с соседской девчонкой. Однако это было смущение иного рода. Не неловкость, а что-то более тревожное. Ведь Гемункула, фактически, призналась, что может читать меня как инфо-планшет. Что я ничего не могу от неё вскрыть и она в любой момент может узнать, что чувствую. Это пугало. Её власть надо мной и так была полной, а теперь и вовсе сделалась абсолютной.       — На самом деле я пришла сказать, что очень довольна тобой, — жуткая тварь потрепала меня по щеке, пальцами-лезвиями, словно старуха, невесть как дожившая до рождения внука. — Никому ещё не удавалось не только достичь этой стадии, но и справиться с ней.       — Справиться? — клирики говорили, что любопытство губит еретиков, но я всё же позволил себе быть любопытным. Мне нужно было понять, чем так довольна Разжак? Мы с Сиренией не сделали ничего особенно. Только ругались весь вечер, а потом потрахались как животные во время гона. Грубо, жестко и без намёка на хоть какую-то романтику, не говоря уже о любви. Тогда почему?       — Да. — серьёзно кивнула Гемункул. — Можно заставить спариться, но получить положительный эмоциональный отклик это другое.       — Ух ты, так я произвел впечатление, — лифт остановился и двери открылись в зловонную, наполненную криками бездну. Я не знал, что чувствую. С одной стороны было приятно, что ночь для партнёрши не стала разочарованием. Приятно, в основном, потому, что в следующий раз я мог поддеть её этим при случае. С другой я не мог не опасаться мести со стороны черноволосой стервы.       — Тебе это льстит? Хорошо. Потому что другие либо делают это через силу, испытывая отвращение к партнёрше другой расы, либо ломаются ментально, становясь впоследствии непригодными. Такая интенсивность… — Разжак оскалилась. — Но ты сделал дело и сохранил себя. Если справишься и с Талу’вой я пересмотрю условия содержания на более комфортные. А пока что отправляйся…       — Еретик, — мы шли мимо камер с восстанавливающимися после операций, когда надменный голос заставил нас обернуться. Я несколько раз моргнул, растерянный и не понимающий, как себя чувствовать. Я был уверен, что это слово было адресовано мне. Потому что Гемункулу можно было назвать какой угодно, но только не жалкой. А значит, оскорбление прилетело конкретно мне.       — Громкие слова от человека, у которого даже не хватило смелости показаться мне, — выплюнул я, глядя в полутьму камеры.       Ждать пришлось недолго. К решётке подошла уже знакомая мне женщина, которую я заприметил ещё в первый день здесь.       — Достаточно ли это для тебя, предатель? — прошипела она, пронзая меня суровым взглядом своих аметистовых глаз.       Гемункул наблюдала за нами с пытливостью человека, которому на глаза попалась схватка двух жучков-мусорщиков.       — Есть что сказать, давай. Я послушаю! — решительно заявил я, подходя к силовому полю. — Что делает меня предателем?       Неприязнь к имперской системе, позабытая за ужасами Коморры, которые мне пришлось наблюдать, вновь всколыхнулось во мне. Ну почему люди в наше время, в лучшем случае ревностны, а в худшем фанатичны? Откуда это безумие? Почему они все настолько ограничены? Потому что когда-то столкнулись с существами вроде Разжак и решили, что все чужаки такие же? Но это было чушью. Та же Сирения не была такой уж плохой. Ну а Талу’ва вызывала симпатию даже не смотря на синюю кожу. Почему тогда меня клеймили предателем просто за разговор с ними? Я не вредил их любимому Империуму и не поклонялся богам хаоса, и всё же был предателем в глазах той, кто олицетворяла власть Человечества. Не потому ли, что был виновен в самом фундаментальном грехе, известном Человечеству — свободомыслии. В том, что забыл своё место. Инквизиторы умели распознавать такое.       Я знал, что ничего не смогу доказать этой женщине. Такие, как она оставались глухи к чужим объяснениям и доводом. Всё, что их интересовало — это признание. Подчас выбитое способами столь жестокими, что они ничем не отличались от маленьких забав Гемункулы. Пере убеждать инквизиторшу было бессмысленно и всё же я решил попытаться. Мне всегда хотелось поспорить с кем-то из них, и здесь я мог это сделать не опасаясь ответить жизнью за свои слова. Блондинка не могла знать, что я спал с Сиренией, а значит и обвинить меня не могла. Я делал ничего предосудительного при ней. И наш разговор с Разжак она не могла слышать.       — О, как это типично для еретика, не осознающего вину даже перед лицом Инквизиции! — она надеялась устрашить меня.       Как будто я и так не понял этого, по её мундиру и инсигнии, вышитой на груди. Вот только весь мой страх ушёл на Гемункулу, наблюдавшую за нашей перепалкой, и прочие ужасы её дома. После всего, что я уже увидел в Комморе, угрозы этой женщины казались мне детским лепетом. Ну серьёзно, что она могла сделать со мной? Расстрелять? Сжечь заживо? Она и чья армия?       — И что, мне упасть ниц? — Разжак нависавшая надо мной искривлённой тенью рассеялась, словно довольная моей маленькой местью. Ведь я, наконец-то, претворил в жизнь давнюю мечту — бросить в лицо имперской власти всё, что я о них думаю. — Каяться? Просить милости? Молить о спасении? С чего бы?! Инквизитор ты или нет, я проявлю уважение, когда это будет необходимо, а сейчас ты не даешь мне никаких оснований уважать тебя. Злобная баба, сидящая в клетке на цепи. Ты ничем не лучше любого из нас.       Она была ошеломлена. Ни один человек в Империуме не говорил с ней так, я уверен. Даже её начальство. Аристократически-светлая кожа на её щека пошла красными пятнами, черты лица окаменели, губы сжались в линию. Я думал она начнёт орать, сорвётся. Но нет.       — Я Аврелиана Стальной Кулак и ты будешь обращаться ко мне именно так! — отчеканила женщина сжигая меня взглядом.       — Знаешь, а мне никогда не нравилась Инквизиция. Как по мне вы все просто сборище напыщенных лицемеров. Большинство из вас даже недостойны той власти, которой вы обладаете — не знаю, что на меня нашло. Может сказалось общение с Сиренией, а может Тёмный Город начал отравлять мою душу и разум, вызывая несвойственные мне желания. Например — уязвить эту женщину.       Зачем, казалось бы? Ведь она была такой же как я пленницей, как и я. И всё же мне захотелось уязвить её. Задеть в ответ. Потому что назвав меня еретиком и предателем она разорвала последние узы, связывающие меня с Человечеством. Мои отец и мать умерли, мой город был уничтожен, а все кого я знал, либо уже умерли, замученные до смерти нашими похитителями, либо отправились в рабские бараки и рассеялись, смешавшись с пленниками из других миров. Я остался один и у меня не было никого.       — Да помилует Император твою душу, заблудшее дитя, — скорбно покачала головой женщина, разозлив меня ещё больше.       — Если твой фанатизм это единственный довод в споре, то избавь меня от своих проповедей. Меня тошнит от этой чуши.       — Говоришь как истинный еретик! — выплюнула она. — Хочешь знать, почему я считаю тебя предателем? Посмотри на себя! На тебе нет оков, значит ты следуешь за этой ксено-мерзостью по своей воле. Подчиняешься, вместо того, чтобы попытаться освободить других пленников. Плюс ты в отличной форме. Выглядишь сытым и не особо потрёпанным. Скажи мне, что ты сделал, чтобы заслужить все эти привилегии? Вылизал её сапоги или что-то другое? Не будь здесь этой стены, я бы сожгла тебя без колебаний!       — Достаточно, — Гемункула могла позволить себе слушать, как оскорбляют других, но сама подобного отношения терпеть не стала. Взмах рукой и силовая стена между ней и инквизиторшей исчезла. Ты попыталась отступить, но владычица древней боли оказалась быстрее.       Её рука взлетела, легонько коснувшись лица отпрянувшей женщины. Не сильно, так родитель шлёпает по губам ребёнка, когда тот болтает лишнее. Вот только это прикосновение заставило Аврелиану… мычать! Контакт был коротким, почти мимолётным, однако её рот оказался зашит грубыми стежками органических-нитей. Я видел ужас, кристаллизовавшийся в её серых глазах и содрогался от жалобных звуков мычания, которые она выдувала из себя через нос. Я не любил инквизиторшу, но видеть, как её губы зашивают, при том походя, было жутко. Во мне опять шевельнулась проклятая жалость, хотя я был более, чем уверен - на моём месте эта женщина бы не пожалела меня.       — Не знаю, кем ты была в прошлой жизни, но здесь твои титулы ничего не значат. Ты всего лишь рабыня, и я преподам тебе урок послушания, — несколько отвратительных и жалких созданий, прятавшихся во тьме боковых туннелей и поспешили на зов хозяйки. Двое схватили горе-иневизиторшу под локти и поволокли в сторону ближайшей пыточной камеры. Двое шагнули ко мне.       — Ступай, — обронила Разжак, на прощание погладив мои волосы лезвиями своей руки-ножницы. — Завтра пошлю за тобой.       Выбора у меня не было и я просто позволил гемаколитам вести по лабиринту проходов. И на протяжении всего пути нас преследовало болезненное мычание Аврелианы. Видимо, мастерица пыток решила собственноручно разобрать дерзкую инквизиторшу на запчасти.       Но напугало меня вовсе не это, а извращённое желание увидеть эту расправу. Похоже, я всё-таки начал сходить с ума.       Гемаколиты втолкнули меня в камеры, закрыли решётку и ушли. Даже помыться не дали, скоты. Так и пришлось отойти ко сну будучи залитым собственной спермой, соками эльдарки и вином, возбудитель в котором всё ещё действовал наполняя мои мысли, эротическими образами. Я как мог почистил одежду водой из рукомойника, смыл с себя грязь и обработал оставленные Сиренией «отметины страсти», заклеив их гелевыми подушечками, которые развалины оставили мне в костяной коробочке.       Слишком измотанный, чтобы обдумывать произошедшее, я лёг спать. Я чувствовал себя не просто уставшим, а убитым. Хуже чем после смены в цехе. Ночь с тёмной истощила меня, но по крайней мере я выжил. Пусть и не без потери части того, что люди называют душой.