Ксеноконубинат

      В тот раз досталось нам, конечно, по первое число. Из-за тока, пропущенного сквозь наши нервные системы, судороги не проходили ещё долго. Больно было даже просто лежать, не говоря уже о том, чтобы шевелиться. Поэтому мы с Талу’вой, просто валялись на кровати, задрёмывая когда мука чуть-чуть разжимала хватку, и просыпаясь, чтобы окунуться в неё вновь.       Если Разжак рассчитывала, что после свадьбы мы устроим брачную ночь или что-нибудь в таком роде, то нет. Ничего подобного не было. Мы просто валялись в одной постели. Разговаривали, чтобы убить время, обнимались и держали друг друга за руку. Это была близость иного, духовного уровня, не осквернённая навязанной извне похотью или страхом. Чистая. Непорочная.       Сирения по-прежнему не возвращалась и Таллу’ва выразила осторожную надежду на то, что этого не произойдёт. Несколько раз приходили гемаколиты Разжак, но лишь затем, чтобы принести еду — на этот раз нормальную, без возбудителей, или забрать тарелки.       Вот в таком расслабленном состоянии прошло, наверное, несколько суток, прежде чем порог зала переступила Сирения.       — Трахаетесь тут без меня? — шутливо поддразнила она нас, грозя указательным пальчиком. — Как не хорошо.       — Не все думают только о сексе, вар’син’да, — сонно пробурчала Таллу’ва не отнимая голову от подушки и не открывая глаз. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Настолько, что даже позволила себе лениться — неслыханный порок для коллективистов-тау, всецело посвящающих свои жизни служению обществу. И возвращение тёмной её не обрадовала.       — А жаль. Ты упустила свой шанс. Теперь я забираю Клитуса, — Сирения решительно подошли к кровати, заставив нас напрячься. Мы синхронно сели. Алая простынь соскользнула с плеча Талу’вы, обнажив грудь, но тау не заметила этого, поглощённая соперницей.       — Где ты была? — я не знал, ответит ли эльдарка, а потому пытался найти ответы в её со стоянии и поведении. Не похоже, чтобы она подвергалась пыткам всё то время, пока мы отдыхали здесь, восстанавливаясь после испытания. Наоборот она выглядела воодушевлённой. Чёрные глаза чуть ли не светились на бледном лице, предвкушая что-то, чего я даже не хотел знать.       — Делилась опытом с нашими сменщиками. Наглой самкой мон-кей и воином каббалитом. Он чем-то не угодил Архонтессе и она отправила его к Разжак, ну а наша госпожа сразу начала сводить его с той самой. О Музы! Как же она орала! Это надо было слышать.       Я почти сочувствовал Инквизиторше. Первый раз с тёмным… такое не забывается. Особый вид эмоциональной травмы.       — Клитус тоже должен… поделиться с ними своим опытом? — с надеждой спросила Тлау’ва, но я уже понял, что нет. В отличие от эльдарского воина, который наверняка принял бы советы Сирении, пусть и с недоверием, Авреллиана просто не стала бы меня слушать.       — Нет. Нас ждёт испытание, — с оттенком мазохизма в голосе ответила тёмная. — Хочет проверить силу наших чувств.       — Вот уж нет! — в красных глазах тау я прочитал ту же панику, которая охватила меня. Это был конец. Мой конец. Если нам предстояло то же испытание, что и с Талу’вой то мне проще было прыгнуть в местный аналог утилизатора органических отходов. Потому что Сирения не стала бы терпеть боль ради меня. Скорее уже она позволила бы мне поджариться. Эгоистка.       — Приказ госпожи, — схватив за запястье, тёмная легко выдернула меня из кровати. — Одевайся и пойдём. Сейчас.       Я вздохнул. Смерть от пыток электрическим током. Медленная и ужасная. Ну почему за хорошим всегда следует плохое?!       — Клитус никуда не пойдёт, с тобой, вар’син’да! — Талу’вы выскочила из кровати с грацией газели и в чём мать родила.       — Классные сиськи, — воспользовавшись обнажённость соперницы, Сирения щипнула её за сосок. Тау вскрикнула, но не отступила.       — Никуда, слышишь? Я не позволю… — имплант активировался и тау рухнула на колени, как подкошенная. Боль неслась через её тело как нагруженная углём вагонетка, заставляя едва отошедшие от прошлого шока мышцы дёргаться и судорожно сжиматься под кожей.       — Талу’ва, не надо. Всё хорошо, — я подошёл, склонился и обнял за плечи, пытаясь убедить не причинять себе боль. Не знаю, существовал ли у её расы институт брака, но к нашем у партнёрству она, похоже, относилась достаточно серьёзно, чтобы пытаться защитить меня. Вот только толку от этого было мало. Одни страдания. Разжак всегда получала своё. При любом раскладе.       — Нет, не хорошо! Она убьёт тебя, Клитус! — Талу’ва подняла на меня мокрые глаза. — Мы только обрели друг друга.       — Потом поворкуете, — не дожидаясь, пока я закончу одеваться, Сирения схватила меня и потащила к выходу. Китель я застёгивал уже на ходу, пока тау ползла за нами, пригвождённая к полу пронзительной, невыносимой болью. У меня сердце кровью обливалось, от её криков и беспомощно протянутых в мою сторону рук, когда дверь за нашими с тёмной спинами захлопнулась.       Тау думала, что видит меня — своего мужа в последний раз. Я, если честно, думал так же. Я хотел сбежать и каждую секунду, каждый шаг останавливал себя, напоминая: за мной наблюдают и если попробую — включат шок. А потом всё равно доставят на испытание.       Вот в таких спорах с самим собой и прошёл путь до самой, наверное, жуткой комнаты из всех, которые я здесь видел. Даже лаборатория Гемункула не производила столь давящего впечатления, потому что была именно лабораторией. Храмом науки. И то, что свершалось там, свершалось во имя наук. Пусть чудовищной и гротескной. Пусть непонятной и чуждой, как и всё что делали ксеносы, но науки. Это я, привыкший всё рационализировать, не поддаваясь слепому, фанатичному отторжению мог понять. Не принять, не оправдать, не смириться, но уложить в голове. Сказать — ну да, Разжак извращает само понятие врача, калеча и убивая пленников, но она делает ради какой-то цели. Он не полностью сумасшедшая.       Тому, что открылось мне здесь, никакого оправдания не было и быть не могло. Потому что комната представляла собой пыточную и служила только одной цели — причинению страданий. В воздухе висел медный запах крови, а пол был покрыт ею. Вдоль чёрных, топорщившихся иглами стен через равные промежутки были привинчены пленники всех расцветок и мастей — имперцы, тау, даже эльдары. И все пребывали в перманентном состоянии агонии. Адская машинерия Гемункулы в виде чёрных насекомоподобных лап с прикрепленными к ним иглами лезвиями и пилами вгрызалась в трепещущие тела жертв, лишённых облегчения даже в виде крика. Их широко разинутые рты не издавали ни звука, а глаза были безумны от боли.       Приглядевшись я понял что ошибся — пленника были закреплены по всему своду. На стенах начиная от пола до потолка! Десятки душ, пойманных и удержанных между жизнью и смертью. Это… моя судьба? Гемункула, наконец, решила перестать притворяться и покончить со мной, — мысль молнией вспыхнула в замороженном страхом мозгу, пока я смотрел на стену из пыточных лож.       Чьё-то судорожное движение притянуло мое внимание магнитом, заставив обернуться. Прямо с боку от прохода, в котором я замер, свисал человек. Его запястья и лодыжки были просверлены и прикреплены к поверхности стены чем-то, напоминающим шипованные заклёпки. Видимо чтобы любой, попытавшийся освободить страдальца голым руками, разрезал себе ладони прежде, чем чего-то добьётся. Его живот и грудная клетка были вскрыты. Сквозь зияющую дыру с аккуратно разведёнными в стороны и закрепленными на крючках лоскутами живой ткани и раскрытыми ребрами я видел пульсацию внутренних органов. Тонкие наэлектризованные иглы касались их здесь и там стимулируя нервы. Погружая человека в перманентную боль. Он не мог говорить, как и остальные, но его губы шевелились, шепча: убей меня…       — Оставь. Ты ничем не сможешь ему помочь, — остерегла меня Сирения, грациозно выступа я и из тени. Пока я стоял в дверях, не решаясь переступить порог, она прошла внутрь и… разделась? Да. эльдарка стояла передо мной совершенно-голая и её идеальная кожа сияла в полумраке, как жемчуг. Единственное светло пятно в комнате, почерневшей от чужого горя, она казалась бледной тенью на фоне усеянных иглами стен. И двигалась как тень — легко переступая по полу на носочках, как танцовщица.       — Мы с тобой что должны… — я поперхнулся отвращением, не в силах закончить фразу. Я был возмущён цинизмом тёмной и чудовищностью замыслов Разжак. Она была безумна, если расчитывала, что хотя бы один вменяемый мужчина… хм, сможет в такой обстановке.       — Какая неприятность, — поджала губы остроухая и презрение её взгляда хлестнуло, как бич. — Но мы здесь не за этим. Подойди.       Я не сдвинулся с места. Она стояла рядом со свисающими с потолка цепями, на конце каждого из которых был крюк.       И мне это не нравилось.       — Ну же, Мастерица Гемункула хочет этого, — вся уверенность, звучавшая до этого в её голос е, сразу куда-то испарилась, уступив место страху. Я всё ещё колебался но разряд тока, пощекотавший мои спинальные нервы убедил не рыпаться. Разжак правда хотела этого.       Пересилив страх и отвращение, я заставил себя войти внутрь зала. Его потолок оказался сводчатым, словно в часовне, только вместо икон с изображениями святых и павших героев Империума, канонизированных за жертвенность здесь корчащиеся в муках жертвы.       Поравнявшись с Сиренией, я заметил, что на её спине, руках и бёдрах темнеют аккуратные отметины, нанесённые черной краской. Она вложила цепь с крюком в мою руку, откинула со спины чёрные волосы и повернулась задом, бросив резким повелительным тоном:       — Действуй, — я застыл. Мозг отказывался воспринимать то, что я должен был сделать. Крюки, голое тело отметины… пытка?       — Нет, — рука сама отбросила цепь и та зазвенела покачиваясь. — Хочешь заставить нас трахаться? Ладно. Но я не причиню…       Иронично, но в этот раз Разжак шокировала меня, стоило только заговорить о боли. И выдала, судя по всему, полный заряд. Нервы словно окунули в кипящее масло. Боль была раскалённой. Белой до черноты в глазах. Кричать не получалось, воздух застревал в лёгких. Волны чистой агонии катились по телу, из глотки рвался беспомощные крик… кажется я упал. Нет, меня швырнуло на пол. Ноги просто подкосились, колени приняли на себя весь удар, но я этого даже не почувствовал. Я был в огне.       — Стой! Я поговорю с ним! — неожиданно вступилась за меня тёмная. Агония тут же прекратилась, а меня — сломленного и задыхающегося схватили за подбородок когтистыми пальцами и вздернули вверх. Так, чтобы я видел мраморно-гладкую промежность любовницы.       — Тебе обязательно так всё усложнять? — прошипела Сирения. С такого ракурса я не мог видеть её лица, но знал что его черты сейчас перекошены злобой. Ей, выросшей в Тёмном Городе, процветающем за счёт мучений и смерти, было не понять, почему я продолжаю сопротивляться. Если бы ей приказали пытать меня она бы уже это сделала. Она и сама была согласна подвергнуться пытке, только бы ублажить Гемункулу. Защищать её, подставляя шею не было смысла, но я делал это в большей степени ради себя. Потому что спать с женщинами ксеносов это одно, а превратиться в подлого мучителя, готового на всё, только чтобы самому избежать мучений — уже другое.       — Я не стану пытать тебя, — тупо уставившись в её киску, которая была уже влажной, как бедра. — О Трон… ты уже течёшь.       Она хлестнула меня по лицу наотмашь, но пощечина лишь отрезвила. А вот самой Сирении не поздоровилось. Кара обрушилась на неё, пригнув к полу передом мной. Теперь мы были на равных — оба дрожали и задыхались от боли, медленно догорающей в наших нервах.       — Это не пытка, идиот, — прохрипела тёмная сплюнув на пол чёрную от крови слюну. — Просто забава. Я так баловалась…       — У вас пытки забавами считаются? Забавно… — забавно мне ни хрена не было, но нужно же было что-то сказать.       Кровь сочилась из разбитой губы и я, по примеру Сирении, тоже сплюнул её так, чтобы жидкости наших тел смешались. Глупо, но действенно. Губы девушки-ксеноса растянулись в ухмылке, а взгляд обсидиановых глаз заметно смягчился и потеплел, наполняясь задором.       — Давай, Клитус, будет весело. Просто представь эту картину: сводчатый зал часовни погружён в полумрак, жертвы на её стенах безмолвно корчатся в муках, задыхаются и хрипят для тебя, а я свисаю под потолком, слегка покачиваясь на цепях. Кожа на спине неестественно оттянута. Сквозь неё продеты крюки. Я неподвижна. Отключилась от боли и только ресницы трепещут, доказывая что в измученном теле ещё теплится жизнь. Неужели тебя не заводит эта картина? Не ужели тебе не хочется попробовать сделать со мной это?       Сирения дотронулась до моей руки так мягко, словно на миг сбросила груз столетнего опыта, став обыкновенной девушкой.       — Но это же больно, — в черноте её глаз всё ярче разгоралось безумие, но я продолжал трепыхаться, оттягивая неизбежное.       — Больно, — легко согласилась тёмная. — Но это приносит такой кайф…       Её глаза закатились от приятных воспоминаний, а по телу пробежала дрожь, словно она кончила, просто подумав об этом.       — Расскажи мне, — попросил я, сжав пальцы Сирении. Выбора не было. Хотел я того или нет, сегодня мне предстояло стать палачом для женщины, делившей со мной постель. И чтобы выполнить эту мрачную работу мне необходимо было понять — что в этом для неё?       — Хм… — прикосновение вернуло остроухую к реальности. Открыв глаза она с видимым усилием вынырнула из своих мазохистских грёз, сфокусировав взгляд на моём лице. — Я не знаю, какими словами можно описать ту боль, которую я испытывала. Сложно сравнить её с чем либо. Она за гранью всего, что ты когда-либо мог пережить. Такая сильная, что в первые мгновения осознаёшь только жгучую агонию, исходящую от бесчисленных мест на теле. Состояние, близкое к травматическому шоку… а потом боль перестаёт чувствоваться. Тёплая волна омывает всё твоё тело, сознание раскрывается, а время как бы замедляется. Одним словом — восторг.       — Звучит именно так плохо, как я себе представлял, — я ждал криков и очередной пощёчины, но Сирения лишь рассмеялась.       — Наоборот, это так сексуально — познавать возможности своей кожи — экспериментировать с разными позициями, постепенно уменьшая количество крюков. Когда я начинала, делала для этого шесть проколов. Сейчас вполне достаточно двух на лопатках, — указательный палец тёмной порхал по обнажённому телу, указывая на места будущих креплений. При этом вид у неё был увлечённый. Как у человека, рассказывающего о любимом деле. Самоподвешивания было для этой женщины чем-то вроде любимого увлечения.       — Поскольку ты новичок, и не умеешь работать с плотью Мастерица Гемункула решила начать с самой простой позиции, когда жертву подвешивают в горизонтальном положении за спину и выбрала для первого раза восемь крюков: по одному на икрах и на бедрах, два на пояснице и на лопатках. Обычно кожу протыкают полыми иглами, в которые вставляется крюк и протаскиваеется наружу, но мы сегодня обойдёмся без всех этих ухищрений. Давай, попробуй, — улыбнувшись, ушастая легко повернулась спиной ко мне, чуть задев жёсткими, чёрными волосами, пахнущими тяжёлой, приторной сладостью. Её обнажённая спина с проступающими под кожей позвонками вновь оказалась передо мной. Точки будущих проколов чернели на коже, словно провоцируя пронзить их крюком.       — Давай, мне это нужно, — в голосе Сирении смешались напряжение и предвкушение, страх и непонятное нетерпение.       — Нужно что? Чтобы тебя пытали? — все тёмные, включая мою подругу были теми ещё садистами, но я не замечал за ними тяги к самоповреждению. Скорее наоборот эти высокомерные и нациссичные существа были влюблены в свою плоть.       — Оглянись вокруг, — смоляной взгляд через плечо обжигал гневом. — Это Часовня Боли. Автоматизированная камера пыток, пребывание в которой омолаживает не хуже самой свирепой схватки. Но сегодня Разжак позволит мне восстановиться только вися на крюках.       — Разве ты сейчас не восстанавливаешься, — я плохо понимал процессы, происходящие в организмах тёмных эльдар, однако же видел, как они реагируют на чужую боль. Как поворачиваются в сторону страдающей жертвы, даже если не видят. Как загораются их глаза.       — Нет. Система замкнута внутри себя. Наружу просачиваются лишь тонкие ручейки. Эманации страданий. Как запах еды, которой тебя дразнят, — Сирения ловко поймала уже почти потерявшую инерцию цепь, и вдела крюк себе под кожу руки перед сгибом локтя снаружи.       Под сводами зала прокатился стон, но принадлежал он не тёмной. Просто все пленники на стенах вдруг разом издали болезненный вздох.Видимо вокализация служила этакой системой контроля — как люмен на панели управления. Горит — значит работает. Так было и здесь. Когда жертвы кричали их боль питала мою спутницу, в остальное время уходила по проводам… куда-то ещё.       Всё это я понял даже своим средним умом. Вопрос был в другом: почему Сирения должна страдать, чтобы восстановиться?       — Так захотела Разжак, — будто прочтя мои мысли ответила тёмная. — Сказала: ты должен принять все аспекты меня.       — Да, помоги своей девушке, — заговорила Гемункула хором нестройных голосов, исторгнутых глотками страдальцев. — Действуй.       Я подчинился. Взял в руки один из крюков, повертел, пытаясь понять: куда именно должен воткнуть его да так и застыл с ним, не зная, что делать дальше. Вот чего-чего, а опыта в пытках у меня не было. Сирении пришлось направить меня. Умелой рукой она сжала гладкую кожу на бедре, между отмеченными точками, оттянула, слегка помассировала. Затем поднесла зажатый моими пальцами крюк и вонзила его в плоть легко и непринуждённо. Кровь потянулась из раны тоненькой красной струйкой по белой коже.       Страдальцы на стенах и потолке снова ахнули и вместе с ними ахнул и я — изогнутый металлический крюк действительно выглядел изящно в её коже. Второй прокол я сделал уже более охотно, почти точно совпав с точками на голени, в нескольких дюймах ниже колена.       «Это не пытка» — сказал я себе, берясь за следующий крюк. — «Это забава. Эстетика. Творчество. Мы с Сиренией творим боль».       Подобные мысли помогали отключить совесть и сделать работу красиво и правильно. Эффективно. Вспомнив свои будни в Мануфакторуме, я сознательно вызвал в себе состояние конвеера, монотонно повторяя действия раз за разом. Найти отмеченный подсказкой участок, помассировать, оттянуть кожу, направить крючок а затем вонзить его. На время процедуры это стал о моей второй натурой. Чем-то, что я мог бы сделать с закрытыми глазами. Спокойно и без эмоций орудуя иглой, словно швейная машинка.       Кончики пальцев быстро стали влажными и скользкими от крови, но я не замечал этого, как не замечал и чёрных струек, стекавших по бёдрам эльдарки. Та, в свою очередь лишь чуть слышно хныкала. И причиной тому явно была не боль, а страдания жертв, которые она впитывала как губка. Когда последний крюк пронзил верхнюю часть оставшегося бедра стоящая на коленях девушка запрокинула голову назад обнажив горло. Её грудь была напряжена и тяжело вздымалась от медленного, ровного дыхания.       Потрясённый тем, что только что совершил, я отодвинулся, рассматривая стройное голое тело, из спины которого торчали металлические крюки. Два под лопатками и два на пояснице. Крови было меньше, чем я ожидал, но кожа вокруг проколов слегка опухла и потемнела. Неприятное зрелище, но я, почему-то не мог оторвать взгляд. Не каждый день видишь пронзённую женскую плоть.       — Поднимай меня медленно, — попросила Сиренияи её улыбка, небрежно подаренная мне мимоходом, более не была ни насмешливой, ни игривой. В ней было мрачное удовлетворение и возбуждением. Серебристый блеск крючков и крови отражался в чёрных глазах.       Она на легла на живот, вытянув руки и опираясь о пол ладонями, я же принялся осматривать механизм подъёма. Цепи, привязанные к крюкам, продетым сквозь кожу девушки тянулись вверх, к ребру металлической пластины, от другой стороны которой вверх тянулась цепь потолще. Там она перегибалась через зубчатое колесо и попадала… в руки гемункульского прислужника, затаившегося в стороне. Видимо это было сделано, чтобы равномерно распределить нагрузку на каждый крюк при подъёме тела.       Бледный упырь с горшком на голове молча отдал мне ручку металлического колеса, на катушку которого цепь наматывалась, и я начал крутить. Раз, и часовня залилась кроваво-красным светом. Мученики на её стенах заголосили нестройным хором, а Сирения впервые за всю процедуру по-настоящему застонала. Кожа на её спине стягивалась, заставляя эльдарку встать на четвереньки и выгнуть спину. Полумера, лишь временно ослаблявшая боль. Ещё один поворот колеса и натяжение цепей образовало на алебастровой коже длинные толстые бугорки. Черноволосая голова девушки запрокинулось, а сбившееся дыхание утонуло в какофонии воплей и криков.       После третьего поворота Сирения оторвалась от пола и начала подниматься. Её кожа растянулась так сильно, что выглядела отвратительно. Словно платье, которое медленно стягивали с тела, на заботясь о сохранности. Тонкие струйки крови потекли по бёдрам, когда тёмная поджала пальцы ног, тогда как на голенях проступила лишь пара капель. Я видел, как она страдает, но понимал, что останавливаться нельзя. Только так можно было унять голод, терзавший иссушенную душу, парившей над полом ведьмы. Или распятой на кресте мученицы.       Впрочем страдала ли она? Нет, больше похоже, что сходила с ума от наслаждения, пока пила боль закреплённых на стенах жертв.Висела и кайфовала, жадно впитывая эманации их агонии. Лицо, прежде просто миловидное, обрело неестественную, хищную красоту, будучи искажённым экстазом. Рот открытым в беззвучном крике наслаждения. Со мной она никогда не была такой. Физическая боль от крюков смешивалась с блаженством насыщения, заставлявшим тело трепетать словно бесовском припадке.       — Взгляни на неё, — снова вмешалась Гемункула, — Беспомощная и беззащитная. Полностью в твоей власти… неужели тебе не хочется воспользоваться ею? Вонзить зубы в беззащитную плоть. Попробовать на вкус соль пота и железо крови, сочащейся из ран на теле…       Я подчинился и снова посмотрел на Сирению, висящую под потолком извращённой часовни, словно какой-то жуткий экспонат. Маленькие крючки, соединённые цепочками, пронзали кожу, удерживая девушку на высоте. Капли её крови падали на пол, словно легкий дождь. И всё же я не хотел причинять ей дополнительной боли. Наоборот — хотел защитить от безумных задумок Разжак. Эта девчонка была не подарком, но… она открылась мне. Я заботился о ней. Возможно, даже начинал…       — Это не любовь, — ответил я вслух своим мыслям, но сразу осёкся, понимая что Разжак наверняка услышала.       — Любовь, — её голос тут же прорезался сквозь вопли. — Просто иная. Не та, к которой ты привык. В любви мы, высшие хищники Галактики, становимся добровольными жертвами тех, кого любим. Такое происходит не часто, в силу очевидных причин, но если происходит, тот, кто любит испытывает желания отдать себя на милость любимому. И оно столь же сильно, как и наше желание причинять боль.       Посмотрев на Сирению я задумался — может ли сказанное быть правдой? Ей просто нужно было восстановиться? Или она действительно хотела, чтобы это сделал именно я? Хотела страдать от моих рук, отдавая себя таким образом? Звучало странно. Но похоже на правду. Даже стол редкое в нашей Галактике чувство не могло изменить природу тёмных эльдар, но могло обратить их жестокость против самих себя. Наверное. Если так, то не для этого ли Разжак свела нас вместе? Чтобы детально изучить страдания Сирении?       Не желая становиться палачом девушки я, как мог пытался облегчить её боль. Гладил по голове, шептал утешительные глупости, массировал подрагивавшие кончики острых ушей… Минуты, ушедшие на восстановление души, показались мне вечностью, но когда крики вокруг нас, в конце концов смолкли, я быстро подхватил её тело, снимая нагрузку с кожи. Наблюдавшая за процедурой развалина ослабила натяжение цепей, позволив Сирении упасть в мои руки. Я аккуратно положил девушку на пол, бережно вынул крючки, помассировал отлипшую от мышц кожу, выдавливая воздух вместе с капельками брызгавшей крови, и обработал раны, заклеив их био-гелем.       Сирения всё это время была не здесь. Полностью расслабленная и бескостная. Живое тесто в моих руках. Безвольная кукла.       — Эй, ты в порядке? Тебе очень плохо? — спросил я, осторожно касаясь ее лица. Глупо коннечно, но я должен был знать.       — Хорошо, — она с трудом разлепляя веки. — Не понимаю, почему мне так хорошо с тобой. Ничто не омолаживало меня лучше, чем это. Ни одна, даже самая суровая схватка на арене. Ни одна разнузданная оргия, где партнеры рвали друг друга зубами и ногтями. Почему?       — Это любовь — умилилась подошедшая к нам Гемункула. — Смирись, дитя, и прими реальность открывшихся тебе чувств.       Тёмная свернулась калачиком и сделала то, чего я никак не ожидал… она заплакала, закрывая лицо руками и содрогаясь всем телом. Коротко, рвано. Я попытался обнять её и утешить, но был в отвергнут с яростью, которой в этой ситуации попросту не мог ожидать.       — Уйди! Ненавижу тебя, — шипела она отталкивая мои руки. — Грязный слабый, трусливый потный. Ты провонял меня насквозь!       — Да что с тобой не так?! — разозлился подавляя желание спихнуть её на пол. После всех стараний это было как плевок не в лицо даже. В душу. Ради неё я поступился последним, что у меня оставалось, разделив грех мучительства с тёмными. И вот тебе благодарность.       — Она боится твоей власти над ней. Боится, что ты будешь жесток, а она не сможет тебе противостоять. Боится быть беспомощной, — объяснения Гемункула показались мне бредом. Сирения боялась меня? Чушь! Я был обычным человеком, даже драться толком не умел. Она же всю жизнь провела на арене и превосходила меня в скорости, ловкости и силе. Пожелай она, и разорвала бы глотку когтями движением стол быстрым, что мой глаз даже не успел бы заметить его. Похоже, гротескная алхимичка выжил из ума.       — Уходи. Оставь меня. Ты мне противен. Я противна себе рядом с тобой! — плакала тёмная, расцарапывая себе лицо когтями.       — Оставь. Я займусь ею, — сказала Разжака, и двое её уродливых помощников шагнули к нам намереваясь забрать девушку. Высокие, худые, покрытые костяными шипами, они двигались почти бесшумно. Словно сама смерть. Крюки, цепи и капельницы с различными жидкостями болтались на них как на штативах, блестя и позвякивала. Гладкие шлемы в форме ночных горшков были отполированы так, что я видел в них отражения своего лица. Ну до чего же уродливые твари! Сколько раз видел и всё равно жутко.       — Вот уж нет, — возмутился я, беря слабо брыкавшуюся эльдарку на руки. — Ты отдала её мне. Она моя. И я забираю её домой.       Произнося это я не спешил подниматься на ноги, ожидая шока за дерзость. Встань я, и падать было бы значительно более. И мне, и Сирении, которая и так сегодня натерпелась. Ну не мог я отдать ей на пытки Гемункулу после всего, что ей уже пришлось перенести сегодня. Я действительно принимал и заботился о ней даже зная, как она питается. Разжак почему-то не шокировала нас.       — Вот видишь. Ты уже защищаешь её, как мужья защищают своих жён. Всё-таки не всё ещё потеряно, Клитус, — хихикнула она.       — Что потеряно? — чип в позвоночнике нагрелся, как перед ударом, но разряда не последовало. Разжак, передумала.       — Ты не заслуживаешь этого знания, если не можешь догадаться по тем намёкам, которые я уже дала. На сегодня всё. Идите.       Развалины препроводили нас в наши апартаменты. С почётным эскортом, от которого я бы предпочёл избавиться.       — Не думай, что я со всеми такая — зачем-то сказала Сирения. — Позволяю тыкать в себя чем попало. Это только с тобой.       — Я и не думаю, — импульсивный поцелуй в лоб был встречен раздражённым шипением, но не отвергнут. Не в этот раз.       Может Разжак и была поехавшей садисткой, но её методы работали — мы с тёмной определённо сблизились после испытания.