Посттравматический синдром

      POV Юля        Настоящее время       Состояние напоминает перемены настроения у наркомана. То радость и эйфория от возвращения на работу, любимых коллег рядом, то апатия и полное отсутствие жизненных сил. Просто полнейшая нестабильность. Я думала, что основная часть неприятностей осталась в прошлом: та операция, нервный срыв и долгое лечение. Но чем дальше, тем страшнее мне становится. Мне страшно за тех, кто меня окружает.       Обычный, как мне казалось сон, превратился в кошмар, что до сих пор не отпускает. Чёрт, я как наяву увидела Кривцова, того, кто сдал наш отряд, из-за которых мы потеряли стольких людей. Я хоть и понимала, что пойду под трибунал, достала пистолет и выстрелила. А когда подбежала, увидела, что на земле лежит… Костя…       В таком страхе и шоке я не просыпалась, наверно, никогда. Даже, когда была в плену. Даже, когда прощалась с жизнью. Никогда.       Весь день я исподлобья наблюдала за ним, а он, чуть раздражённый, чуть уставший, не понимал, что со мной происходит. Но на погоне я словила очередной флэшбэк: почему-то показалось, будто я всё ещё в плену, меня везут на том чёртовом джипе, чтобы…       — Юля, какого хрена!.. — Костя не понял, почему я вдруг ударила его под руку, и он едва не потерял управление. Машина чуть было не улетела в кювет.       Весь вечер после этого я проплакала. Просто рыдала, забившись в самый дальний угол своей квартиры, представляя, что могла своими руками навредить самому дорогому человеку в своей жизни. Костя не понял, что произошло, а я соврала, что увидела на дороге котенка. Нет, я, конечно, выслушала гневную тираду, но это ничто по сравнению со страхом потерять его навсегда.       Кажется, я обещала вам подробнее рассказать. Что ж, если вам всё ещё интересно и не страшно…       Я много чего перенесла во время службы на Востоке. Убийства на моих глазах ничто, по сравнению с тем, что ждало меня дальше. Операция, которая планировалась на год-два затянулась почти на шесть лет, из которых я почти полгода провела в заложниках, три года в горячей точке, еще девять месяцев в другом плену… Простите, не могу сейчас даже думать об этом. Я не знаю, как я держалась до последнего. Как сумела завершить то, зачем туда отправлялась, и вернуться живой. Я даже смутно помню день своего повышения, когда эти года окупились, и я стала майором.       Зато прекрасно помню следующую ночь. Я проснулась, услышав крики ребенка. В своей квартире. Крик ребенка. Представьте себе такое?       На самом деле ребенок действительно плакал: за стеной, у соседки. Но это стало неважным, ведь едва я вышла из спальни, то почувствовала, как грудь сдавило в каком-то диком страхе и ужасе. Крик в ушах постепенно перерос в плачи уже нескольких детей; я прислонилась к стене, чтобы не упасть, зажмурилась, а когда открыла, то не увидела перед глазами комнату. Передо мной появилась картинка нападения террористов на деревню, тогда, когда меня впервые взяли в плен. Я видела, как погибают дети, как плачут их матери, я вспомнила тот липкий страх, проникающий под кожу. Я сама не заметила, как сползла по стенке, начала кричать сама, задыхаться, катаясь по полу…       Тот крик ребенка в соседней квартире оказался триггером — неким раздражителем, напоминающим о болезненном событии. Крик ребенка напомнил мне о том, как погибали дети, точно также, как выжившие после угрозы взрыва напомнили мне про бомбы в пустыне. Все эти триггеры вызвали так называемые флэшбэк-эффекты — переживание ситуации, уже происходившей ранее. Мозг словно реконструирует события, и ты погружаешься в тот день, в тот момент, переживая это снова и снова. Ключевое — это переживание, а не отстранённый просмотр. Ты не смотришь на ситуацию со стороны, отмечая те или иные болезненные моменты, нет. Ты именно переживаешь её, испытывая точно такие же чувства, как в момент, когда эта ситуация происходила.       С того момента эти флэшбеки стали меня преследовать. Я шла по улице в то время, как рядом со мной раздался резкий звук. Похожий на выстрел. Мне показалось, будто это опять засада, и я бросилась в сторону, пытаясь «спрятаться». Просто представьте реакцию нормальных людей, когда на ваших глазах кто-то пытается спрятаться за лавочкой! Это стало происходить на улице, в магазине, дома, в парке — везде. Пока однажды я не сорвалась окончательно.       Лечение в больнице немного снимало это, но до конца не спасало. По-хорошему, мне нельзя было возвращаться в ФЭС. Я опасна. Я потенциально опасна. Я могу принять человека за другого, ситуацию текущую за прошлую и натворить бед. Я же запаслась лекарствами в надежде, что мои болезни исчезнут, как по волшебству. Но этого не произошло.

***

      Прошёл месяц. Я всё ещё борюсь паническими атаками каждый день, но они также накрывают меня по вечерам. Я то забиваюсь в угол комнаты, обхватив себя руками, чтобы сдержать дрожь, то всю ночь пью кофе на кухне, включив свет во всех комнатах [ох, мне даже страшно увидеть счет за электричество в этом месяце]. Неудивительно, что эти бессонницы не проходят незамеченными; от Рогозиной не укрываются ни моя бледность, ни моя усталость, ни замедленные реакции. Она пытается разбавить мои смены выходными, но, надо признать, мне это не помогает. Скорее, наоборот, сидя на работе, мне удается лучше контролировать себя, сосредоточившись на преступлении, чем дома, в этой бездушной бетонной коробке. Мои страхи просачиваются, как вода сквозь пальцы, стоит мне только остаться одной или… с Костей.       И это страшно.       Мои воспоминания «услужливо» возвращают меня в день гибели моего командира. Чем ближе я становлюсь к Косте, чем теплее наше общение, тем отчетливее образ полковника Васильева меняется на Костин. Вот уже не в первую ночь, стоит на миг закрыть глаза, я слышу выстрел, на моё лицо попадают липкие брызги, а черты лица отчетливо меняются на знакомые мне… черты Кости. Я вздрагиваю, кто-то хватает меня за руку, я пытаюсь вырваться, сердце стучит, как бешеное и…       — Юля! Твою мать, очнись!       Несильные удары по щекам, а затем резкий запах, ворвавшийся в голову, приводят меня в сознание. Надо мной возвышается нахмурившаяся Власова, а рядом стоит Валя. В её руках нашатырный спирт, которым меня и привели в сознание.       — Как ты? — Надо же, я впервые слышу в голосе Риты заботливые нотки.       — Н-нормально, — мой голос чуть подрагивает. Кажется, я уснула в ФЭС.       Рита мне не верит. Садится рядом, пристально рассматривая меня. Ненавижу, когда так смотрят. Я пытаюсь отстраниться, но вдруг понимаю, что Власова тоже прошла через горячую точку. Как она справилась, интересно?       — С трудом справилась, Юль, — негромко выдаёт Рита. Неужели я вслух сказала? Совсем себя перестала контролировать что ли? — Нет, ты не говорила. Но на твоём лице и так виден вопрос.       Чёрт, она читает меня, как открытую книгу. Никто так не мог. Но я давно уже не та Юля, какой была когда-то.       — Валюш, мы поговорим с Юлей наедине? — спрашивает Рита у Антоновой. Валентина кивает, ставит на столик пузырек с нашатырём и выходит. Я перевожу взгляд на Власову. Меня разрывают противоречивые мысли. С одной стороны мне очень хочется расспросить её о том, как преодолеть кошмары, а с другой не хочется выглядеть слабой. В конце концов о том, как справлялась с этим Рита не знает никто, а меня в таком состоянии уже видело минимум трое коллег. Ах да, ещё Лисицын подозревает, что я тронулась, потому что я то веселая и общительная, то холодная и замкнутая, то раздражительная и злая, и он, кажется, уже перестал меня понимать.       — Давно это у тебя? — спрашивает Рита. Я сначала хмурюсь, а потом решаю всё-таки выговорится.       — Почти год. С моего возвращения.       — Рассказывай.