Ксеноконубинат

      Та операция была худшим опытом жизни. Даже аугментация позвоночника уступила модификации по степени интенсивности. Это буквально была самая сильная боль, которую я когда либо испытывал. Знаю, звучит голословно, но она казалась не просто невыносимой, но и неописуемой. Любой другой удар, который мне наносили с тех пор, как я оказался в плену, был лишь прикосновением по сравнению с этим. Я не мог говорить и только неконтролируемо дрожал, когда развалины хватали меня пол белы рученьки.       — Ах, Клитус, — пропела Разжак, слизывая влагу с моей щеки извивающимся чёрным языком. — Твои слёзы это сладкий экстракт страдания. Как же мне нравится этот вкус! Однако я не одобряю его трату из-за такой мелочи. Ты уже большой мальчик, я считаю, и вполне способен вынести процедуру без слёз. Подумать только — простейшая модификация члена уже довела тебя до предела. А ведь некоторые приходят сюда чтобы вновь ощутить мои иглы там. Тебя ещё тренировать и тренировать.       Её рука чуть сжала то, что ощущалось теперь как раскалённый комок боли пульсирующий между ног и мир почернел. Тело отказалось воспринимать такую боль, милосердно позволив сознанию угаснуть… ненадолго — в себя привела боль от вонзившейся в сгиб локтя иглы, на поршневом пальце гемаколита. Лицо Разжак, появившееся в узком просвете меж веками выражало недовольство… наверное. Потому что лицо превратилось в карту шрамов. Губ не осталось — кожа вокруг рта была срезана на хрен, обнажая серые десны с заточенными в иглы зубами, кончики которых украшали металлические острия. Глаза и нос окончательно ввалились в череп. В нависшей надо мной маски агонии не осталось ничего эльдарского. Это было чудовище со дна Варпа.       Ощущение было такое, словно Гемункула с каждое нашей встречей снимала с себя кожу, обнажая истинное нутро.       — Клитус, если ты так и будешь падать в обморок после одного моего прикосновения мы никуда не продвинемся. Мне нужно пропальпировать тебя как следует, убедиться что все задуманные мной изменения совершились как надо. Механизация ускоряет процесс, но и увеличивает вероятность ошибки. Нельзя рисковать. Ты же не хочешь чтобы девушки остались неудовлетворенными.       С этими словами она вновь взялась за своё черное дело. Прикосновение — боль. Надавливание — зверская боль. Сжатие — боль от которой хотелось умереть. Я кричал как не в себя, но никак не мог потерять сознание. Стимулятор держал мой мозг в оковах химии.       — Да прекрати. Не так уж там тебе и больно, — отмахнулась Разжак от моих криков. — Если хочешь, могу включить имплант.       — Не надо имплант, — угроза новых мучений мобилизовала организм, позволив воспользоваться голосом.       — Ну что за глупости, боль можно ослабить только другой болью, — поучительно заявила Гемункула и включила аугмет.       Я едва не потерял сознание. Каждая нервная клетка горела огнём электрических импульсов, простреливавших нервную систему. Каждый сустав выкручивало, каждую мышцу сводило судорогой. Но даже сквозь эту — уже ставшую почти привычной — агонию, я ощущал, как она требушит мой опухший половой орган. Гемункула солгала. Боль не ослабляла боль, а усиливала…       …я тонул в ней, как человек тонет в вязком, чёрном мазуте. Кричал, захлёбывался, периодически терял сознание…       — Совсем ты от рук отбился, Клитус, — щелкнула зубами Разжак, отключая имплант. — Надо с тобой пожёстче. Но так и быть не сегодня. Отдыхай. Завтра займусь тобой лично.Проведём новый эксперимент, а то ты живёшь себе да девок своих потрахиваешь, нахлебник.       Я не нашёл сил даже на то, чтобы кивнуть. Кружилась голова. Тошнило, но рвать было нечем. Лишь желудок болезненно сокращался, пока меня тащили по коридорам смрадного ада обратно в безопасность моей тихой обители. Голого и окровавленного.       Талу’ва рыдала, увидев что со мной сделали. Обняла, прижала к себе и сказала, что ей жаль. Я ответил: мне тоже. Потому что понял наконец, через что Гемункула провела её, что бы свести с человеком. Сирения отреагировала более заинтересованно. Окинула взглядом синие от гематом и проколов гениталии, недобро ухмыльнулась и бросила короткое:       — Отдыхай, пока, — я не придал этому значения.       А зря. Иначе смог бы подготовиться к тому, что ждало меня следующим днём. Проснулся, как уже можно было понять, от боли — возбудитель как и прежде добавляли в нашу еду, а потому утренняя эрекция оказалась весьма неприятным испытанием. Особенно спросонья. Истерзанный пытками, но уже начавший заживать член налился кровью и встал — сильно опухший и красно синий. Места проколов затянулась не полностью — не кровоточили, но горели огнём. Ствол был опутан болью как паутиной — тугой, тянущей.       — Ты готов, — шепнула Сирения чтобы не разбудить Талу’ву. Её рука схватила набрякшие из-за препаратов синие яички, которые тоже находились далеко не в лучшем состоянии после проведённых с ними манипуляций. Покрытые следами и синяками, они взмолились о милосердии, едва эльдарские пальчики дотронулись до них. Когда же они сжались я заорал от боли. Попытался.       — Тихо! Не хочу, чтобы нам помешали, — приказала Сирения, зажимая мне рот рукой. — А будешь дёргаться — сожму в кулаке!       Тау рядом всхрапнула, перевернувшись на другой бок, но глаз не открыла, оставляя меня наедине с мучительницей.       — Нфетпфофалуфта, — взмолился я шёпотом глядя в тёмные глаза эльдарки и не находя в них милосердия. Легким движением перебросив ногу через меня, она устроилась у на моих ляжках, липко мазнув по коже. Уже вся текла — как перевозбуждённая шлюшка.       — Теперь твоя очередь доказать свою любовь ко мне, Клитус, — любовь смешалась с ненавистью в её горько-сладком шёпоте, когда Сирения схватила мой пылающий болью ствол, приподнимая над ним свою голую жопу. — Страдай для меня, как я страдала на тех крюках. Сделай свою боль моим удовольствием. Отдай её мне всю, без остатка. Сам, добровольно. Иначе…       Чёрные, как уголь волосы растеклись по голым плечам остроухой, когда она освободила их от заколки лезвия и прижала… нет не к моей шее и даже не к талувиной. А к своей. Поворот событий оказался настолько неожиданным, что на миг я даже забыл о боли.       — Я не стану твоей рабыней, — пояснила тёмная, вдавливая лезвие в кожу так, чтобы пошла кровь. — Докажи, что ты воспринимаешь меня, как равную партнёршу и готов питать меня своей болью как я готова страдать вместо тебя… или смотри как я умру у тебя на глазах.       Тыфофлафума, — профыркал я через прижатую к губам ладонь глядя как чёрная капля стекает по алебастровой коже вниз — от шеи минуя ключицы и между грудями. Я не хотел страдать, но и позволить ей умереть не мог. Уже нет. Привычный эгоизм жителя Улья боролся с излишним альтруизмом, который усмотрела во мне Разжак. Боролся и проиграл ему, что характерно.       — Лафнолафноуфпфойфятофко, — Сирения удовлетворённо кивнула и опустилась на меня. Медленно, давая в полной мере распробовать боль, которая оказалась именной такой ужасной, как я ожидал. Даже вчерашний массаж от Гемункулы оказался не таким болезненным. Она, по крайней мере действовала осторожно. Оседлавшая же меня эльдарка не собиралась сдерживаться.       — О да… — выдохнула она, замерев в крайнем нижнем положении. По её обнажённому телу прошла судорога, а кончики острых ушей задрожали. — Твоя боль восхитительна! Лучше, чем я могла себе представить. А то, что ты отдаёшь её мне сам, Клитус, усиливает…       — Хватит трахаться… — сонно пробручала Талу’ва натягивая простынь на голову и отгораживаясь ею от мира. — Спите.       — …эффект тысячекратно, — проигнорировала подругу Сирения. — Ты как ходячий источник энергии. Дай мне больше.       Убрав руку от моего рта она упёрлась обеими мне в грудь и взметнулась вверх, чтобы обрушиться всей своей массой.       — Вот так! Страдай, Клитус! Страдай для меня! И не смей глаза закатывать, — пальцы впились в соски и жестко выкрутили.       Проснувшаяся от моего крика Талу’ва упала с кровати и отползла в сторону, ударяя по полу копытами. Взгляд у неё был дикий, не соображающий. От громкого крика бедняжка вся сжалась, затравлено озираясь подслеповатыми после сна глазами.       — Слишком хорошо, — подобрав блестевшую на алом шёлке заколку, Сиреничя принялась полосовать себя лезвием по животу и груди. Яростно, с остервенением и без разбора. Тёмную словно охватила нечестивая жажда собственной крови. Однако чёрный сок эльдарских вен едва успел набухнуть в разрезах на коже, как они тут же затягивались. Сирения не осторожничала. Я видел как один раз острие шпильки пришлось по соску, едва не разрезав его, на даже такая боль заставила её закатить глаза.       Понадобилось не больше минуты, чтобы оргазм сотряс её тело и вот в этот момент чувственной уязвимости Талу’ва напала на неё. Схватила за разметавшиеся по спине патлы, намотала на кулак и стащила с меня, находившегося уже на грани травматического шока.       — Получи! — кулак тау стстыковался с физиономией тёмной так, что брызнула кровь, а сама она рухнула на пол. Но моей защитнице было этого мало. Она прыгнула сверху, прижала извивавшееся тело к полу и принялась избивать. Удары наносились жестоко и методично. Талу’ва специально била по лицу, превращая его в кровавую маску. Слышались глухие удары и хруст.       — Ещё раз так сделаешь и клянусь, я убью тебя, — прошипела она сжимая шею Сирении двумя руками. — Я убью тебя.       — Талу’ва… — я кое-как приподнялся на локте и прохрипел. — …не надо… если ты убьешь её Разжак… остановись…       От не прошедшей боли мысли путались. Я двух слов связать не мог и только бесполезно дёргался, как полу раздавленный червь. К счастью моё вмешательство и не понадобилась. Сирения спаслась сама, протянув руку и погладив Талу’ву по лицу с такой нежностью, что та отпрянула, ослабив хватку на её горле. После столь жестокого избиения этот жесть казался не уместным.       — Бедненькая… — кровь пузырилась на губах эльдарки. — Ты никогда не будешь настолько близка к нему, как я сейчас.       Тау вздрогнула, как от пощёчины. Рука Сирении, тем времени, опустилась вниз, пройдясь по шее и левому полушарию груди.       — А потом Разжак заставит тебя смотреть, как я убиваю его, — встретив наши недоуменные взгляды она засмеялась и…       …завязалась узлом на полу, выгибаясь словно в припадке. Талу’ва вскочила с неё и замерла, беспомощно глядя на меня. В её по-инопланетному странных глазах читалось паническое: «Я этого не делала! Она сама!» но мне это и так было ясно. Разжак.       Дверь нашей темницы открылась, пропуская уже опостылевших мне гемаколитов с блестящими вёдрами на головах.       — Госпожа ждёт тебя, мон-кей, — проскрипел один, а второй тут же добавил. — А ты, держи язык за зубами, рабыня.       Когда меня вновь подхватили под руки я застонал. От боли, конечно, но так же и от бессилия. Я еле-еле пережил прошлую процедуру, а меня уже тащили обратно. И всё, что я успел сделать, это накинуть на плечи халат. Отдых вернул часть сил. Я хотя бы снова мог стоять на ногах, однако каждый шаг был ударом в пах. Я шёл широко расставив ноги задевать гениталии при каждом шаге.       От боли в паху немного отвлекало беспокойство за девочек, которые вполне могли продолжить битву, пока меня не было. Так же не давали покоя слова Сирении, звучавшие так, словное тёмная была посвящена в тайну эксперимента и едва не выдала её. Иначе зачем было шарашить её болевым импульсом? Это стоило обдумать но из-за боли я едва ли мог сосредоточиться.       В лаборатории, куда меня привели присутствовали трое — стоявшая на коленях Разжак, с клонившаяся над прозекторским столом, Инквизиторша стоявшая подле неё на коленях и…существо, подготовленное к препарированию. Зелёное, покрытое чешуёй — рептилия, вспомнил я термин, услышанный вроде бы от одного из Магосов — оно было настолько длинным, что не помещалось на столе. Хвост свисал вниз и вился по полу — вялый и обездвиженный транквилизаторами. Разжак же изучала его торс — широкий и мускулистый, с четырьмя сильными, четырёхпалыми руками. Плоская, вытянутая в районе челюстей голова ксеноса чрезвычайно напоминала змеиную.       — Клитус, прошу проходи, располагайся, нечего жаться там, на пороге, — обернувшись ко мне, Гемункула махнула рукой на пол. Рядом с инквизиторшей. Пришлось подчиниться, встав на колени рядом с ненавистной представительницей Эклезиархии. Аврелиана тоже меня не забыла и, смерив ненавидящим взглядом аметистовых глаз, демонстративно отвернулась.       Я же напротив — пригляделся к ней. Все следы побоев, полученные ею во время жесткого секса с тёмным, были аккуратно залечены. Имперской шлюхе даже выдали одежду, пусть это и было всего лишь костюм рабыни, состоящий из кожаного бикини, украшенного белым золота. Инквизиторская Инсигния, болтавшаяся между её грудей на цепочке, смотрелась как насмешка.       — В попец долбиться, любишь? — ехидно спросил я, напоминая женщине унизительные подробности её секса с тёмным.       — А тебе писю порезали, я смотрю, — съехидничала она. — Что так? Маленькая была? Или кончал за минуту, скорострел?       — Тихо дети, идёт операция, — Разжак повернулась к нам прижав лезвия скальпеля на указательном пальце к отсутствующим губам. — Я хочу испытать отношения Аврелианы с её партнёром, добавив ещё одну переменную. Слиита. В отличие от представителей моего народа они куда менее вероломны. Верность и честь. Это должно привлечь сотрудницу Инквизиции. К тому же ты знаешь, что говорят о девушках? Говорят, девушки никогда не забывают первый поцелуй ящера. Не терпится это проверить.       — Ты сссерьёзно? — прошипел ксенос и в его свистящем голосе мне почудилась презрительная насмешка. — У тебя самой там наверное все ссохлось и атрофировалось, раз ты несёшь такую чушь. Ты хоть помнишь как это делается? У нас даже количество органов разное.       — Даже не знаю — неуважение в тебе говорит или невежество, — Разжак казалась искренне недоумевающей. — Ты либо ничего не знаешь о моих способностях, либо пытаешься меня принизить. Что же, мы оба разумные существа. Я докажу свою точку зрения.       И она доказала. Научно. Хирургически. Вскрыла бедняге брюхо, чиркнув по нижней стороне одного из его колец пальцем-лезвием, расширила края раны, закрепив их специальными крючками, зацепленным за чешую и вытащил наружу слизкие парные комки? Гемипенис? Я не стал смотреть. Отвернулся, сделав вид что меня очень заинтересовал узор из костей и чёрного металла на стене. Но я не мог заслониться о крика. Пусть и не человек но вопли страдающего в агонии существа быди ужасны.       Поначалу слиит насмехался над Гемункулой, заявляя что не чувствует боли и не боится её, но потом она что-то сделала с ним. Вколола, или вставила в тело аугмет — уж не знаю, что именно, но бедолага сначала задёргался, задрожал, а потом начал шипеть и выть.       Эта операция-пытка длилась несколько часов, и хоть я и не знал слиита, которому не повезло оказаться под клинками Разжак, мой разум был не только глубоко потрясен, но и разорван на части тем, что мне пришлось увидеть. Я никогда не забуду его ужасные крики, душераздирающие мольбы и покорность, которую вырезала в нём тёмная. Я никогда не видел, чтобы кого-то так искусно разрывали на части, и никогда не представлял, в какую бездну можно столкнуть разум, не уничтожив его при этом.       Я знал, что можно сломать человека, заставить его сделать что угодно, лишь бы избежать боли, но до сих пор я не понимал, что это значит. Разжак показала мне. На примере этого ксеноса. Мне и Аврелиане. Подготовила для нас это небольшое представление. Садистский перформанс. Ибо то, что я увидел, было больше, чем просто пытка. Это была извращённая форма искусства, смешанного с наукой. Я видел, что за безумием разрезаемой плоти скрывался метод, а за этой жестокостью — план. Задумка. И как бы жутко это ни звучало, Разжак была художницей. Жаль, что холстами ей служили живые дышащие существа, краской — кровь, а кистью — скальпель.       — Утешь его, Аврелиана, — приказала Гемункула, махнув своим помощникам. Те подхватили не сопротивляющегося ксеноса и потащили прочь из лаборатории. Инквизиторша покорно поднялась на ноги и последовала за ними. Когда они проходили мимо меня я обратил внимание, что страшная рана на его животе снова была закрыта оставив лишь аккуратный шов, блестящий от биомедицинского геля. Впрочем, поразило меня вовсе не хирургическое искусство Гемункуы, а чешуйчатый член, болтавшийся на нижней стороне брюха. Сморщенный, но явно функцональный. Межвидовые препятствия были устранены и ксенос был готов трахать человеческих самок.       — Надеюсь, тебе нравятся длинные, — ехидно сказал, я в след Инквизиторше, но та даже не повернулась в мою сторону.       Жаль. А мне хотелось увидеть страх на её лице, перемешанный с гневом и стыдом. А ещё больше хотелось увидеть, как эта гадюка имеет её во все дыры. И это было странно. Я сочувствовал тёмной — Сирении, но хотел упиваться страданиями своей соплеменницы.       — Сегодня тебе очень повезло, Клитус, — воскликнула Разжак, прерывая ход моих мыслей — У меня ушло немало сил, чтобы уговорить Архонтессу предоставить мне предательницу нашего вида для экспериментов. Ни в какую соглашаться не хотела. Пришлось сделать ей серьёзную скидку на мои услуги в течении семи следующих рейдов. Да и самой… подопытной пришлось повозиться. А то видите ли с мон-кеем она сходиться не хотела. Заставила как миленькую. Награда за успешное выступление с Сиренией.       Я сжал зубы, стараясь ничем не выдать своего гнева. Так инициатором утренней пытки была Разжак? Стоило догадаться. Однако я сдержал свой гнев, сосредоточившись на теме беседы. Итак новая девушка. Ещё одна.Мои знания о расе эльдар были отрывочны и фрагментарны. И состояли, по большей части из моих собственных умозаключений, сделанных на основе увиденного и сухих рассказов Сирении. Но даже самый неграмотный оборванец в Улье знает разницу между светлым и тёмным эльдаром.       А потому я не мог не испытывать волнения при мысли о знакомстве с новой… подругой. Даже среди тёмных порой попадались нормальные личности, не заслуживающие пыток и смерти. Светлые же, наверное, больше напоминали тау. Такие же добряки, хоть и себе на уме. И мне было жаль, что одну из них постмгла столь ужасная участь, как плен в Тёмном Городе.       — Забавно. Ты ещё не видел ее, но уже заочно жалеешь, — хмыкнула Разжак, без труда прочтя эмоции и мысли, которые я так старался скрыть. И не наказала меня лишь улыбнулся, растянув увядшее морщинистое лицо. — Думаю вы двое быстро поладите, Клитус.       Мне ничего не оставалось как согласиться и последовать за Гемункулой по кишкообразным коридорам, мимо пыточных где гемаколиты терзали очередных пленников. Смрад вывернутых наружу потрохов смешивался с острой химией антисептика, а вопли агонии со скрипом свёрл и циркулярных пил. Вот под такой не весёлый аккомпанемент мы подошли к одной из камер.       Там, на привинченной к полу кровати, освещённая тусклым светильником меня ждала оная — эльдарка одетая в шёлковый золотистый халат. Ткань сверкала и переливалась как рябь солнечных зайчиков на поверхности реки, виденная мной лишь на экране голо-проектора. Она текла, струилась как будто была не совсем материальной. Как будто тело поднявшейся мне навстречу девушки облекал овеществленный свет. В первый миг несравненное искусство эльдар-ткачей поразило и восхитило меня.       Затем я взглянул на девушку и забыл о нём. Я забыл обо всём на свете — настолько она была хороша. Глядя на неё мне трудно было поверить, что они с Сиренией принадлежат к одной расе. Да, в чём-то они были похожи — обе высокие, изящные, удлинённые, но при этом совершенно разные. Подруга, вырезавшая на моей груди свой символ, выглядела болезненно. Бледная, как житель Улья столетиями не видевшее солнечного света. Худая, словно выживала на пайке трупной муки, истощённая как после каторжной работы. И пусть до такого состояния её довёл внутренний голод, иссушение души, мы с ней были похожи. Пролетарии разных миров.       Девушка передо мной была аристократкой. Бледная, но не болезненно. Утончённая, но не худая. Даже здесь, в худшем месте в Галактике, после плена и пыток она лучилась здоровьем и жизненной энергией я… я не знаю как объяснить, но от нее исходило тепло.Доброта. Благость. Так дети представляют себя святых, пока не поймут что Богу-Императору и его приближённым плевать на тех, кто копошится под их ногами. Что Его свет далёк, холоден и не способен уже никого согреть. Как мираж на пустошах.       Она же была прямо передо мной — сияющая, лучистая, тёплая. Распущенные золотые волосы струились по плечам обрамляя лицо столь тонкое, словно его вырезали лазером из чистейшего мрамора. Не человеческое, но всё равно прекрасное остротой скул и резной тонкостью носа. А эти губы… мог ли хоть один мужчина смотреть на них и не мечтать прикоснуться? Что же касалось глаз эльдарки… не мог заставить себя посмотреть в них. Боялся влюбиться. Пропасть. Потерять душу. Глупо. Об этом стоило беспокоиться скорее с Сиренией. Но глядя в её чёрные, без зрачков, омуты я боялся лишь боли и смерти. Не исчезновения. Тут же всё было наоборот. Я понимал, что эльдарка не причинит мне вреда, но знал так же, что она меня и погубит.       В Коморре доброта и сочувствие могли оказаться губительнее угроз, проклятий и даже прямой агрессии.       — Всё. Готов, — прокудахтала Разжак, по-свойски положив руку мне на плечо и это почему-то взбесило меня. Я испугался, что остроухая красавица отвергнет меня, увидев с какой тварью я якшаюсь. Глупо, учитывая что сама она находилась в том же положении, что и я. И тоже заключила сделку с Гемункулой. Однако же моё рациональное мышление словно бы отключилось.       Поборов себя, я всё-таки посмотрел эльдарке в глаза. И первое, что меня поразило — это разница во взгляде. Там где Сирения демонстрировала жестокое безумие, эта девушка излучала печальное спокойствие. И хотя её глаза также представляли собой просто омуты тёмного цвета, они были золотыми. Прекрасные и полные душевной боли, которую я почти чувствовал.       — Леди, чтобы ни произошло с вами здесь, клянусь, ваши мучения закончились. Я защищу вас, — это было ребячество. Глупое, но благородное. И если Разжак лишь посмеялась над моим порывом, то новая знакомая, кажется его оценила. Или, по крайней мере удивилась подобному отношению. Её миндалевидные глаза расширились в еле заметном намёке на удивление.       — Объясни ему причину своего состояния, — приказала Гемункула куда резче, чем говорила обычно. Даже с напавшей на неё Сиренией она не была настолько холодна. Видимо вражда между представителями эльдарского народа действительно была непримиримой.       — Мои психические способности подавлены каким-то странным и ужасающим устройством, — пояснила эльдарка, коснувшись свежего шрама на спине под волосами, куда был имплантирован аугмет. — Именно поэтому я чувствовала себя настолько несчастной здесь.       Её голос был спокойным и ровным. Он напомнил мне течение реки, если бы эта река состояла из света. Чистого, переливающегося всеми цветами радуги. Его звучание проникало в душу, наполняя её звонкой, словно серебряный колокольчик, радостью.       — Лишить псайкершу её сил — худшее, что можно с ней сделать, — Разжак, определённо упивалась своей жестокостью, а её голос на контрасте с голосом чудесной девушки теперь казался мне скрипом ржавой двери — громким, пронзительным и неприятным. — Однако это вынужденная мера. Псайкеры в Коморре запрещены. И не без оснований: они привлекают Ту-что-Жаждет.       — Мне жаль, — коротко сказал я и это чуть не разрушило всё, потому что девушка отгородилась от меня движением ресниц.       «Мне не нужна твоя жалость» — таков был её безмолвный ответ. И он восхитил меня едва ли не больше, чем её красота. Эльдарка единственная из всех, встреченных мной держалась достойно. Та же Аврелиана только корчила из себя несгибаемую праведницу, а как дошло до дела была опущена до уровня шлюхи. Сирения скрывала депрессию за маской злобы, а Талу’ва всегда открыто просила помощи. Да что там говорить, я и сам люблю поныть, затем и веду этот проклятый дневник. Но она держалась.       — Нет-нет-нет-нет-нет, — лезвие на указательном пальце Гемункулы задвигалось из стороны в сторону. — Ты расскажешь Клитусу о том, как чувствуешь себя после того, что я с тобой сделала. Ты будешь подробна и не упустишь ни одной детали. Поняла меня?       — Да, госпожа, — с удивительно отчуждённой покорностью ответила эльдарка. Она с удивительным изяществом подчинилась, одновременно послав мучительницу в Варп. — Блокировка моих психических способностей ощущается как оглушающая тишина. Отсутствие звуков. Я пытаюсь вспомнить, как звучат мысли живых существ, но тишина в моей голове стирает всё. Медленно методично уничтожает меня. Ты думаешь она сломила меня пытками? Болью? Знал бы ты, как сладка физическая боль в сравнении с этой смертью души. Я словно бы перестаю существовать. Меня словно нет. Моих мыслей, моих надежды… только страхи и боль.       Говоря всё это, эльдарка словно погрузилась в себя. Её глаза стали пустыми, словно по золоченные зеркала в обеденном зале одного из Шпилей. Но затем она посмотрела и увидела меня. Впервые за всё время увидела. И улыбнулась. Не губами. Сердцем.       — С тех пор, как я здесь, для меня ничего нет. Только холодная бездушная пустота. Как будто на голову надели глухой шлем и запаяли его. Я вижу лишь темноту внутри. Раньше я чувствовала все. Могла бы почувствовать настроение до того, как вошедший скажет хоть слово. Это было частью меня, которую отрезали. Ампутировали без наркоза. Это не боль даже, а скорее зудящая пустота. Но в тот миг, когда ты вошёл сюда, мне стало легче. Прошу, возьми меня за руку, — эльдарка улыбнулась ещё раз. Уже по-настоящему.       Разжак щелкнула пальцами. Лезвия заскрежетали друг о друга и решётка камеры открылась. Я не думаю вошёл внутрь и взял протянутые ко мне руки эльдарки своими. Её кожа была тёплой. Как солнце, которого я никогда не видел, на которое представлял. Она пахла чем-то сладостным и этот запах не смогли перебить ни кровь, ни даже вездесущий дезинфектант.       И вот держа её за руку я захотел чтобы эта роскошная женщина присоединилась к моему ксеноконкубинату. Возжелал этого. Сам, по собственной воле. И устыдился этого, в чистом сиянии её взора. Прикосновение эльдарки словно пробудило душу от нравственной комы. Заставило осознать, как низкое я пал. Как морально деградировал, поддавшись манипуляциям Гемункулы.       Она специально никогда не была жестока со мной сверх необходимого, прятала истинное лицо за маской рационального и циничного сверх всякой меры хирурга. И даже её жестокость почти всегда была обращена против женщин. Не только, чтобы убедить меня в моей же важности но и подчеркнуть привилегированное положение. Научить относиться к женским криками слезам как к чему-то привычному. Повседневному. Чтобы сломать психологию защитника, превратив меня в похотливого ёбаря, желающего затащит в постель как можно больше самок, и относящегося к ним потребительски. Как к мясу. Зачем — хрен её поймёт, но эта част её замысла мне раскрылась.       Равно как и то, что он не исполнился. Не в полной мере уж точно. Я всё ещё заботился о девочках. Защищал их.       Одновременно начали обретать смысли и метаморфозы, происходившие с обликом Разжак. Впервые она предстала передо мной в виде извивающейся, змееподобной искусительницы и предложила сделку со своей совестью — помощь в её неприличном эксперименте в обмен на относительно-комфортное существованию. Помню, как подумал тогда: и с чего мне отказываться? Ради Имперской доктрины, запрещающей простым гражданам любое взаимодействие с ксеносами? В тот момент мой выбор казался единственно-верным, но теперь я начал понимать, что поддавшись навсегда отделил себя от Человечества.Теперь для других людей я был еретиком. Ксенолюбом. Предателем. Инквизиторша поняла это едва взглянув на меня. Своим выбором я сам отдал себя в лапы ксено-учёной и она вживила мне аугмет, символично устанавливая контроль надо мной и моим телом, принесённым ей в жертву как залог повиновения.       Впервые испытав восторг запретного удовольствия с Сиренией, я увидел Гемункулу уже в форме дерева. Моё предательство принесло плоды. Не мне — ей, пусть я пока и не понимал — в чём дело. А то угощение тоже было символом — визуализацией моего грехопадения. Вкушения запретного плода. Теперь это было очевидно.И пугающе — Гемункула изменила себя (своё тело) чтобы… доказать свою точку зрения. Она была ёбнутой на всю голову. Не просто поехавшей садисткой, а по-настоящему сумасшедшей.       Да, я понял это во внезапной вспышке озарение, рождённого прикосновением эльдарки, и всё же… мне было радостно, что теперь я смогу проводить время и с ней. Слушать её чарующий голос, касаться тёплой, золотой кожи, целовать горячие, сладкие уста и любить ее, как женщину. Я решил, что защищу ее от ужасов Темного Города и она будет моей. Будет отдаваться мне одному.       — Вот и славно. Контакт установлен. Приступайте, — Разжак не давала забыть о себе и своём тлетворном присутствии.       Эльдарка, однако, ничем не выдала своих эмоцией. На её безупречном лице не отразилось ни страха, ни отвращения. Девушка оставалась удивительно спокойной, как будто и не её ждал первый физический контакт с представителем другого биологического вида.       — Иди сюда, — высвободив тонкую, чуть дрожащую ладонь из моих пальцев она протянула её ко мне. Я едва не отпрянул. Она собиралась коснуться меня? Моего тела? А ведь мне тоже придётся касаться её? Целовать? Нет! Я этого не вынесу умру от счастья.       Я заколебался, не зная как поступить — часть меня, обученная не верить ксеносам, вопила бежать, но другая — более наивная, умоляла позволить эльдарке дотронуться. Пусть даже её мимолетная лаская убьёт меня, или сотрёт личность. Выбор как всегда сделали да меня. Гомункула толкнула меня сгибом механодедрита, кольнувшим спину металлизированными позвонками. Я рефлекторно сделал шаг вперёд и… её рука дотронулась до моего лица, заставив растаять от неведомой прежде нежности.       — Расслабься, я сделаю всё сама, — шептала она скользя рукой по моей щеке и шее в вырез халата. На грудь. Дошла до сердца и отдернулась нащупав свежий шрам. Метку Сирении. А может быть и Талу’вы. Я не соображал — какая из них где находится.       — Найди другого человека, палач. Этот помечен одной из… — здесь светлая впервые запнулась, подбирая слова. — …вас.       — Я знаю и ты должна оказаться желаннее неё. Или знаешь, что произойдёт, — усмехнулась Разжак. — Приступай.       Эльдарка вздохнула. Теперь между нами была стена — тонкая, прозрачная, кристаллическая. Она пропускала свет, но отфильтровывала тепло, оставляя лишь холод. И вот так, не снимая алмазной брони с души, она подалась вперёд их коснулась моих губ своими.