Ксеноконубинат

      Когда я вернулся в камеру с израненной Сиренией на руках Талу’ва места себе не находила. Меряя комнату шагами от защищённого силовыми полями окна до двери она заламывала руки, шепча себе под нос что-то, что даже универсальный переводчик тёмных был не способен перевести. Увидев же меня, она сразу же кинулась на встречу, но замерла, оценив состояние тёмной.       — Она тебя не убила, — это был не вопрос. Утверждение, сказанное так, словно тау не могла поверить в увиденное.       — Нет, Сирения мужественно приняла огонь на себя, — солгал я во имя спокойствия в нашем маленьком трио.       Отношение девушек стоило улучшать, а не давать поводы для конфликтов, которые они и сами прекрасно отыскивали.       — Спасибо тебе! — вместо того, чтобы обнять меня, Талу’ва обняла охреневшую от такого развития событий Сирению. — Спасибо, что позаботилась о Клитусе и… прости, что называла тебя вар’син’дой. Ты не так уж и плоха, как кажешься. Уверена, твоё сердце однажды откроется для Высшего Блага. Ты просто должна позволить мне указать тебе путь. Обучить, как мы обуча…       — Отцепись, парнокопытная! А ты поставь меня на пол. Я могу идти сама, — скорее растерянная, чем разозлённая столь бурным проявлением эмоций она доковыляла до кровати и легла на живот, не давая себе труда прикрыться. — И не лезьте ко мне сегодня.       Мы с Талу’вой лишь улыбнулись друг другу, переместившись на диван. Остаток дня мы у хаживали за раненной Сиренией, помогая ей прийти в норму. Кажется, о ней впервые в жизни кто-то искренне заботился. Не слуги, в окружении которых она росла, и не потому, что так приказали, а потому что беспокоился. Это сбивало тёмную с толку. Она огрызалась и шипела на нас, повторяя, что не слабая и может сделать всё сама. Бедняжка никак не могла поверить, что мы хотим облегчить страдания, а не причинить их.       Похоже, наше поведение вызвало у Сирении когнитивный диссонанс, потому что проснувшись следующим утром, я обнаружил как она режет себя. Матово-чёрное, лишённое блеска лезвие её заколки скользило по коже предплечья, оставляя кровавые росчерки.       — Ты чего?! — тихо, чтобы не разбудить Талу’ву, зашипел я, хватая тёмную за запястье, и останавливая руку с заколкой. — Умереть вздумала? Я понимаю, тебе досталось вчера, но ещё не повод кончать с собой. Что бы там ни было, уверен, мы справимся с этим. Вместе.       Несколько секунд Сирения смотрела на меня так, словно впервые увидела, а затем начала смеяться. И это была не истерика, а тот самый — шёлковый и издевательский смех, который я так ненавидел. Она смеялась и смеялась, словно никак не могла остановиться.       — А потише нельзя? Я не хочу просыпаться… — сонно проворчала Талу’ва, переворачиваясь на бок и закрывая глаза.       — Ты всерьёз решил, что я убью себя из-за такой малости, как подвешивания на корюках? — чёрные глаза эльдарки смотрели на меня с презрением. — Говорю же, я развлекалась так, когда была моложе. И это — тоже развлечение. Шрамирование. Искусство плоти.       Она показала мне искромсанную руку, на коже которой на живую были выведенные символы, складывавшиеся из порезов.       — Я люблю боль. Честную боль от клинка или хлыста. От кулаков и зубов, а не это во всё… — прижав руку к груди Сирения посмотрела на меня с неожиданной искренностью и в её взгляде было страдания. — Эта ваша любовь делает больно здесь. Это как осколки, только их нельзя вытащить или вырезать из себя. Она как паразит, высасывающий твои силы. Как… Жаждущая.        Затем тёмная нахмурилась и, словно удивившись пришедшей в голову мысли, протянула мне заколку. Рукоятью вперед:       — Вырежи своё имя вот здесь. На груди, — я почти не удивился. Сирения хотела, чтобы я причинял ей боль. Так сказала Разжак, и я верил Гемункуле. Видимо для её вида это был единственный доступный язык любви. Или способ выразить её. Потому что ни слова тёмных, ни даже секс с ними не значили ничего, кроме расположения или может мимолётного увлечения. Боль же была основой самого их существования. Краеугольным камнем, вокруг которого вращалась вся культура и быт Тёмного Города.       — Я вырежу своё на твоем, — продолжила Сирения, пронзая насквозь своим взглядом.— Копытная разболтала о подарке, который ты ей сделал. Как это глупо давать в залог любви вещь, которую можно отнять. Подобное должно быть вырезано в плоти и самой душе!       Я принял лезвие. Не знаю, почему. Просто принял, как принял и правила игры. Если долго общаешься с кем-то, сам становишься на неё похож. Не скажу, что хорошо владею ножом. Не мой инструмент, однако мне удалось вырезать «Cleetus» над левой грудью тёмной.       Она даже не поморщилась. Лишь улыбалась всю дорогу. Да так, что приходилось избегать её воспламеняющего взгляда.       — Это признание, — прошептала эльдарка, принимая окровавленную заколку из моих рук. — Теперь и ты признай меня.       Боль от прикосновения лезвия к коже над сердцем оказалась острее, чем я ожидал. Лезвие в руках Сирении не просто резало кожу, оно заигрывало с нервными окончаниями на её поверхности, из-за чего ощущения оказались в разы сильнее, чем должны были быть. По груди словно растекался огонь и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не разбудить задремавшую Талу’ву.       — Вот так, удовольствие и боль, — пальцы Сирении пробрались мне между ног и коснулись плоти, заставив её затвердеть.       Резко придвинувшись, она поцеловала меня — неожиданно легко и сладко и продолжила работу. Она резала и одновременно дрочила мне, забавляясь моими гримасами. Коктейль из противоречивых ощущений сбивал с толку.Удовольствие от умелого прикосновения пальцев облегчало горение боли, но боль в свою очередь не давала удовольствию… хм, скажем так, вырваться наружу. В результате я оказался пойман между ними. Зажат в тиски, где и задыхался, пока Сирения не закончила свою работу.       Выводя последний завиток она вдавила лезвие в кожу чуть глубже, чем раньше. Боль резко усилилась и вот тут тёмная резко сжала головку члена. Оргазм наступил, но сжатый, выплеснуть было некуда, а потому и пульсация ощущалась болезненной. Тёмная улыбнулась:       — Рождение боль, жизнь боль, а любовь и подавно, — она снова поцеловала меня и отстранилась, любуясь работой.       На моей груди краснел наливавшийся кровью символ из острых росчерков и филигранно выведенных на коже завитков.       — Вы что тут делаете? — вскричала Талу’ва, проснувшись и обнаружив нас окровавленных, как после пытки Разжак.       — Признаём друг друга, — Сирения усмехнулась её в лицо. — Твой залог любви отнимут, а мой всегда будет со мной.       С этими словами она продемонстрировала мой «афтограф» на своей груди, намеренно оголив ту больше, чем следовало.       — Это ритуал твоего народа? — ответа не последовало, но тау и не ждала ответа. Скорее думала вслух. — Сделай и мне.       Что и говорить, дурной пример заразителен. Мне пришлось повторить всю процедуру ещё раз. Сначала аккуратно, стараясь не повредить Талу’ве, вывести «Cleetus» над её левой грудью и сделать автограф не уступающим тому, который я оставил на теле Сирении, а потом терпеть, стиснув зубы, пока она неумело сделать со мной тоже самое. И всё это с капающим в штаны членом.       — Теперь мы связаны, — заявила Сирения, осмотрев две кровавые руны у меня на груди. — И ты не выбросишь нас из жизни.       Больше в тот день никаких событий не было. Мы бездельничали, ели и разговаривали, в основном пытаясь разгадать замыслы Гемункулы относительно нас. Разжак, однако, не появилась ни в тот, ни на следующий день. Видимо ей наскучило испытывать нас. Ну или просто не было времени с нами возиться. В конце концов у неё был собственный Ковен, дела которого наверняка отнимали время, и Инквизиторша, которую теперь спаривали с тёмным эльдаром. На добровольно принудительных началах.       Талу’ва выражала осторожный оптимизм, надеясь что Гемункула забудет о нас и мы так и будем жить здесь до смерти. Сирения напротив, пыталась подготовиться к финальной форме агонии, наверняка уготованной всем нам. Тёмная была так мрачна и пессимистична, что тау частенько выходила из себя и они устраивали философский спор в стиле надежда против нигилизма.       Их мировоззрение и взгляды отличались так сильно, что девушки спорили практически по любому поводу и мне оставалось только разнимать их — чтобы не подрались. Напряжение усугублялось повышенным с помощью афродизиаков либидо. Судя по всему Разжак считала секс основой отношений и не хотела, чтобы мы отказывались от него. Еда и питьё было напичканы стимуляторами, из-за которых мы трое всё больше поддавались пороку. Это происходило постепенно и поначалу как будто бы даже естественно.       Поначалу я поймал себя на том, что всё чаще обращаю внимания на фигуры девушек, едва прикрытые халатами или ночнушками. Задерживаю взгляд на кривых и изгибах их тел, любуясь чуждым совершенством. Затем я сам стал искать их, улучая момент когда тау или эльдарка нагнуться за чем-то или примут позу, акцентирующую внимание внимание на телесных богатствах. Сирения заметила это и принялась провоцировать меня, нарочно принимая соблазнительные и провокационные позы. Думала я пойду к ней.       Но я пошёл к Талу’ве. И был отвергнут. Синекожая посмотрела на меня, как на какого-то извращенца, процедив гневное:       — Я не могу при ней, — пришлось пойти в душ и сбросить напряжение ручным способом. Дрочить, когда в соседней комнате находились две полуголые девицы, было глупо. Я чувствовал себя идиотом, а потому когда Сирения запёрлась ко мне в душ, я не прогнал её.       Я трахал её у стены, вдавливая спиной в мокрый камень, пока она цеплялась когтями за мои плечи и вдавливая пятки в ягодицы. Мне приходилось затыкать ей рот — ладонью или поцелуем — чтобы сидевшая в соседней комнате Талу’ва не услышала нас.       Талу’ва… с каждым днём она становилась всё более расстроенной и закрытой. Избегала меня, боясь срыва. Она не могла позволить себе поддаться действию химии. Не знаю, почему? Может считала, что предаст Высшее Благо таким образом. А может ей было важно подчеркнуть разницу между собой и Сиренией, которая хоть и злилась на то, что Разжак её травит, но не противилась действию эликсиров.       Всё это достигло кульминации когда я обнаружил её изогнутой на шелках — одной рукой тау зажимала себе рот, а второй орудовала между бесстыдно раскинутых ног, не замечая ничего вокруг. Вот тут я и понял, что пора вмешаться и помочь девушке, пока она не стёрла себя до крови. Секс под афродизиаком… это было как заново открыть друг друга, потом у что теперь во главе угла были ощущения, а не эмоции. Гипертрофированная, почти животная похоть, оставившая нас полностью обессиленными.       С тех пор Талу'ва больше не отказывалась от близости, полностью покорившись афродизиаку. Неудивительно, что он действовал даже на Сирению, хотя она и обладала повышенной сопротивляемостью к химии. Ну а синекожая же и вовсе утратила контроль, начав превращаться в шлюху. Похоть медленно сводила бедняжку с ума, подталкивая к поступкам, которые в трезвом уме она ни за что бы не совершила. Первым тревожным сигналом стало постепенно исчезновение стыда. В начале наших вынужденных отношений лазурная красотка испытывала смущение, а по завершению стыдливо поворачивалась спиной, прижимая простынь к груди.Теперь ничего подобного не было и в помине. Синева, заливавшая её щеки, была жаром возбуждения, а табу наготы напрочь исчезла. Она могла просто забыть одеться и расхаживать по камере голой. Даже Сирения себе такого не позволяла, прикрывая клочками ткань хотя бы соски и щель между ног. Талу’ва словно отбросила остатки скромности, щеголяя передо мной в неглиже.       Причем безо всякой задней мысли. Она могла сидеть за столом, закинув копытную ногу на ногу, и есть или читать, даже не замечая, что делает это, в чём мать родила. Тау не соблазняла, потому что когда она это делала, голову терял уже я. Стоило мне войти в комнату и увидеть её стоящей на коленях с приспущенными трусами и смотрящую на меня через плечо, жарким взглядом, как остатки самоконтроля испарялись. Обычно мне удавалось справляться с возбуждением, но подобные провокации не оставляли никаких мыслей, кроме желания поскорее вновь оказаться в ней. Я пытался бороться, сопротивляться попыткам тёмной алхимички превратить меня в одержимого похотью зверя, но каждый раз проигрывал, оказываясь в объятьях Талу’вы.       То, что происходило между нами, то что мы делали было… неправильно. Нездорово. Наши тела, повинующиеся самым примитивным, животным импульсам, как будто жили собственной жизнью. Двигались, сходясь и разъединяясь, сплетались, корчились, перекатывались и извивались. Позы менялись, становились всё запутаннее, всё изощрённей. От медленных продумаых ласк в кровати под одеялам к полному разврату. Я брал её не только спереди, но и сзади, отбивая лобок о сухопарые ягодицы тау. Позволял ей устраивать дикие скачки, рискуя целостностью своего таза и много чего ещё. Мы делали это не только в кровати, но и на полу. Я протёр ею каждую стены в каждой комнате, сгибал над каждым столом и стулом, усаживал на них, трахал — на кухне, в душе, даже на унитазе. Во всех мыслимых вариантах.       Природная гибкость тау хоть и уступала эльдарской, но всё равно позволяла испробовать самые амбициозные позиции. Приходили в себя мы покрытые по́том и слюной, залитые маслами наших тел, переплетённые, дрожащие, стонущие от боли и непроходящего удовольствия. Мы смотрели друг другу в глаза, понимая что всё произошедшее ненормально, но никогда не говорили об этом. Не обсуждали вслух. Потому что эти приливы страсти были хуже плена и пыток.Самое ужасное, что только можно представить — предательство собственного тела. Поражённые случившемся мы принимали душ и разбредались по разным углам нашей клетки.       А потом всё начиналось сначала и зайдя за перекусом? Я обнаруживал Талу’ву на четвереньках — стуле или на столе. Разметав по спине волосы, алый цвет который так странно не сочетался с синей кожей она смотрела на меня, посасывая большой палец, словно член. И всё начиналось по новой. Сухость во рту, путаница в мыслях, горячка возбуждения по телу и эрекция, возвращающая меня обратно в чуждое, но странно-уютное лоно… а потом приходишь в себя с такой ломотой, как после смены в цехе.       Вспоминая тот период сейчас я вижу лишь отдельные образы… Талу’ва, лежащая на диване, облокотившись локтем о его спинку. Синее тело выделяется на простынях пятном купоросной краски, алые волосы отброшены за плечо, ноги с дополнительной парой суставов согнуты в коленях и сомкнуты. До тех пор, пока наши глаза не встретятся. Стоит этому случится как её губы растягиваются в подобии улыбки, а ноги раскрываются, приглашая меня внутрь. И я не могу отказать, приходя в её объятья…       Следующий образ и вот Талу’ва уже сидит на кровати, подогнув под себя широко расставленные колени — голая и синяя, как всегда. С не уложенными алыми волосами, растекающимися по плечам и груди ручейками крови. Человеческой, а не таувианской. Лукавая улыбка, озаряет лицо обещаниями наслаждений, врата которых были прикрыты подушкой. И вот этот намёк на скромность, возбуждал сильнее, чем неприкрытый разврат. И когда четырёхпалая синяя рука скользнула по гладкому лобку, проникая между невидимыми за белым шёлком подушки складками, в голове будто что-то щёлкнуло, оставляя всего одну мысль: «Там должен быть я».       Синяя чертовка использовала этот трюк постоянно. Соблазняла меня ради своего удовольствия, пока не загоняла в конец. Даже Сирения, в итоге сжалилась надо мной и остановила Талу’ву во время очередного соблазнения. И остановила весьма жестко.       — Хватит уже! Ты уже трижды использовала его сегодня. Дай Клитусу отдохнуть, пока я занимаюсь тобой, — поняв, к чему всё идёт, тау попыталась прикрыться, но тёмная налетела на неё и повалила на кровать. Борьба была жестокой. Я видел мелькающие конечности — синие и белые, и вьющиеся словно флаги волосы — сплетение чёрного и красного. В конце концов Сирения одолела Талу’ву. Прижала её руки к матрасу над головой и запустив пальцы второй руки между ножек, принялась играть.       Всё повторилось почти как в тот раз, когда Разжак заставила их сблизиться. Только сейчас Талу’ва сопротивлялась лишь первые пару минут. А потому сама приникла к Сирении, неуклюже пытаясь поцеловать её. Я знал, что это раньше или позже произойдёт, но всё равно замер от неожиданности, наблюдая как тёмная ласкает лазурную между ног опытным язычком, заставляя разум тау буквально кипеть от удовольствия. Обычно сдержанная она извивалась и выгибалась всем своим напряжённым телом, цепляясь за простыни. Зрелище было невероятно возбуждающим, но когда я попробовал присоединиться, Сирения закрыла передо мной полу балдахина, сказав:       — Это только между нами девочками, а ты пока вон в уголке подрочи, — обидно, что ещё сказать. Впрочем, отвергли они меня только в первый раз. А потом сами звали присоединиться. Кувыркаться в постели с двумя девчонками оказалось весьма приятно, хоть и утомительно.       Гемункула же, убедившись что наша связь окончательно стала трёхсторонней, решила внести немного разнообразия и стала оставлять задания, предписывающие кому с кем, где и как трахаться. Фантазия тёмных в этом плане была неистощима и мне пришлось нырнуть в самые глубины разврата, по разу пройдя каждую позу из «Тысячи Наслаждение Тьмы». С каждой девушкой. Если бы мне каким-то чудом удалось вернуться в Империум, я стал бы магистром чувственных наслаждений и наверняка — слаанешитом в глазах Инквизиции. Как же без этого.       Было не просто. Чередование поз и переход из одной в другую требовал чудес ловкости. Секс с сочетаниями акробатики. Только привыкшая к такому Сирения справлялась с таким без труда. И, кажется даже кайфовала от боли, когда её мышцы растягивались, а суставы с хрустом проворачивались в пазах. Талу’ва тоже старалась не отставать, в чём ей помогала природная гибкость расы, но никакого удовольствия она от этого точно не получала. Лишь морщилась, время от времени роняя из глаз слезинки и пытаясь забыться в пульсирующем ритме их тел. Я же, как наименее гибкий страдал больше всех. Не раз и не два девчонкам приходилось лечить мои растяжения, натирая повреждённые места специальной мазью, которая обжигала как ад.       В какой-то момент Разжак решила улучшить мои суставы. Никакой анестезии, только боль. Бесконечная агония на протяжении долгих часов, пока беломордая тварь вскрывала моё тело, копалась внутри, вставляя иглы, заменяя межсуставные жидкости синтетическими аналогами, отрезая сухожилия чтобы заменить их синтезироваными волокнами и удаляя фасции. Я не разбираюсь в анатомии и медицине — прошел только базовый курс первой помощи, как и все рабочие на заводе, но Гомункула решил просветить меня.       Её голос рассказывающий, что именно и зачем она во мне меняет вносил свою лепту в мои мучения. Потому что я знал — началось. То, чего я так боялся, постепенно свершается. Я перестаю быть собой. Превращаюсь в то, чем ксенос хочет меня видеть. Процесс уже начался. Сначала суставы, а потом… что? Язык, потому что он недостаточно длинный? Не как у тех же девочек. Или член? Что если она захочет спарить меня с представительницей совсем уж странного вида? Дополнительная пара конечностей чтобы лучше ласкать партнёршу?       Эти мысли кружились в голове между приступами боли когда Гемункула высверливала или протыкала сустав. И как вишенка на торте — на протяжении всей процедуры я вынужден был наблюдать за любовными утехами Сирении и Талу’вы. Свернутые калачиком на столе, они лизали друг друга, постанывая от удовольствия пока я разрывался криками боли. И даже сквозь визг костяных свёрл я слышал влажное хлюпанье, мычание и вскрики. Гомункула специально поместила их так, чтобы я мог наблюдать за процессом поверх её плеча. Их удовольствие и мука вынужденного бессилия, от неспособности помочь мне, смешивалась с моей чисто-физической болью создавая изысканный коктейль ощущений. Для Разжак.       А может он хотела вбить клин между нами, сыграв на моей зависти. А я завидовал. Завидовал тому, что они лежат и лижутся пока меня пытала эта садистка. Я понимал, что не должен так думать. Что они тоже страдают от холода и унижения. Что Талу’ва не любит женщин, а Сирения считает унижением — доставлять удовольствие кому-либо, кроме самой себя. Что они не могут даже остановиться без его приказа и наверняка уже дошли до точки, где удовольствие становится неприятным и их секс напоминает скорее пытку. Что лучше под ножом буду кричать я чем любая из них, но… боль вещь упрямая. Им было плохо, мне невыносимо. Я пребывал в чистилище боли и завидовал их участи. Какой-то своей частью малодушно желал поменяться местами… и ненавидел себя — за эти мысли, их за их сладкие стоны, но главное его — суку, которая причиняла мне боль, улучшая как какой-то прибор.       После процедуры я сутки валялся на кровати, как труп. Каждое движение отдавалось в истерзанных суставах невыносимой болью. Девочкам пришлось ухаживать за мной. Кормить с ложечки и… выносить судно. Талу’ве кажется, даже нравилось видеть меня настолько беспомощным. Зависящим от её заботы. Ну а процедура кормления и вовсе приводила её в какое-то нездоровое состояние. Она вся чуть ли не светилась от счастья, аккуратно присаживаясь на край кровати и с лучезарной улыбкой заботливой мамочки говорила:       — Давай, дорогой открой ротик, — после чего всовывала мне ложку с выбранным лакомством. На протяжении всего процесса она, ворковала, приговаривая, что скоро я поправлюсь и стану таким же сильным как раньше. Гладила меня, и целовала в лоб, веки, щеки и испачканные едой губы. Это было ужасно смущающе… но всё же лучше забав Сирении, решившей кормить меня изо рта в рот. Как птенца. Каждый раз я с содроганием ждал её очереди заботится обо мне. Потому что моя боль, равно как и комфорт нисколько её не заботили. Она небрежно плюхалась на кровать, заставляя мои суставы вспыхнуть огнём, брала миску с ложкой, набирала еду в рот и передавала с помощью поцелуя. Насильственно и грязно. Я давился, кашлял и дёргался, страдая от боли, которая питала её не хуже еды. Её… хм, питательные поцелуи оставляли меня грязным в каплях и комочках просыпавшейся на тело и кровать еды.       — Можешь почистить его, если хочешь, — игриво говорила она Талу’ве, стаскивая с меня нижнее белье. Послеоперационный период не означал, что я могу отдыхать, не участвуя в экспериментах Гемункулы. Наши сессии интенсивного секса продолжились.       И разница была только в том, что я теперь играл в них куда более пассивную роль. Репродуктивная система работала с точностью отлаженного механизма. А потому стоило остроухой стерве погладить меня или почесать за ушком, как член тут же вставал предоставляя ей полную свободу действий. И надо сказать, Сирения пользовалась моей беспомощностью, устраивая сессии затяжных минетов, заставлявших мышцы тела напрягаться, а суставы гореть в агонии. Или усаживалась сверху и объезжала меня, словно несущийся по небу глиссер. Когда каждое движение подобно пытке и ты лежишь пластом, мечтая если и не умереть, то хотя бы потерять сознание, а на тебя в этот момент забирается голая тёмная эльдарка это, я скажу, то ещё развлечение.       Наша кровать тряслась и скрипела, а Талу’ва бродила вокруг, заламывая руки и умоляя напарницу быть осторожнее.       — Да брось, я же просто делаю ему приятное, — отмахивалась она впечатывая меня в кровать своими бёдрами. При этом Сирения никогда не выходила за рамки предписанного ей образа, издевательски шепча вовремя пыточного секса. — Позволь я позволь я позабочусь о тебе, позволь сделать тебе приятно. И делала, тем самым мучая меня. А Гемункулуа спускала ей это с рук.       На вторые сутки начались тренировки. Новые суставы нужно было разрабатывать и меня заставляли вставать с кровати и идти. Ковылять скрежеща зубами от боли. Не знаю, что эльдарская сука сделала со мной, но я не ощущал ни слабости ни скованности. Я даже как будто стал сильнее чем раньше. Или быстрее по крайней мере. Движения давались легко. Давались бы, если бы не боль, пронзавшая руки и ноги раскалёнными шипами и растекавшаяся до кончиков пальцев. Каждое, каждый шаг заставлял меня кричать внутри, ставя на грань падения. И лишь страх перед ещё более чудовищными муками удерживала меня в вертикальном положении. Я обливался по́том едва доковыляв до сортира, а простейшие упражнения вроде зарядки оставляли меня полностью измученным. Задыхающимся от боли. Сирения, назначенная моим тренером, не давала мне спуску, заставляя выкладываться по полной.       — Давай, дорогой, ещё два подхода и я поцелую тебя, — подзадоривала она, подражая нежному воркованию Талу’вы. Я даже радовался, когда она кусала меня или вдавливала ногти в, ягодицу. Эта боль хоть немного отвлекала от горения в плечах и бедрах.       Следующие дни были мучением, а когда восстановление завершилось Гемункула заставила нас разыгрывать сцены, которые могли бы произойти, встреться мы в реальности. Например: соблазнение имперского гвардейца пилотессой таувианского боескафандра. Декорации были максимально реалистичными. Нам с Талу’вой предоставили не только униформу, но даже реквизит в виде пустой оболочки от боевой машины тау. Всю электронную (ну или какая она там у тау?) начинку и оружие с него, естественно, сняли. Сбежать на этой штуке было нельзя, а трахаться в кабине — душно, тесно, неудобно и жестко. Единственная радость — настроение Талу’вы слегка улучшилось, так как она исполнила свою мечту. Побывала внутри боескафандра, управлять которыми позволялось лишь элите Огненной Касты.       Сирении пришлось хуже. В её сценарии имперский гвардеец насиловал побеждённую эльдарку. Ну как насиловал — ей приходилось поддаваться мне. Если бы она сопротивлялась в полную силу, я не смог бы даже схватить её. На то, что победить и подмять под себя. Когда же тёмная оказалась усмирена и с заломленной за спину рукой заняла место на коленях, упираясь щекой пол, ей пришлось ещё и инструктировать меня как правильно действовать. И это был один самых травмирующих моментов в моей жизни.       — Расстегни штаны. Одной рукой! Да держи меня нормально, идиот, я же вырываюсь. Вот так. Теперь входи! Бери своё!       Но разумеется, взять тёмную в такой ситуации я был не способен.       — Что значит не можешь?! Что значит не стои́т?! На меня?! Так меня ещё никто не унижал. Я стою тут перед тобой на коленях в разорванных шмотках, вся такая побеждённая и доступная, а он. Дрочи! Дрочи кому сказала или клянусь Музами я откушу его тебе! Всё равно его обратно пришьют. Дрочи, животное!       Стоит ли говорить что угрозы и моральное давление не помогли. В отличие от укола, сделанного нашей Мастерицей. Когда зелье разлилось по кровеносной системе, я смог начать. Вставить по крайней мере, однако это лишь ещё больше разозлило Сирению.       — Это так насилуют по твоему? — шипела она извернувшись и сверкая глазами, полными ненависти. — Да мой первый парень жестче меня трахал. Ты мужчина или нет? Соберись, тряпка и выеби меня уже… вот так! Сильнее! Сильнее!!! Да не сбивайся ты с ритма, долби. Следи за скоростью. И волосы на кулак намотай. Другой рукой! Ты же меня держишь, а я вырываюсь. Сильнее тяни! Мы не на свидании… ты уже все? Тварь. Всё-таки представители твоей жалкой расы не может быть хищниками, только добычей.       Извернувшись, она со всей дури заехала мне ногой в пах. Тренированная ведьма, способная без разбега взвиться в прыжке на высоту двух своих ростов обладала сильными ногами. Боль была чёрной, она застилала глаза, гасила сознание. Она была сотней игл, пронзившей каждый нерв моего тела.Скорчившись на полу я не мог понять кто кричит — я или Сирения, получившая разряд.       — Кажется игра в насилие — не твой тип. Но так даже лучше, — хохотнула Гемункула, развлекаясь нашими корчами.       Оскорблённая в лучших чувствах эльдарка ножом срезала с груди ту кожи, где красовалось моё имя и швырнула окровавленным лоскутом мне в лицо. Я не стал делать того же. Да и она отошла после сна, попросив вернуть отметину. Что я не без мстительного удовольствия, исполнил, снова пометив её, как свою.       В другой раз нам с Талу’вой пришлось скрепить мирный пакт между Империумом и Империей Тау сексом на переговорном столе. А в следующей я опять оказался в роли гвардейца, захваченного в плен эльдарской ведьмой. Оторвалась она на мне знатно, сначала использовав как грушу для битья, а потом как следует оттрахав на грязном полу. Её атака слилась в почти непрерывную череду ударов, поддых, в ребра с права, в челюсть слева. Я оказался на лопатках быстрее, чем болевой импульс достиг мозга, а она восседала на мне, сжимая горло руками. Душа до огня в лёгких и чёрных мушек перед глазами. Боль была сокрушительной, но даже она не шла ни в какое сравнение с тем ужасом, который я испытал, глядя в её перекошенное торжеством лицо. Она вела себя как невменяемая.       — Сирения, стой! — её кулак впечатался в мое лицо с такой силой, что с разбитых губ брызнула кровь. Она не сдерживалась.       — Покорись мне, грязный мон-кей! — орала Сирения, разрывая мою униформу когтями и царапая грудь до кровь. Она прижала лезвие шпильки к моей шее, заставив замереть. Утвердила своё превосходство потом срезала остатки жилета и ремень на штанах. Запустила руку, вытащила член, сжала его так, что из глаз полетели искры, сдвинула полоску ткани, прикрывавших её срам и вставила в себя. Боль и удовольствие…в тот раз она выжала меня досуха, заставив кричать её имя. Полностью отдать себя ей.       Отречься от Императора и конечно просить пощады. Это был наверное, самый жесткий секс в моей жизни.       В следующий раз Разжак заставила моих спутниц надеть фартуки на голое тело, заявив что один аристократ находил это очень сексуальным и практиковал со своими горничными. Пришлось по очереди оприходовать обоих. После того раза оргии и тройнички стали привычным делом. Мы все больше узнавали тела друг друга. Межвидовых различий больше не было. Хватало пары прикосновений чтобы возбудить друг друга. Как машину включить. Да мы постепенно превращались в самые настоящие машины любви.       Вот только машины не устают. И у них не случается «осечек». После пары раз Разжак решила «поработать» над моей выносливостью. И это были не упражнения — Гемункула не собиралась ждать, пока тренировки, пусть жёстки и изнурительные — улучшат моё тело естественным способом. Зачем, когда мышцы можно усилить, накачав их какими-нибудь химическими стероидами, а работу органов — оптимизировать, основательно в них покопавшись. И весело и время экономит. Вот только мне было ни хрена не весело.       Я снова оказался на проклятом столе — обнажённый, орущий, распятый. Холод гладкого материала обжигал спину, а страх до дна промораживал нутро. Никакой анестезии, только чистая, неразбавленная боль. Десятки игл вонзались в самую чувствительную часть моего тела, накачивая, раздувая и вытягивая… Это были часы невообразимой боли… я думал, пытка никогда не прекратится. И на протяжении всего это времени я наблюдал за новым экспериментом Разжак, больше напоминавшем ещё одну сцену из числа тех, которые обычно происходили в наше камере.       Инквизиторша, подвешенная на цепях, свисающих с потолка лишилась последних остатков совести и стыда. Вцепившись в кандалы побелевшими от напряжения пальцами она стонала как шлюха, обвивая ногами бёдра трахавшего её эльдара. Он был красив — длинные волосы выбритые на висках и заплетенные в тугую косу, угольно-чёрные глаза, похожие на две бездонные ямы, бледной, как у всех представителей его расы, кожа. Благородные и совершенно безупречные черты лица и шипованный доспех.       Он трахал Авреллиану почти с презрением. На его узком лице застыла странная смесь похоти и удивления, которую я порой замечал и у Алиры, когда мы трахались. Представитель высшей расы как будто не мог поверить, что ему настолько нравится быть с низшей самкой. Он явно злился на себя за свое удовольствие и вымещал эту злость на ней. Даже броню снять не удосужился, не считая паховой пластины конечно. В результате шипы и режущие кромки ранили белое тело женщины во время каждой фрикции. Не сильно. Недостаточно, чтобы убить. Но крови было много. Она текла по её светлой коже, как струи краски по полотну, и уже начинала скапливаться на полу.       — Ну что, нравится, тебе, нравится? — вопрошал тёмный, запуская пальцы боевых перчаток в её волосы и сжимая их в кулак.       — Да! — стонала она, забыв о том, как поносила меня грозя проклятьем и вечными муками за сотрудничество с Гемункулой.       — Нравится боль? — он притянул её к себе для кусачего поцелуя, впившись в губы, от которого кровь потекла по её нижней губе и подбородку, смешиваясь с блестящей эльдарской спермой, оставшейся там явно после бурного завершения минета. Потом отодвинулся и не прекращая двигать бёдрами, насаживая бывшую сотрудницу страшной Инквизиции на свой член и шипы, украшавшие бёдернные пластины брони. Затем нанёс несколько ударов тыльной стороной перчатки по груди. Полные сиськи женщины запрыгали под ними, покрывшись парой свежих царапин, но это лишь заставило её кончить, запрокинув голову к потолку.       После того, как Авреллиана обмякла, выпустив из лёгких воздух, темный сдавил её шею пальцами и обняв за талию насадил на себя. Женщина задёргалась, задыхаясь. Украшенное румянцем лицо побагровела, вены вздулись глаза начали закатываться. За миг до того, как жизнь покинула тело, она кончила ещё раз и только тогда эльдар отпустил ее, не дав умереть.       — Одна из ваших лидеров отринула веру в Императора и полностью подчинилась нашей воле, — улыбнулась Разжак.       Кабалит, наконец-то вытащил свой член из её раздолбанной дырки и, ничуть не стесняясь, повернулся ко мне. Глянул, как кинжалом пронзил и вздернул хрипящую задыхающуюся женщину за волосы на затылке, принуждая поднять голову и посмотреть на меня.       — Скажи ему, кто ты, девочка-мон-кей, — его рот растянулся от уха до уха, до того его забавляла эта ситуация.       — Ваша шлюшка, господин, — прохрипела Инквизиторша, капая себе на сиськи кровью спермой и слюной.       — Не слышу! — пальцы сжались, натягивая платиновые локоны так, словно он хотел оскальпировать ее. — Говори громче!       — Ваша шлюшка господин, — подчинилась Инквизиторша, получив ощутимый хлопок по жопе. Перчатка с шипами наверняка добавила пикантности этому простому жесту, но женщина кажется, была в восторге. Не зря она всё-таки носила прозвище: Стальной Кулак.       Гомункула явно тоже так думала. Привлеченная резким движением каббалита, она бросила в его сторону короткий взгляд.       — Возьми-ка её в задницу. Хочу посмотреть, как отреагирует, — последовал приказ.       — Да госпожа, — просить эльдара дважды не пришлось. Обойдя подвешенную пленницу, он схватил её за бедра, расставил дрожащие ноги и вошёл, заставив стонать. Белобрысая с кривилась от боли, но эта боль была удовольствием. Ей совершенно точно понравилось принимать член этого ксеноса в задницу. Насильник ещё и подсластил пилюлю — его ладонь прошлась по её телу. Сжала грудь, охватив блестящей чернотой пальцев матовую полусферу, оцарапал живот коротким прикосновением когтей, накрыл лобок и пробрался к складкам. Скользнул в них двумя пальцам и закопался внутрь, словно ища что-то. Когти наверняка ранили нежную плоть, но Инквизиторша лишь кайфовала от этого, насаживаясь задом на член. Подмахивала насильнику.       — Вот оно — принятие, — проворковала Гомункула так, словно сцена умилила её. — А всего то и нужно перешить нервные волокна так, чтобы боль воспринималась как удовольствие Ладно птенчики воркуйте, а я пока займусь нашим Клитусом. Ты, мой дорогой, вернёшься улучшенный и глубоко потрясённый, разорванный на части, учитывая, как мало твоя нелепая раса выносит боль.       Сказав это, она снова включила аппарат на максимум, вернув боль к её пороговому пределу. А сквозь мои крики слышалось:       — Ну скажи! Скажи это! Тебе нравится, когда тебя забирают сзади? — кричал между тем распалённый насилием эльдар.       — Да. Мне нравится ваш член в моей заднице, Господин, — Инквизиторша окончательно пала.