Ксеноконубинат

      Если кто-то думает, что жить с двумя бабами это здорово — он просто идиот. Потому что количество проблем, которые есть в обычных отношениях, удваивается. Ну а если же спутницы принадлежат к враждующим фракциям, то и вовсе растёт в геометрической прогрессии. В моём же случае всё усугублялось ещё несовместимостью характеров. Доброта Талу’вы оказалась палкой о двух концах, так как означала не только понимание и заботу, но и почти фанатичную приверженность идеям Высшего Блага. Сирения же была тёмной и даже мне — человеку с весьма размытыми моральными ориентирами было не просто с ней общаться. У тау же сгорала жопа каждый раз, когда эльдарка открывала рот. А началось всё с безобидного вроде вопроса.       — Ты же, вроде бы, тоже воин. И как тебе больше всего нравится убивать? — Сирения сказала это без задней мысли. Для неё грани между развлечением и убийством не существовало. Она просто хотела узнать новую подругу и завела вполне обычный, по меркам своего общества разговор. Но для Талу’вы подобное поведение было неприемлемо.       — Убивать нравится только таким как ты, — огрызнулась она, сжимая трехпалые рук в кулаки. В первый момент Сирения опешила, явно не ожидая такой реакции, но потом на её лице нарисовалась улыбка. Тёмная поняла, что нашла себе развлечение — травить моралистку.       И понеслось:       — Ты девственница в плане убийств? — вопрос был задан невинным тоном но взгляд эльдарки лучились злобным весельем.       — Я лишь сказала, что не люблю убивать, — синекожая бедняжка попалась в ловушку и вступила в спор, который ей было не выиграть. — Я не девственница, мы с Клитусом были вместе. И не потому что нас опоила Гемункула, мы сами выбрали друг друга!       — …в курсе я про ваши вялые попытки доставить друг другу удовольствие. Я из-за плеча нашей незабвенной госпожи подсматривала, — Сирения хихикнула словно девчонка, признавшаяся подглядывании. — И должна сказать — это выглядело жалко. Никакой энергии, никакого огня. Вы были похожи на парочку червей, решивших оставить потомство.       — Шлюха! — рассвирепев тау подскочила к тёмной и попыталась ударить ногой, но противница ловко отпрыгнула, зацепившись за балюстраду на втором этаже и подтянув себя на руках. Что и говорить — в скорости и ловкости с эльдаркой было не сравниться.       — Не бей копытом, — ехидный намёк на анатомическую особенность синекожей расы рассердил Талу’ву ещё больше и она побежала на второй этаж. С явным намерением расправиться с противницей. Недаром всё-таки девушка принадлежала к огненной касте.       — Вот у нас с Клитусом была настоящая страсть, пусть и под химией — продолжая дразниться Сирения, дождалась пока противница подбежит к ней и сиганула со второго этажа вниз, ловко приземлившись на четыре конечности. Чем неприятно напомнила красноволосую эльдарку, всадившую мне в пузо заряд кристаллических осколков. Стянувшиеся шрамы заныли от воспоминания.       — Рассказать, как я имела его на столе, пока его мозги не расплавились, и как потом он завернул мне ноги на голову и выебал как свою шлюху, — пока Талу’ва бежала вниз по ступеням лестницы, не рискуя повторить акробатический трюк тёмной, та подошла ко мне, обняла за талию и собственнически прикоснулась губами к щеке, оставив на коже влажный след от слюны.       — Если между мужчиной и женщиной нет страсти их отношения обречены, — Сирения подло спряталась за моей спиной, используя моё тело как щит. И я не был уверен в том, что тау не ударит. Не ударила, только схватила за грудки и встряхнула со всей силы.       — Клитус, скажи ей, что между нами есть страсть, — потребовала Талу’ва и я подчинился, пробормотав робкое: «Да, конечно, безусловно», но помогло это мало. Копытную было уже не остановить. — Как тебе вообще могло понравиться с этой. Она же как животное!       — Сама ты животное! — оскорбилась Сирения. — Тёмный Город уже стоял, когда твоя раса ещё табуном по равнине бегала.       — Да мне даже не понравилось, — невпопад сказал я, разозлив тёмную ещё больше. Не не умею конфликты гасить. Не умею.       — Ах это называется «не понравилось»? — протянула она с видом сварливой жены уперев кулаки в бедра. — Ты мозги свои, часом подо мной не выкончал? Не понравилось ему. Да если бы я приказала тебе: лизать, ты бы встал на колени и лизал мне как раб!       — Я думала что справлюсь, но это не выносимо, — рык Талу’вы загремел под сводами. — Я вызываю тебя на бой. За Клитуса.       — Вот так бы сразу, — Сирения улыбнулась, вынимая лезвие из косы. — Должна остаться только одна из нас. И это буду я!       Я попытался встать между ними, но две руки — синяя с тремя пальцами и алебастровая, отшвырнули мне в дальний угол.       Не лезь, дорогой, сейчас я покажу тебе что… — что хотела показать тау так никто и не узнал. Тёмная бросилась на неё с ножом, воспользовавшись моментом отвлечения и обе девушки тут же свалились на пол, подкошенные болевым импульсом. Разжак слала привет. Обычно этого хватало, чтобы дисциплинировать их, но в этот раз девчонки отказывались сдаваться. Даже корчась на полу в муках, которые причиняли им вживлённые в позвоночник устройства, они ползли к друг другу чтобы убить.       — Девочки успокойтесь, — я реально испугался, что они скорее убьют себя, бросился к ним и сразу получил от обеих:       — Заткнись глупый мон-кей! Это вообще всё из-за тебя, — прохрипела Сирения сквозь жар агонии. — Ты должен был…       — …убить её, глупый-глупый гуэ’ла, — вторила ей Талу’ва. В конце концов они вырубились от шока. А очнувшись разбрелись по углам. Вот только спрятаться друг о друга здесь было негде. А потому и конфликты продолжились, нарастая как пыль на воздуховоде.       Девушки не сходились буквально ни в чём. Даже в предпочтениях в еде. Талу’ва, как оказалось, любила покушать. Сказывалось детство в государственных яслях (а иного у тау, как оказалось, и не бывает) где кормили, в основном лапшой да кашами. Сытными, но подчас безвкусными. Сирения же была ярой сторонницей здорового образа жизни, что не уставала подчёркивать.       — Будешь столько есть растолстеешь и тогда Клитус точно от тебя избавиться. Кому нужна толстозадая любовница, когда есть я? — и вновь тёмная акцентировала внимание на своём теле, демонстрируя его нам во всей красе. Встав из-за стола она поставила ногу на стул, согнув её в колене и провела рукой от колена вверх по бедру, задирая край кружевной ночнушки.       — Взгляни, какая кожа. Ни одного изъяна, а главное — ни капли лишнего жира. Только мышцы. Не то, что ты, жируха!       Оскорбление не соответствовало действительности. Тау была миниатюрной, просто не такой изящной как эльдарка. И знала это. Поэтому и оскорбилась, сжав в руке вилку и очень недобро посмотрев на полуголую соперницу, похвалявшуюся своими прелестями.       — Да она же просто тебя дразнит, не обращай внимания, — я перехватил руку Талу’вы за запястье, не давая ткнуть Сирению вилкой. Всё равно проку от этого было бы мало. Максимум поверхностное повреждение кожи. А Разжак бы не пожалела их обеих.       — А я виновата, что Гемункула держит меня на голодном пайке? Вот и приходится выцеживать хоть такие страдание.       Признание тёмной как током ударило. Ну конечно! Я-то и забыл об этой особенности её вида. Тёмным нужна была боль, чтобы не иссохнуть, поэтому Сирения и провоцировала Талу’ву нападать на себя — чтобы подпитаться, когда Разжак шарахнет их разрядом. Собственная боль её, похоже не волновала. То ли она подпитывалась и от неё, то ли голод был сильнее.       И я не мог позволить ей и дальше страдать.       — Хочешь боли, — вырвав злосчастную заколку из косы тёмной и под возмущенный вскрик: «Эй!» я полоснул себя по руке. Боль слегка отрезвила, но не прогнала запал и вслед за первым, наливавшимся кровью росчерком на предплечье появился и второй.       — Зачем ты это делаешь? — округлила глаза тау. Для неё моё внезапное самоповреждение выглядело вспышкой безумия.       — Потому что ее раса питается болью. Без неё они усохнут и умрут в муках, — сказал я, начиная осознавать, что свалял дурака. Порезы были поверхностные но весьма болезненные, и кровоточили так, что первые капли уже упали на стол. Одновременно вспомнилось, что за подобные дурные действия на фабрике запросто могли отправить на сервиторизацию, как непригодного.       — Прости, я не знала, — отложив вилку, Талу’ва коснулась руки Сирении. — Так тебе по-этому нравится убивать, да?       Тёмная дёрнулась, как будто тау обожгла её прикосновением. Видимо она впервые в жизни столкнулась с искренним, настоящим сочувствием, не служившим обёрткой для манипуляции или даже прямой агрессии. И это ранило эмоционально. Взгляд чёрных глаз на мгновение сделался беззащитным, как будто из-под напластования злобы и жестокости выглянула настоящая Сирения.       — Видишь, на что Клитус готов ради меня? И после этого ты говоришь, что он меня не любит? — дерзкий ответ был лишь способом защититься и Талу’ва, поняв это, вырвала у меня лезвие и начала полосовать себя по руке под удивлённый взглядом Сирении.       — Клитус не единственный, кто готов причинить себе боль ради тебя, — капли красной и синей крови смешались на столе.       — Чокнутые! Вы оба! — взъярилась почему-то Сирения и ушла оставив нас с латать раны друг друга, тихо смеясь.       — Я поняла, почему ты хочешь спасти её, — сказала Талу’ва тогда, и я понял, что её отношение к тёмной улучшилось.       Не на много. Совсем чуть-чуть, по правде говоря. Но это было уже что-то. Второй шаг. Первый она сделала, когда назвала Сирению по имени. До того момента соперница была для неё просто вар’син’да. И я очень хорошо, понимал, что это значит. Ксенос. Чужак. Тот, с кем нельзя разговаривать. Только стрелять. Думаю, у каждой расы существовали такие слова, придуманные специально для обезличивания чужаков. Ведь когда мы называем кого-то «ксеносом», «мон-кеем» или «вар’син’дой» мы отказываем ему в субъектности. Чужак без имени может быть лишь объектом охоты, не более. Назвав Сирению по имени Талу’ва уже перешагнула эту грань.       А ещё я подумал о Разжак. Она называла нас по именам и использовала заместительные вроде «милочка» или «мон-кей», только когда была недовольно или хотела дисциплинировать кого-то из нас. Одна из Гемункулов, которые, судя по рассказам Сирении даже на собственных сородичей смотрели как на несмышлёных детей, разговаривала с нами почти как с равными.       Это, пожалуй, было самым странным во всей ситуации. Самым странным и самым загадочным. Я думал об этом до глубокого вечера, но так и не смог нащупать разгадку. Только заработал головную боль и решил идти спать. Но если бы…       Даже просто отойти ко сну стало проблемой, так как кровать была только одна. И ни Талу’ва ни, тем более Сирения, не согласилась бы спать на диване или кресле. И не позволила бы мне, так как каждая считала меня своим. Пришлось устраиваться всем вместе. Втроём.       Я сразу сказал, что лягу в центре. Между девчонками, чтобы одна остроухая не придушила вторую копытную во сне.       — Ты всегда спишь голая? — очень недовольно спросила тау, глядя как тёмная спускает на пол то немногое, что было на ней.       — Конечно, это очень раскрепощает, — усмехнулась та, приспустив бретельку алой ночнушки Талу’вы. — Если хочешь, сама…       — Не хочу! — отрезала та. — И ты не будешь спать рядом с Клитусом и тянуть к нему свои цепкие лапы. Я лягу между вами.       Тау ловко перебралась через меня, оттеснив уже пристраивавшуюся под боком Сирению. Которая лишь усмехнулась в ответ:       — Вот уж не думала, что тебя так привлечёт моё обнажённое тело, — нежные руки тёмной протянулись к телу Талу’вы, пробираясь под ночнушку и оглаживая синюю кожу. — Никогда ещё не была с одной из твоего вида. Но и у тебя, судя по всему, не было опыта с девушкой. Так что в каком то смысле для нас обеих это будет первый раз. Что же, я не против маленькой ночи открытый.       — Извращенка! — тау перекатилась через меня, совершив кувырок, чтобы оказаться вне досягаемости распалённой эльдарки.       Снова меня использовали, как щит.       — Ну и ладно, тогда буду домогаться до Клитуса, — руки Сирении пробрались в вырез халата и заскользили по груди. Тёплые, нежные не смотря на годы сражений, они послали волн у жара по телу. И Талу’ва, заметив это, пресекла её поползновения крикнув:       — Нет не будешь. И вообще повернись спиной и лежи, — тёмная была самой покорностью, поэтому легко подчинилась. Прижавшись обнажённой задницей к моему бедру и хлестнув по лицу распущенными волосами, от которых исходил тяжёлый и сладкий запах.       Стоит ли писать, что та ночь оказалась одной из самых длинных в моей жизни. Лежать в одной постели с двумя красивыми женщинами и не иметь возможности прикоснуться ни к одной из них. Ощущать тепло их тел и сонное дыхание на коже, шелковистые прикосновения волос, просыпаться каждый раз, когда они переворачиваются или просто меняют положение тела, непроизвольно касаясь где можно и где нельзя, всё это приводило меня в тонус. Чтобы избавиться от эрекции приходилось думать о самых отвратительных вещах, с которыми я столкнулся в Тёмном Городе, но помогало это не на долго. Стоило одной из девушек перевернуться, положив мне руку на грудь или склонив голову на плечо, как всё начиналось по новой.       Более-менее нормально заснуть мне удалось лишь под утро (или то что в Коморре заменяло утро). Проснулся же я, как уже можно было догадаться, от ругани. Ксеносы — о да, я, кажется начал понимать почему люди так ненавидят их — снова устроили свару.       — …обязательно быть при этом голой? — негодовала Талу’ва, рассеянно поглаживая меня по волосам и глядя на тренирующуюся Сирению. Я тоже посмотрел. Тёмная с акробатической точность выполняла сложные упражнения, строго контролируя точность каждого движения. Гладкая кожа сияла нечеловеческой белизной, когда она подпрыгивала и крутилась, позволяя нам рассматривать себя со всех ракурсов. Я воспользовался шансом. Ведь посмотреть действительно было на что. Чужеродная природа эльдарки не отменяла её привлекательности.       — Тебя, что возбуждает это? — тау задохнулась от возмущения, заметив характерную выпуклость у меня под халатом.       — Да всё не так… — попытался оправдаться я, списать всё на утренний стояк, но тёмная быстрее подлила масла в огонь.       — Конечно, как его может не возбуждать моё идеальное тело? — она взмахнула головой, откидывая волосы за спину и они взметнулись над ней волной черноты. На её фоне белизна выставленного на показ тела засияла ещё ярче. Сирения демонстрировала себя без застенчивости. С вызовом и гордостью во взгляде, как бы говоря: разве кто-то способен сравниться со мной?       — Умом Клитус может отрицать это, но его тело знает лучше, — усмехнулась тёмная. Мой член был с ней согласен, дернувшись в такт звукам её сладкого голоса. За что мгновенно и поплатился, сжатый трёхпалой ладонью Талу’вы. И это было действительно больно.       — Я отучу тебя твердеть для неё! — прошипела она, хватая меня за подбородок и принуждая смотреть себе в глаза.       Хватка ужесточилась так, что я не смог даже вздохнуть, не то что кричать. Мир перестал существовать, утонув в боли.       — Да, вот так! Сильнее! — воскликнула Сирения, питавшаяся моими страданиями. Вот же сучка! — Сожми его сильнее!       — Ты специально! — Талу’ва поняла, что её использовали и отпустила, запричитав. — Прости, Клитус. Прости, это всё она.       — Тобой легко манипулировать, — губы тёмной изогнула красивая, но злая улыбка, — Пара слов и ты уже причиняешь боль возлюбленному. Это так ты почитаешь идеалы Высшего Блага? Не думала, что они включают в себя ревность и чувство собственничества.       — Не тебе говорить со мной о Высшем Благе! — Талу’ва соскочила с кровати, приняв боевую стойку. — Иди сюда. Спарринг.       — Хочешь устроить турнир за сердце Клитуса? До первой крови, — тут же уточнила Сирения, чтобы не нарваться на болевой импульс. — Я согласна. Но только если ты тоже разденешься. Гладиатрикс всегда тренируются голыми. В доказательство чистоты намерений.       Тау заколебалась. Я буквально слышал, как скрипят извилины в её мозгу. С одной стороны ей хотелось преподать урок ненавистной сопернице. С другой, она всё ещё стеснялась выступать голой. Видя эти противоречия, Сирения тут же начала её подзадоривать.       — Решайся. Представь, как возбудится Клитус, пока мы будем избивать друг друга перед ним. Потом я отделаю тебя и трахну его у тебя на глазах, пока ты будешь лежать на полу, избитая, и хлюпать соплями и кровью, — эта девушка умела подобрать нежные слова.       — Ну всё, тебе конец, — я не мог поверить, что Талу’ва попадётся, но она решительно потянулась к завязкам халатика.       Я не успел её остановить. Вместо меня это сделала пара гемаколитов, потребовавших мон-кея и тау к своей госпоже.       — Думаю, вернётся только один из вас, — бросила нам в след Сирения. — И знай дорогой, я болею за тебя. Всем сердцем.       Нам не дали даже собраться. Всё, что я успел — это поплотнее запахнуть халат, прежде чем нас с Талу’вой выволокли в коридор. Мысли мои сразу потеряли связность, склеенные разливом чистого страха. Я знал, что будет ещё один тест на лояльность. Шкурой чувствовал и не сомневался, мучительница проявит чудеса изобретательность в сочетании с тонким психологическим садизмом.       Пройдя по коридорам, оглашаем не умолкающими воплями боли, мы оказались в незнакомой комнате. Тёмная и бесформенная из-за торчавших из стен и потолка шипов крючьев и цепей, она наводила на нехорошие мысли. Лично мне внутренне убранство напоминало шкуру некого стального зверя, вывернутую наизнанку. Или глотку одной из тех безглазых, уродливых рыбин, что водились в очистном отстойнике Улья. От вида всех этих колющих, режущих и протыкающих орудий смерти мороз драл по коже.       — Это малый зал для массовой обработки. Обычно стены покрываются пленниками, более непригодными для исследований. Их сажают на крючья, а подключённая к ним машина истязаний выжимает боль из их тел, пока они не умрут. Я переработала систему для вашего испытания, — с гордостью заявила Гемункула, махнув многосуставчатой лапой, чтобы подозвать меня к себе.       — Клитус, сюда. Скорее, — разум отрицал саму мысль о подчинении, но обученное болью тело повиновалось без колебаний. Я подошёл, но против моего ожидания она не стала насаживать меня на крюки. Лишь приковала за запястья к цепи, свисающей с потолка. Края у браслетов были острыми и впивались в кожу, а прикреплённые к ним звенья — лезвийными. Не схватиться.       — А вот сейчас будет немножко больно, — предупредила Разжак, беря в руку чёрный прорезиненный кабель, похожий на склизкого кольчатого червя с длинным металлическим жалом. Обработав его дезинфектором она зашла мне за спину и проделал то же самое с шей.       «Чёрт!» — подумал я, пытаясь подготовиться к боли, которая наверняка будет адской. Иной здесь попросту не бывало.       — Не дёргайся, Клитус. Стой очень спокойно, — костлявая рука Гемункулы легла на мою шею, не сжимая, но прощупывая. Ища проём между позвонками. Я не мог видеть, что именно она делает и был почти благодарен за это, но ужас на побелевшем лице Талу’вы говорил за себя. Когда игла всё-таки вонзилась мир побелел от боли, прострелившей тело до кончиков пальцев.       — Теперь ты, — деловито сказала Разжак, подходя к попятившейся тау. Механодендриты схватили её синие руку, а пальцы ловко защёлкнули браслеты вокруг запястий. Талу’ва поддалась панике и начала извиваться, танцуя на цепи и раня запястья об острые края кандалов Гемункула обратила на это не больше внимания, чем на трепыхание лабораторной мыши под скальпелем. Один из развалин подал ей шнур со штекером на конце. Глядя на то, что должно было сейчас произойти, я даже мог сказать, что хуже — знать какая боль тебя ждёт или не знать. До того, как игла вошла в мою шею, я терзался незнанием. У моей подруги перед глазами был живой пример ожидающей её агонии. Однако легче ей от этого не становилось.       Бедняжка соскальзывала в пучину ужаса. Её взгляд остекленел, дыхание стало прерывистым, пальцы стиснули цепь, в кровь разрезая ладони о стальные шипы. Я уже видел такое. В трюме эльдарского корабля, везущего нас в Коморру. Не все пленники дожили даже до рынка рабов. И я сейчас говорю не о старике и других несчастных, кого каббалиты затерзали по пути ради забавы. Нет, многие сошли с ума от ужаса. Порой ожидание боли хуже самой боли, и не все смогли его выдержать. Те, чей разум угас выглядели точно так же, как Талу’ва сейчас. Я не знал, могут ли тау сходить с ума, но страх потерять единственное близкое существо хлестнул плетью по нервам. Я сорвался с места. Рванулся к ней, натягивая кандалы и крича:       — Посмотри на меня! Талу’ва, ты справишься! — грустные слова, которые все мы произносим, когда, не можем больше ничем помочь. Но иногда даже простое слово помогает удержаться на краю бездны безумия. Мой крик привел синекожую в чувство. Она посмотрела на меня, и коротко кивнула, сквозь дрожь. Разжак пугала её гораздо больше, чем меня или ту же Сирению.       Я смотрел, как Гемункула обрабатывает основание шеи составом, который разбрызгала из раструба на одном из щупальцев, сжимает шею Талу’вы, не давая ей дёргаться и вводит иглу. Не резко, но и без садистской медлительности. Холодно, профессионально, хирургически точно. И всё равно это было пыткой. Тау выгнулась всем телом, натягивая цепи, из-за чего режущие края их звеньев ещё глубже впились в кожу ладоней, пуская ручейки синей крови. Каждый мускул в её теле дрожал, лицо вытянулось в крике, хлестнувшем по ушам ударной волной. Это был глубокий нечестивый крик существа, осознавшего, какой сильной может быть боль. Она вся дёргалась, как от ударов током. Тело сводило спазмами немилосердной дрожи.        — Итак, посмотрим насколько хорошо вы помните физику. Я создала простую систему переменного тока с двумя контурами. Сенсоры переключения у вас под левыми пятками. Надавливаете и замыкаете цепь на себя. Ток идёт через вашу нервную систему. Партнёр остаётся невредим. Нажав сенсор вы не можете сами его отключить. Придётся ждать пока вторая половина сделает это за вас. Я назвала испытание: «связанные одной цепью», — Гемункул замолчала, словно ожидая наших вопросов, а возможно, что и похвал. Но их не последовало и она продолжила.       — Можно было, конечно, использовать импланты в ваших шеях, но мне хотелось визуализирлвать возникшую между вами связь. Это красиво. И символично… впрочем, я и не ждала, что вы оцените. Сколько ни проявляй внимания к подопытным, они никогда не поблагодарят тебя, — махнув рукой с видом оскорблённого достоинства, Разжак отошла от Талу’вы, встав по среди зала, между нами.       — Что же приступим. Начнем с тебя, лазурная красавица, девушкам ведь надо уступать, — ещё один взмах рукой и шестиугольная плита рядом с копытом Талу’вы щёлкнула. Раздалось гудение… тело действовало само. Я не солдат и у меня нет тренированных реакций гвардейца или даже арбитра, но тау успела почувствовать лишь секунду боли, прежде чем я замкнул контур на себя.       Ток ударил по нервам больнее, чем кнут. Он был кипятком и одновременно сотней иголок пронзавших плоть изнутри. Боль вилась по телу от раскалённой дочерна шеи, вниз по конечностям. Деревянная судорога сковала мышцы. Пальцы на руках и ногах судорожно сжались, кровь потекла по задранным над головой запястьям, но разрезавших кожу лезвий я не чувствовал. Я не чувствовал вообще ничего кроме боли… и может быть, шёпота, который я слышал даже не смотря на боли и расстояние между нами.       — Вот так. Правильно. Молодец. Мужчина должен защищать свою женщину. Разве не так принято у твоего народа? Быть стеной, заслонять от опасностей и невзгод? Грудью встречать всё, что эта Вселенная швыряет в вас. Ты молодец. Храбрец. Но что на счёт твоей спутницы? Готова ли она на такую жертву? Ради тебя, гуэ’ла? Ты стоишь ниже неё. Ты никто в её глазах, Клитус…       Если бы я мог, я бы послал. Просто из принципа. Но зубы сжались до скрежета. Я был в огне. Не мог думать, но инстинктивно отрицал сказанное тёмной. Талу’ва не считала свою расу высшей, как та же Сирения. Никогда не принижала и не оскорбляла меня.       — Особенно после того, как проявил симпатию к другой женщине. Ты думаешь она простит тебя за ваши забавы с Сиренией?       Моя агония показалась мне бесконечной, хотя на деле прошло наверное не так долго, прежде чем Талу’ва ударила копытом по сенсору, принимая огонь на себя. Боль прошла. Сразу, как только контур цепи разомкнули. Спазм всё ещё выкручивал мышцы, но я по крайней мере мог дышать и видеть что- то, кроме внутренней поверхности своих век. Какое сладостное облегчение.       — Зачем ты это сделала, дура?! Я же ради тебя… — нажать на кнопку второй раз точно зная, что меня ждёт, оказалось сложнее в миллионы раз, но я всё равно это сделал. Дав себе совсем чуть чуть времени отдышаться. Боль вернулась, а вместе с ней её голос хриплый:       — А я ради тебя, — щелчок и напряжение упало до нуля. Упрямая. Может тау и правда эволюционировали из парнокопытных!       — Дай мне спасти тебя! — заорал я, вдавливая панель в пол, чтобы вновь погрузить себя в огненную пучину страданий.       — Это я тебя спасу, — щелчок, вслед за которым сразу настало облегчение.       — Но ты умрёшь, — щелчок, удар тока и снова вернулась боль.       — Ты сказал, что я справлюсь. Мы выносливее вас. Мы — высший вид. Вы — просто слуги. Подчиняйся мне! — наверное человека без мозгов бы это обидело. Но я понимал, что Талу’ва специально злит меня, чтобы заставить не переключать рубильник. Вот только я не мог так. Глупо — бесспорно. Любой верноподданный Империума не задумываясь сделал бы как она сказала. Спас себя. Да ещё и гордился бы тем, что привел ксеноса к гибели. Вот только я не верноподданный. Предатель. Еретик и ксенолюбец.       — Раз я низший, так пожертвуй мной. Ради Высшего Блага, — щелчок и боль распахнула мне свои огненные объятья.       Из которых меня вновь спасла благородная жертва Талу’вы.       — Я не могу… я люблю тебя, — её признание, несвоевременное, нелогичное, вырванное пыткой не значило ничего. Но я ответил на него, потому что… должен? Или правда чувствовал к ней что-то? Да откуда мне было знать, чёрт возьми? У жителей города-Улья нет времени копаться в чувствах, существующих на уровне базовых привязанности. Раз она тебе нравится, раз вы связаны, значит ты любишь её. Вот и весь сказ — примерно так сказал бы любой житель Морлавии, если их всех ещё не убили.       — Я тоже тебя люблю, — щелчок и боль пробудили понимание, как глупо мы, должно быть, выглядели со стороны. Парочка цирковых крыс, шаращащих себя током на потеху единственному зрителю. Вот только Гемункула не выглядела позабавленной. Она стояла и сосредоточенно наблюдала за нами. Не двигая ни одной из многочисленных конечностей и придатков.       — Тогда давай месте. По очереди, — наконец пришла к логичному выводу Талу’ва. Вот ведь просветлённая голова.       — Хорошо, отдыхай сколько надо, а потом нажимай, — пытка превратилась в танец боли. Мы больше не говорили. Только хрипели, терпя всё более продолжительные периоды шока, и слушая патетический бред, фонтанами извергавшийся из глотки Разжак.       — Да! Вот так. Вы двое готовы умереть друг за друга — это и есть любовь. Нет, даже больше — резонанс душ. Вы чувствуете это? Чувствуете? Идеальное сочетание боли и любви, помогающей вам превозмогать её. Боль помогла вам осознать свои чувства друг другу. Боль вырвала признание из ваших отравленных ложной идеологией сердец. Боль — верный учитель. А любовь — высшая форма мучения. Видите? Любой орк может сделать больно, порезав ваше тело. Любой друкхари придумает пытку, которая заставит вас кричать в бесконечной агонии. Но только любовь может заставить добровольно истязать себя ради другого. Она — совершенный палач. Я знала! Я знала это! У вас получилось. Молодцы! Вы молодцы!       Разжак разомкнула контур позволив нам обвиснуть как куски мяса на цепях. Шок прошёл, остались судороги, сводившие пальцы на руках, мышцы икр и даже грудную клетку. Нервы были словно в огне, голова свесилась на грудь, изо рта капала слюна.       — И это всё? Я думал ты казнишь нас нашей любовью, — спросил я, когда в поле зрения показались босые ступни Разжак.       — Как драматично, — она неодобрительно цокнула языком. — И как неуважительно по отношению к любви. Ты звучишь так, будто считаешь меня злодейкой, Клитус. А ведь я только что помогла вам осознать своё желание соединить свои судьбы. Сделала это за вас!       — Вы… сошьёте нас? — подала голос Талу’ва и видение, слишком кошмарное, чтобы о нём писать, промелькнуло перед глазами. Я уже видел такое здесь — уродцев, химер сшитых из частей тел. Нога от одного существа, рука от другого, зубы от третьего. Похожие на ходячие лоскутные одеяла, разнородные части которых грубо соединены нитками. Мы станем такими же?       — Ты мыслишь, как одна из нас. Но нет.Обработайте раны и верните в камеру, — бросила Разжак слугам и покинула зал.       Нас обмыли из шлангов прохладной водой и насухо протерли тряпочками. Обработали раны на руках био-гелем и заклеили. И только после этого доставили в наши покои и уложили на кровать. Сирении нигде не было. Наверняка она тоже подвергалась пыткам в где-то во чреве этой преисподней, но я не нашел сил беспокоиться о ней. К тому же я был нужен Талу’ве. Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди закрывшись от меня волосами. Её плечи вздрагивали, она плакала — тихо, беззвучно.       Крик души, слышный лишь самым близким.       — Эй, тихо ну чего ты? Всё уже закончилось, — я попытался обнять, утешить её, но она лишь ещё больше съёжилась, словно избегая моего прикосновения. Пришлось проявить мягкую настойчивость, чтобы она покорилась моим рука, тихо всхлипнув:       — Ты теперь меня ненавидишь, да? — её жалобный голос очень мне не понравился. Это был голос сломленного существа. Она треснула ещё там — в пыточной, а сейчас грозила разлететься на осколки. Вот только я никак не мог понять, что она несла?       — О чем ты вообще? Ты спасла меня, как я могу тебя ненавидеть! — повысил я голос от страха тряхнув её за плечи.       — Но я назвала тебя «низшим» и «слугой». Я не хотела. На самом деле я так не думаю. Я… я кажется люблю тебя, — и вновь эти слова. Ненужные, но необходимые для выживания. Я знал что нам конец, что Гемункула убьёт нас нашей любовь. Может не физически, но морально. Разрушит изнутри. Но как бы погибельны ни были эти запретные чувства я уже не мог отказаться от них.       — А ты? — тихонько спросила Талу’ва по-своему истолковав мою задумчивость. Слова были не нужны. Они бы только всё испортили. Поэтому я дотянулся до кителя, валявшегося рядом с кроватью и достал из кармана кусочек подобранный ранее проволоки. Скрутил её в кольцо. Талу’ва во внимательно наблюдала за моими действиями не понимая их смысла. Разница культур.       — Пред ликом Императора и Золотым Троном Терры я беру тебя, Талу’ва, в жёны если, примешь меня, — то что я говорил было кощунством. Ересью. В моем родном мире за такое даже не сжигали. Смерть была бы слишком мягким наказанием. Нееет, это была бы аркофлагелляция. Минимум. Ну или и вовсе Машина Покаяния. Остатки имперца во мне — жалкие и сморщенные как член на холоде, запротестовали, пища́ что это неправильно. Но тепло её непривычной, но уже родной ладони в моей руки опровергало это.       — Тогда и я называю тебя… своим спутником жизни, — чуть запнувшись ответила Талу’ва приняв кольцо от меня.       Такой была, наверное, первая и последняя межвидовая свадьба в Галактике. Странная, нелогичная, неуместная и ненужная никому кроме нас двоих, нашедших крупицу мира на кровати под балдахином. Мы поцеловались и замерли, согреваясь теплом друг друга и пытаясь забыть о ноющей боли в теле. Ну и ожидая, когда вернётся наверняка травмированная Сирения.       И даже после того, как Талу’ва задремала в защитном коконе из алых шелков и моих рук, я ещё долго лежал без сна, пытаясь понять, что это было? Разжак испытывала нас? Или хотела, чтобы мы повернулись друг против друга и выбрали себя? Если да, то почему не добилась этого? Почему не сломала нас? Разжак была грёбанной Гемункулой. Мастерицей Пыток. Дай ей время и святые мученики превратились бы в кричащие куски мяса под её руками. Так почему? Вывод напрашивается один — ломать нас и настраивать друг против друга, обнажая моральное падение, в её планы не входило. Поэтому она так и радовалась, увидев, что каждый из нас готов буквально умереть от боли, чтобы спасти другого. Или она поняла, что мы и правда можем умереть и остановилась? Чёртов палач! Я уснул так и не доискавшись до её замыслов.