И нарекут их именем полночной звезды...

Цзян Чэн рвано выдыхает. Перед лицом вьётся пар неспокойным клубком. Холодно. Даже для него, выросшего в жарком Юньмэне, впитавшего в себя это солнце над Пристанью и не мёрзнущего никогда. Холодно. Так, что дрожат руки. Или холод тут ни при чём? Сегодня день рождения матушки. Должен был быть. А ровно через полторы Луны и отца. Матушка родилась в холодную зиму – впрочем, она сама как зима. Была как зима. Неприступная, ледяная, сердитая. И обнимала – мягким холодом. Сохраняла жизнь и цветы под холодным покровом своим. Отец был другой – похож на весну. Неопытную, раннюю-раннюю. Когда трава только всходит наружу. И пробует жизнь – осторожно, слегка, греясь на теплеющем солнце. Как ребёнок, который шагает впервые. Сколько лет так прошло? Не так уж и много. Четыре? Нет, пять. Шесть или семь? Четыре. Точно четыре. Руки сжимаются в кулаках. Конечно, четыре. Забыть он не мог. Просто думать, что всё же четыре, – не хочется. Совершенно. Роковое число. Вдруг что готовит и этот год. Страшно. Нет. Уже не страшно, весь страх позади, всё в порядке. Страх – только в сердце, глубоко-глубоко, больше его не будет нигде. Хотя... обещать так легко. Особенно себе самому. Слёзы. Может, только с ними станет всё проще. Рядом – шаги, детские, тихие-тихие. – Дядя... – Цзян Чэна тянут за накидку – неуверенно-робко. Цзян Ваньинь кусает губу – не более, чем на мяо. Хмурится до глубоких морщин. Стискивает зубы чуть не до скрипа – чтобы выглядеть более строго. И не поворачивается на голос ребёнка. – Дядя... – шёпот будто бы ещё более тихий. – Пожалуйста, не сердись... – Что случилось, А-Лин? – сердито бросает Цзян Чэн. – У тебя болит голова? Глубокий вдох – режущий лёгкие. Глубокий – такой, что слышно, как удары сердца по телу поспешно несутся раскатами. – Нет, всё в порядке. Что ты хотел? – Я... – Цзинь Лин неуверенно мнётся, продолжая прятать за спиной руки. – Ну же, А-Лин, говори быстрее, у меня мало времени. Сдержаться. Не накричать. А-Лин точно ни в чём не виноват. Хватит с него и так вчерашнего дня, когда... «А вообще, да идите вы все к гулям, почему вам понадобилось именно сегодня!.. Только бы никто не увидел в таком состоянии. Только бы никто не понял...». – Вот! Дядя Яо сказал, что это подарок для тебя, не к празднику, а так просто, потому что ты их очень любишь! – Цзинь Лин крепко зажмуривается, словно боится до ужаса, и протягивает Цзян Чэну несколько цветущих лотосов. – Пожалуйста, не сердись на меня, дядя! Воздух колючий-колючий-колючий, изнутри обжигает, а под холодными пальцами тепло лепестков. Цзян Чэн в одной руке продолжает сжимать цветы, которые ладонь – будто бы обжигают. Обжигают – но мягко. Испепеляют воспоминаниями, но греют... собой. А другой – треплет по макушке Цзинь Лина – благодарит, неосознанно, молча. – А-Чэн... Рядом с ними оказывается Цзинь Гуанъяо. Тихий, почти незаметный – как и всегда. И весь такой солнечный, мягкий. С голосом – до необыкновения бархатным. И в каждом движении, в каждом осторожном касании рук – тепло, нежность и эта самая тягучая мягкость. – Ты разузнал... – почти шипит Цзян Чэн, и Цзинь Гуанъяо слегка прикрывает глаза, кивая с грустной улыбкой. Цзян Чэн злится всегда – по привычке, никак не научится принимать заботу от других. – Прости. – Ну и кто тебя просил?! Зачем это всё?! И, главное, как?! – кисть сильнее обхватывает стебли, уже слегка сжимающиеся от холода, и Цзян Чэн спешит внутрь – подальше от холода, снега, туда, где цветам будет хорошо, и Цзинь Гуанъяо, тихо фыркая про себя, молча следует за ним, ведя за собой их Цзинь Лина. Тепло. Становится как-то спокойнее. – Слишком много вопросов, глава Цзян, слишком много, – усмехается он. Цзян Чэн оборачивается – Цзинь Лина рядом нет. И когда Мэн Яо только успел?.. – Думаешь, за эти годы я не заметил? Я просто хочу, чтобы ты знал, что мы рядом. Я и А-Лин. И в этот день... дни ты не должен оставаться один. – Цзинь Гуанъяо ластится к нему кошкой, со спины, осторожно, мягко, но настойчиво ведёт пальцами по позвоночнику, так, что по Цзян Чэну пробегает приятная дрожь, и поднимается к шее всё выше: знает же, гуй его раздери, что нравится Цзян Ваньиню, чуть ли не до исступления, ощущать его руки на собственной шее. – Дядя! – вдруг раздаётся за ними. – Почему ты душишь дядю?! – А-Лин... – Цзинь Гуанъяо от Цзян Чэна чуть ли не отпрыгивает, но самообладание сохраняет и к Цзинь Лину поворачивается с привычной улыбкой. – Кажется, мы только что договорились, что ты пойдёшь спать. – Там холодно и страшно, я не хочу спать, пока вы тут! – мальчик раздражённо топает ножкой. – И меня пугает, почему ты... Цзинь Лин не успевает закончить, потому что помещение наполняется смехом. Вот они лотосы рядом – сожми ладонь чуть сильнее, почувствуй летнюю прохладу от них – и пусть сейчас зима, Цзинь Гуанъяо как-то ухитрился раздобыть у кого-то эти несчастные цветы; рядом А-Лин – любимый племянник, которого надо ещё вырастить достойным заклинателем, рядом и А-Яо – теперь заменивший их всех: отца, матушку, цзецзе, Вэй Ина... Нет, не так, их не заменит никто. Просто Цзян Чэн – теперь всё-таки не один. Рядом – кто-то близкий. Тёплый, живой. И вот так вот всё просто: обернись к А-Яо и всматривайся-всматривайся-всматривайся в его глаза, полные хитрого солнца, пока он не коснётся в тревоге твоего предплечья и не спросит с заботой матери-птицы, что... – А-Чэн?.. – Дядя?.. Два голоса сливаются воедино. Цзян Ваньинь смеётся – впервые за долгое время искренне и легко. – А-Лин, уже поздно, идём, мы с Цзян Чэном расскажем тебе интересную сказку со счастливым концом, и страх твой исчезнет, – предлагает Цзинь Гуанъяо, когда смех постепенно затихает, и улыбается – одними только уголками губ: ждёт ответа, ждёт, выжидает. Цзян Чэн кивает. Мэн Яо выдыхает: всё хорошо, сказке со счастливым концом действительно быть. А цветы в ладони Цзян Ваньиня застывают ярким солнцем Юньмэна и отныне ещё и Ланьлина.