Stars & Stories

      Утром в доме воцаряется приятная тишина. Солнечные лучи уже начинают заглядывать в окна, но в такой ранний час они все еще очень тусклые и слабые. Единственные звуки сейчас — звон кофейной кружки и тихое журчание вскипающей воды. Затих даже беспощадный храп Намджуна.       Юнги сидит на стуле у кухонной стойки, сжимая в ладонях слишком горячий кофе. Он медленно дует на него, наблюдая за тем, как темная жидкость сначала расходится волнами, а затем пар неизбежно возвращается, снова перекрывая ее. Сейчас и правда слишком рано, но сон никак не шел. С тех пор, как он проснулся в пять утра и повернулся на другой бок, встречаясь с Чонгуком, мирно посапывающим на противоположной кровати в другом конце комнаты, мысли Юнги лихорадочно метались от одной к другой.       Он снова осторожно дует на кофе и подносит кружку ко рту. Все такой же обжигающе горячий, но Юнги все равно делает глоток, из-за которого немеют язык и губы. Если бы только это онемение могло достичь его головы, успокоив мысли хотя бы на несколько блаженных мгновений.       Он проигрывает вчерашний вечер снова и снова: нерешительное признание Чонгука, его нервно подрагивающие пальцы, когда он говорил, мягкий тембр голоса. Юнги рад, что Чонгук открылся ему. Принятие своей ориентации было очевидно трудным решением для младшего, и если он поделился этим с Юнги, то это значит, что он доверяет ему.       Конечно, это было потрясением. Юнги и понятия не имел, что Чонгук так долго сопротивлялся чему-то подобному. Он жалеет, что не был рядом с ним, что не мог предложить утешение и поддержку, возможно, какое-то наставление. Вместо этого Чонгук переживал все в одиночку.       Это должно быть причиной тому узлу, что стягивает грудь Юнги на данный момент. И по большей части так и есть... но все же он не может закрыть глаза на тот факт, что здесь может быть что-то еще.       Юнги делает еще один глоток кофе, обжигая губы. После признания Чонгука ничего не изменилось. Почти. Он все еще его друг, все еще Чонгук — в этой части нет никаких преобразований. И все же...       Возможно, что-то изменилось внутри него самого. Совсем чуть-чуть. Он вспоминает свое беспокойство, которое испытал прошлой ночью лишь при мысли о том, что Чонгук может быть кем-то заинтересован. То, как подобное не укладывалось в голове.       Это просто защита. Так и должно быть. Сейчас Чонгук один, но Юнги полагает, что вскоре начнет с кем-то встречаться. Будет жить той жизнью, о которой он так долго мечтал. Вполне естественно, что Юнги не хочет, чтобы ему причинили боль. Не сейчас. Только не когда все начинает приобретать новые краски.       Но, даже когда Юнги думает об этом, он понимает, что это не совсем правда. Возможно, было что-то гораздо более глубокое и сложное в том, что заставило все его внутренности сжаться прошлой ночью так сильно.       Тишину домика разрезает громкий храп. Юнги вздрагивает, моргает и делает еще один глоток кофе. Вскоре Намджун начинает низко и ритмично похрапывать. Теперь утренний покой нарушен окончательно. Он встает и открывает дверь во двор, бесшумно выскальзывая наружу.       Вода фьорда слабо переливается в мягком утреннем свете. Птицы на деревьях щебечут. Юнги концентрируется на окружающих звуках, изо всех сил стараясь не думать ни о чем другом.       Но это не совсем помогает.       Со временем остальные ребята начинают просыпаться. Из кухни доносится громкий зевок, который Юнги мгновенно приписывает Сокджину. Спустя годы сожительства в одной комнате его уши могут распознавать все звуки, которые тот издает по утрам.       Один за другим все присоединяются к нему снаружи, медленно просыпаясь, вливая в себя кофеин и потирая затуманенные глаза. Подтягиваются все, за исключением Тэхена и Чонгука. Юнги старается не волноваться, старается не надумывать, что, возможно, Чонгук сожалеет о том, что был так откровенен с ним прошлой ночью, и теперь будет сохранять дистанцию.       К счастью, его страхи быстро рассеиваются. Из кухни доносится грохот: внутри Чонгук ставит тарелку на стойку, пытаясь нащупать коробку с хлопьями. Он в пижамных штанах и толстовке, а глаза все еще полузакрыты. Юнги прослеживает его фигуру взглядом и снова поворачивается, смотря на фьорд поверх края своей пустой кофейной кружки.       Затем следует мягкое шарканье шагов, скрип стула. Юнги глянул искоса: Чонгук уселся на один из стульев снаружи. Его взгляд быстрый, но Чонгук все равно замечает и улыбается, мягко и тревожно. Юнги дарит ответную улыбку, такую же легкую, но достаточно приветливую, чтобы Чонгук понял, что все в порядке.       Чонгук улыбается шире.       Планы на день строятся только после того, как все выпивают достаточно кофе и насыщаются свежим воздухом для внятного разговора. Они решают съездить в ближайший крупный город, пообедать там и, что самое важное, сменить обстановку, хотя слово «ближайший» приобретает немного иное значение: ехать придется несколько часов.       — Пойду расскажу спящей красавице о планах, — говорит Чимин, кивая головой в сторону их с Тэхеном комнаты.       Юнги следует за ним в гостиную. Ему нужно зарядить фотоаппарат, прежде чем они уедут, а зарядное устройство должно лежать где-то там. Он бездумно наблюдает, как Чимин открывает дверь в спальню, которая тонет в полумраке, но Юнги успевает разглядеть планировку перед тем, как дверь снова закрывается.       Его брови выгибаются в удивлении, когда он замечает двухъярусную кровать. Тэхен и Чимин были первыми, кто выбирал комнаты, но они также отказались поменяться с кем-либо. Странно, что они не заняли спальню с двумя односпальными кроватями, которая досталась Юнги и Чонгуку. Но опять же, они всегда наслаждались комфортом сна с кем-то рядом, и, возможно, это та привычка, от которой не так просто избавиться.       Всем требуется довольно много времени, чтобы одеться и принять душ, поэтому к тому моменту, когда они садятся в машины, у Юнги уже урчит в животе. Наверное, ему следовало нормально позавтракать, а не ограничиваться двумя чашками кофе. Когда-нибудь он запомнит это.       Оказавшись в машине с Тэхеном, Сокджином и Хосоком, плеер которого подключен к динамикам, Юнги приходится слушать их по-настоящему ужасные интерпретации некоторых старых песен. В итоге он сдается и присоединяется к ним. Это напоминает о давних выступлениях Соупов, все веселье которых заключалось в том, насколько ужасными те были. Хотя Юнги знает, что Хосок всегда преувеличивал свой отвратительный вокал. На самом деле этот парень был неплохим певцом.       Город в скандинавском стиле блещет своей красотой и живописностью. Вдоль улицы выстроились дома, выкрашенные в яркие цвета, из кафе доносится болтовня местных жителей, тротуары чистые, а воздух еще чище, солнечный свет касается фасадов зданий — все это придает месту идиллический вид, словно они очутились на съемочной площадке.       Приятно снова оказаться в шумном, оживленном городе, приятно пройтись по улицам, не привлекая к себе пристальных и не очень взглядов прохожих.       Юнги уже успел привыкнуть к комфортному уровню внимания в Сеуле: его все еще иногда узнавали как одного из Бантан, но в основном оставляли в покое. Однако после произошедшего с Тэсоном все изменилось. Против своей воли он снова оказался в центре внимания. На улице люди начали оборачиваться, чтобы посмотреть на него, хотя на этот раз их любопытные взгляды уже не были такими дружелюбными, как раньше.       Здесь, однако, он не привлекает чьего-либо внимания. Другие ребята могут быть более узнаваемы: Хосок и Чимин, например, довольно знамениты в музыкальной индустрии, а Тэхен и Сокджин известны как на маленьком, так и на большом экранах. Но если кто-то и узнаёт их, то, к счастью, оставляет в покое.       Они бесцельно бродят, не торопясь разглядывая пейзаж и наслаждаясь атмосферой. Кто-то время от времени останавливается, чтобы глянуть на витрину магазина или сделать фотографию, или (в случае Сокджина и Хосока) совместное селфи, чтобы позже загрузить его в свои официальные странички в твиттере. Как бы они ни были популярны в своих собственных кругах сейчас, их фанаты все еще любят любое появление Бантан вместе.       Чонгук останавливается у красивой витрины магазина, дверной проем которого украшен яркими, распустившимися бутонами цветов. Он снимает их искусно изогнутые лепестки крупным планом, смотрит в экранчик фотоаппарата, довольный, и поворачивается, чтобы изучить содержимое витрины. Это пекарня, наполненная хлебом и выпечкой. Юнги клянется, что видит, как Чонгук в прямом смысле облизывается.       Юнги поднимает свою камеру, чтобы запечатлеть, с какой жадностью Чонгук разглядывает еду. Он уверен, что тот прижался бы носом к стеклу, если бы у него была такая возможность. Юнги делает снимок и снова оставляет фотоаппарат висеть на шее.       Боковым зрением он замечает, что Чимин наблюдает за ним. На чужом лице снова застыло то странное выражение, которое Юнги видел не один раз за эту поездку.       Он опять возвращается мыслями к признанию Чонгука, к его словам о том, что Тэхен и Чимин уже знают об этом. Юнги задается вопросом, как давно, надеясь, что если он не смог поддержать Чонгука, то хотя бы они были рядом с ним в такое тяжелое время.       В конце концов Чонгук разворачивается обратно и, заметив Юнги, направляется к нему, счастливый, но немного застенчивый.       — Думаю, ты оставил немного слюны на витрине пекарни, — подмечает Юнги.       — Не знал, что ты так пристально следишь за мной, хен.       Глаза Чонгука на мгновение округляются, словно он удивляется своим же словам. Юнги не совсем уверен, что должен сказать, поэтому в ответ только тихо ворчит от возмущения. Они вместе идут по улице, слегка соприкасаясь плечами.       — Насчет вчерашнего... — осторожно начинает Чонгук. — Спасибо за то, что выслушал. И не испугался.       — Тебе не нужно благодарить меня за такое, — тихо отвечает Юнги. Остальных ребят нет поблизости, но он держит свое слово. — Я просто рад, что сейчас ты счастлив. Или... по крайней мере, чуть счастливее.       Чонгук кивает, сжав губы в тонкую полоску, словно не совсем уверен в правдивости чужих слов. После того, как он так долго принимал себя, Юнги предполагает, что ему нелегко поверить, что другие делают это без вопросов.       — Ты все еще остаешься собой, Кук. Конечно, это было неожиданностью, но... я бы никогда не отвернулся от тебя, — продолжает Юнги и кивает в направлении остальных ребят, идущих впереди. — И другие тоже не отвернутся, если ты решишь рассказать им.       Передние зубы Чонгука выглядывают, когда он прикусывает нижнюю губу. Глаза все еще опущены в землю, застенчивость возвращается. Он снова кивает.       — Спасибо, — говорит он. — Я им скажу, просто... не сейчас. Я все еще привыкаю к этому. Не скрываясь и не прячась.       — Я понимаю. Просто знай, что, когда бы ты ни рассказал об этом остальным, они будут только поддерживать, — заверяет Юнги. — А если по какой-то необъяснимой причине не будут, я надеру им задницы.       На такое заявление Чонгук низко фыркает. Серьезность разговора немного ослабевает, и младший, кажется, благодарен ему за это.       — Это не придает мне уверенности.       — Эй, — продолжает Юнги, подыгрывая, — я вырос на улицах Тэгу. Я жесток.       Чонгук усмехается, ярко и совершенно обезоруживающе. Юнги наблюдает за ним несколько долгих секунд, прежде чем обернуться, смотря под ноги.       — Хен, я был в Тэгу. Насколько я помню, там было полно стариков.       Юнги тоже начинает улыбаться.       — Ты, наверное, ошибся местом.       Воцаряется тишина, уютная и легкая. Рука Чонгука снова прижимается к руке Юнги, он старается быть поближе к старшему, несмотря на то, что вокруг полно места. Они молчат еще некоторое время, но потом Чонгук спрашивает:       — Ты часто бываешь в Тэгу?       Юнги отрицательно качает головой:       — Не совсем. После того, как семья перебралась в Сеул, у меня больше нет причин возвращаться туда. Пару раз виделся с друзьями, но теперь они собираются жениться, заводить детей и все такое. Не так много, в общем.       Чонгук издает тихий звук, давая понять, что он понимает, и слегка откашливается.       — Ты знаешь, что у Чонхена родился ребенок? Дочка, в следующем месяце исполняется год.       — Нет, не знаю, — признается Юнги. Когда-то новость о том, что у брата Чонгука будет ребенок, была бы рассказана ему раньше, чем кому-либо еще. Теперь он узнает об этом через год. От этого осознания в груди щемит. — Значит, ты теперь дядя?       — Ага, — отвечает Чонгук с явным оттенком гордости в голосе. Часть боли исчезает.       — Бедный ребенок.       — Эй, — Чонгук смеется, толкая Юнги локтем в бок. — Я потрясающий дядя.       Юнги улыбается: приятно слышать радость в голосе Чонгука, приятно знать, что есть некоторые вещи в его личной жизни, которые приносили ему счастье за последние пару лет.       — Я в этом не сомневаюсь.       Чонгук вспыхивает от искренности в его словах, но пытается скрыть это, доставая свой телефон, чтобы показать Юнги фотографии своей племянницы. Юнги никогда особо не любил смотреть на фотографии детей, особенно тех, которые никак не относятся к нему, но сейчас он обнаруживает, что на самом деле не возражает. Не тогда, когда Чонгук говорит так оживленно, а его глаза сияют так ярко.       Как только он кладет телефон в карман, тишина возвращается. Юнги чувствует, что у Чонгука еще есть что сказать, поэтому он ждет, и в конце концов слова начинают литься рекой:       — Было приятно увидеться с семьей. Я чувствую, что упустил так много проведенного с ними времени. Когда уехал из дома.       Юнги кивает в подтверждение. Он вспоминает первую встречу с Чонгуком, таким ужасно застенчивым, неуклюжим и юным. По правде говоря, поначалу у Юнги были сомнения насчет того, сможет ли Чонгук вписаться в группу, но он был впечатлен храбростью, которую тот проявил, переехав в столицу в одиночку, и тем, как он полностью посвятил себя делу. Юнги рад, что он никогда не поднимал вопрос по поводу своих опасений перед их руководством.       — Рад, что ты смог провести с ними больше времени, — говорит Юнги, но не спрашивает, почему Чонгук так резко решил покинуть Сеул. Почему вместо этого он решил начать жизнь в городе, который с годами стал для него незнакомым.       — Жить в Пусане довольно странно. Он кажется каким-то... маленьким, — говорит Чонгук с низким пренебрежительным фырканьем. — Хотя это не так. Наверное, просто по сравнению с Сеулом...       Он замолкает. Юнги ждет, поджав губы, прежде чем рискнуть продолжить разговор. Последние пару лет он был в полном неведении относительно жизни Чонгука. Чимин всегда рассказывал ему все, что он хотел знать, но по ходу дела ему становилось слишком больно продолжать расспросы. Больно знать, что, что бы ни делал Чонгук, он явно не хотел, чтобы Юнги лез в это.       — Ты работал? Когда вернулся в Пусан?       — Сначала нет. Некоторое время потребовалось на адаптацию. У меня было много разных идей. Я начал серьезно изучать английский, думая, что могу переехать в Штаты, пробовал стать хореографом в танцевальной студии. Не знаю... меня ничего не цепляло по-настоящему. Я скучал по группе. Скучал, не зная, что с этим делать.       Снова наступает тишина, но на этот раз она не уютная, а тяжелая и печальная. Юнги хорошо знакомо это чувство. Он чувствовал себя таким же потерянным, как только группа прекратила существовать. Может быть, они и не распались, но перестали писать песни, перестали выступать. Чувствуя себя оставленным на произвол судьбы, потребовалось немало времени, прежде чем Юнги набрался смелости, чтобы, наконец, перейти к одному только продюсированию.       — А теперь ты знаешь? Чем хочешь заниматься?       Чонгук смеется, находясь где-то между горечью и юмором. Он пожимает плечами.       — Не сказал бы, но... — он бросает быстрый взгляд на Юнги, — я возвращаюсь в Сеул после этой поездки. Может, там пойму.       Что-то испуганно екает в груди у Юнги при мысли о том, что Чонгук возвращается в Сеул. Чужие извинения, время, проведенное здесь вместе... Юнги остается только надеяться на то, что это означает, что они могут, по крайней мере, больше видеться после этой поездки. Он чувствует, как между ними снова что-то завязывается, и ему кажется, что, возможно, не только он это замечает.       У него нет нужды упоминать об этом, но слова непроизвольно срываются с губ.       — Даже если ты не поймешь этого сразу, твое возвращение все равно будет очень приятным. Ну, в город.       Взгляд Чонгука задерживается на нем. Юнги не смотрит на младшего, но ощущает его кожей. Чонгук говорит спустя некоторое время:       — Спасибо, хен. Я думаю... думаю, это то место, где я должен находиться.       За обедом все как обычно. Они заказывают много еды, которой могло бы хватить на неделю, и все же каким-то образом умудряются все съесть. Те, кто не за рулем, выпивают, а Чимин и Сокджин тоскливо смотрят на стаканы с холодным пивом, расставленные по столу.       Чонгук показывает Тэхену несколько фотографий, сделанных за это утро. Тэхен наклоняется к нему, опуская голову на чужое плечо, вглядываясь в экран фотоаппарата. Он положительно отзывается о всех снимках, и на каждый комплимент Чонгук в ответ застенчиво кивает, часто бормоча о том, что он мог бы обработать фото еще лучше или что освещение было не совсем правильным.       — Мне нравится эта, — говорит Тэхен, когда со стола убирают последние тарелки. — Ты должен показать хену.       После этих слов Сокджин поворачивается на своем месте рядом с Чонгуком и смотрит на экран.       — Йа, ты должен был сфотографировать своего самого красивого хена! — шутливо упрекает он.       — Я уверен, что у него достаточно моих фотографий, — острит Хосок, игриво хлопая ресницами.       Сокджин бросает в его сторону салфетку, но та не долетает, упав на середину стола смятой кучкой. Хосок злорадно усмехается.       — Я думаю, что Юнги-хен очень красив, — вмешивается Тэхен, широко улыбаясь.       Юнги прищуривает глаза, стараясь унять жар, растекающийся по его щекам из-за того, что его втянули в этот разговор.       — Что тебе нужно? — он нападает на Тэхена, опасаясь его слащавых слов.       — Ничего, хен, — Тэхен, лукаво улыбнувшись, практически вырывает фотоаппарат из рук Чонгука и передает через стол Юнги.       На экране фотография Юнги. На снимке он смотрит вниз на свою собственную камеру, его фигура находится идеально посередине двери одного из красочных домов, красиво контрастируя с полностью черной одеждой. Юнги старается не обращать внимания на беспорядочный грохот сердца в груди. Чонгук всегда делал искренние фотографии остальных участников — в этом нет ничего необычного.       — Она хорошая, — Юнги лаконично кивает. — У тебя всегда был талант к фотографии, — щеки Чонгука заливаются румянцем, и Юнги клянется, что тот вжимается в свой стул еще сильнее. Он сглатывает, а потом добавляет: — К тому же трудно сделать плохую фотографию такого красивого объекта.       В этот раз летит скомканная салфетка Намджуна. Он промахивается, и та отлетает от плеча Юнги, приземляясь на стол. Чимин наклоняется, чтобы тоже взглянуть на экран, а затем откидывается на спинку стула, выглядя чересчур самодовольным.       — О, хен, этот снимок подходит твоей фотографии Чонгук-и.       Его губы изогнулись в хитрой улыбке, а в глазах промелькнуло что-то неоднозначное. Юнги захотелось неловко поежиться. Такой взгляд он обычно видел всякий раз, когда Чимин и Тэхен затевали что-то нехорошее.       Сидящий напротив Чонгук моргает несколько раз. Наступает момент затянувшегося изумления. Его щеки все еще пунцовые, но вскоре выражение его лица сменяется чем-то более польщенным и одновременно более дразнящим.       — Разрешишь взглянуть, хен? — он улыбается, глаза сверкают.       — Я покажу тебе позже, — ворчит Юнги, подзывая проходящую мимо официантку, чтобы та принесла им счет. Он не совсем понимает, почему его щеки так горят. Тэхен и Чимин слишком широко улыбаются.       Вторая половина дня состоит из таких же ленивых прогулок. На примете есть парочка музеев, но они никого не интересуют. Вместо этого ребята по-настоящему наслаждаются хорошей погодой, пока это возможно, потому что вдалеке уже виднеются темные тучи, предвещающие ливень чуть позже.       Юнги идет рядом с Намджуном. Рабочие разговоры негативно воспринимаются парой именинников, но Намджун точно так же борется с одиночеством вдали от своей студии.       Они обсуждают дилемму Намджуна: тот не знает, стоит ли отказаться от прибыльного, но не вдохновляющего продюсерского партнерства с одной певицей, и выпустить свой собственный альбом или наоборот. А Юнги позволяет себе погрузиться в волнительный рассказ о своей предстоящей работе над мини-альбомом для J-Rock группы. Это совсем новый опыт для него, но он не нервничает, а скорее находится в предвкушении.       Чонгук мелькает между остальными: иногда разговаривает, иногда слушает или отходит в сторону с камерой в руках. А иногда он ловит взгляд Юнги и видит, что тот наблюдает за ним. И всякий раз, когда это происходит, он слегка улыбается, по-странному застенчиво, на границе с нежностью. После этого сердце Юнги замирает, снова и снова.       Чонгук для Юнги был много кем за все эти годы: трейни, макнэ, коллегой, другом. Но многое из этого поблекло. Сейчас он просто Чонгук. Однако Юнги надеется, что «друг» когда-нибудь снова станет уместным описанием.       По дороге обратно в домик Юнги садится в машину к Чимину и Тэхену, и, несмотря на их легкое поддразнивание ранее, поездка довольно спокойная (на данный момент). Айпод Тэхена подключен к динамикам, из которых льются низкие джазовые композиции. Они повисают в воздухе между ними, но Юнги не узнает ни одной.       Из-за этой безмятежности Юнги задумывается, не спросить ли ему у них о Чонгуке? Выяснить, как много они знают, действительно ли у Чонгука все так хорошо, как он говорит. Но рассказывать — это не их дело. Все зависит от самого Чонгука, что он захочет раскрыть, а что нет, и Юнги не будет подрывать доверие, которое Чонгук подарил ему. Тэхен с Чимином могут даже не знать, что Юнги в курсе всех событий. Хотя почему-то он уверен, что это не так.       В середине пути Тэхен начинает ерзать на пассажирском сиденье. Это едва различимо, но он елозит снова и снова, по всей видимости, не в состоянии устроиться удобнее. В конце концов его рука перемещается на бедро, потирая его как можно незаметнее. Хотя такое уже трудно не заметить.       У Юнги скручивает внутренности. Он задается вопросом, беспокоила ли его старая травма весь день и Тэхен просто молчал, чтобы не портить всем настроение, или вина гложет его даже сейчас, поэтому он так и не осмеливается поднимать эту тему снова?       Юнги никогда не позволит ему чувствовать себя виноватым. Никто из остальных тоже. И все же он знает, что смысла говорить об этом нет. Тэхен всегда брал на себя бремя вины, упрекая себя за то, что стало с группой, хотя не должен был этого делать       В каком-то смысле это стало отправной точкой: вынужденный перерыв после аварии, приступы депрессии Тэхена во время его медленного выздоровления. Поначалу все пребывали в подвешенном состоянии, никто не хотел двигаться дальше без Тэхена. Бантан всегда было семеро — так оно и останется. Они могут подождать.       Но время не стояло на месте. Сокджину предложили хорошую работу, и он согласился — только до тех пор, пока Тэхен не поправится. Хосок фигурировал в качестве приглашенного рэпера в нескольких треках, проекты которых стали куда масштабнее, чем ожидалось. Намджун и Юнги говорили, говорили, еще раз говорили и в конце концов решили уйти в армию. Отстреляться заранее, чтобы потом быть готовыми, когда Тэхен почувствует, что может вернуться к ним.       Вот тогда, думает Юнги, все и изменилось. Было решено, что Хосок, Чимин и Чонгук будут работать над сольными проектами, чтобы имя Бантан оставалось на слуху. Намджун и Юнги должны были пойти в армию, а Сокджин вскоре присоединился бы к ним. И однажды они снова собрались бы вместе, как одна группа.       Но этого так и не случилось. Чимин не стал придерживаться плана, слишком поглощенный борьбой Тэхена, желая быть рядом с ним. Хосок появлялся в треках некоторых других исполнителей, но не смог найти вдохновения для собственной работы: без остальных участников огонь в нем, казалось, почти погас, и оставшегося не хватало для выпуска каких-либо сольных треков. А Чонгук-       Юнги не был до конца уверен, что произошло с ним. Он никогда не приходил в студию, не проявлял интереса к выступлениям. И всего через несколько месяцев после начала военной службы Юнги получил новость о том, что Чонгук тоже решил уйти в армию, удивив всех.       После этого Юнги почти не видел Чонгука. Иногда даты их выходных совпадали, и они встречались. Чонгук отлично проявлял себя во время службы, что и следовало ожидать, но он казался глубоко несчастным. Любые попытки заставить его говорить не увенчались успехом, он отдалялся все больше и больше, а потом наступил их последний ужин по окончании службы. Тот ужин, когда Юнги смирился с мыслью, что, возможно, он окончательно потерял своего друга.       Юнги видит, как спереди Чимин смотрит на Тэхена, на долгое мгновение отрывая взгляд от дороги. Он тоже заметил — всегда замечает.       Он ничего не говорит. Взгляд Тэхена встречается с его, и этого достаточно, чтобы Тэхен без слов понял все, что мог сказать Чимин. Чтобы знать, что его поддерживают, что нужды в притворстве нет.       В сердце Юнги зарождается слабая боль. Он поворачивается и смотрит в окно, вспоминая, как однажды их отношения с Чонгуком были близки к тому этапу, когда вам больше не нужны слова, чтобы понять друг друга.       Они не были соулмейтами с первой встречи, как Чимин и Тэхен. Это их определение, а не Юнги, хотя ему трудно с этим поспорить.       Нет, сближение Юнги с Чонгуком не было сиюминутным. Вместо этого оно разрасталось постепенно, до тех пор, пока общество друг друга не стало более естественным, чем нахождение порознь. Когда давление мира становилось слишком сильным, они вместе спасались от этого, и, к тому времени, когда Юнги собирался в армию, он был ближе к Чонгуку, чем к кому-либо еще. Даже Намджуну, который был его лучшим другом с тех пор, как он переехал в Сеул.       Юнги очень скучает по этому. Он уже привык к тому, что Чонгука больше нет рядом, но... все же бывают моменты, когда он мечтает об этом снова. Об ощущении комфорта и уюта, когда младший рядом. Ему хочется просто быть с кем-то и чувствовать себя хорошо.       В отражении окна он видит, как рука Чимина на мгновение отрывается от руля, и он коротко и ободряюще сжимает бедро Тэхена. Юнги моргает, вглядываясь в пейзаж на дороге. Эта боль становится немного сильнее.       В домике настроение Юнги улучшается. Здесь снова творится хаос, крики и смех остальных шести парней не оставляют места для меланхолии. И, когда Юнги ловит взгляд Чонгука, получая в ответ искреннюю и сияющую улыбку, ему становится легче.       Сегодня вечером Хосок и Намджун берут на себя кулинарные обязанности. Юнги валится на диван, шевелясь только для того, чтобы указать Чимину, где лежит его ноутбук: агентство младшего требует, чтобы тот провел короткую трансляцию на vlive, а сделать это гораздо проще на ноутбуке, чем на телефоне.       — Давай посмотрим историю его поисковых запросов, — усмехается Хосок, когда Юнги шепчет пароль Чимину на ухо.       — Не тратьте свое время. Это мой рабочий ноутбук, — говорит им Юнги. Лицо Хосока вытягивается. — Вся жесткая грязь хранится на ноутбуке дома.       Сокджин громко смеется, а Чонгук на кухне, кажется, давится глотком содовой.       Начинает играть музыка, более энергичная, чем те спокойные песни в машине. Юнги растворяется в атмосфере. Крики, шум, легкость, которая становится все больше с каждым днем, проведенным вместе.       Несмотря на суматоху вокруг, Юнги прикрывает глаза, чувствуя, как расслабляется. Весь день на ногах, слишком много еды и хорошая компания приятно утомили его. На улице тихо начинает накрапывать дождь, прежде чем резко усилиться. Не проходит и десяти секунд, как он уже вовсю барабанит по стеклу. В любом случае этот звук только добавляет комфорта.       Юнги не знает, как долго он пролежал с закрытыми глазами. Возможно, он спал, а может, и нет, потому что следующее, что он осознает, — это крик Чимина, который просит помочь ему с напитками. Запах приготовленной еды витает в комнате.       Юнги садится, зевает, неловко поворачивая голову из стороны в сторону, потом встает и шаркает к холодильнику. Все выкрикивают свои заказы одновременно, поэтому он тупо смотрит на них, не понимая ни слова.       — Нужна помощь, хен? — Чонгук вдруг оказывается рядом с ним, его глаза блестят незаконно ярко. Юнги молча кивает, и остальные ребята снова кричат, теперь уже по очереди. — Ты достаешь стаканы, а я выпивку.       Юнги снова кивает, потянувшись к шкафчику, чтобы достать семь стаканов. Чонгук копается в холодильнике, вынимает три банки пива и направляется к стойке, где уже стоят несколько бутылок вина. Его тело соприкасается с телом Юнги, когда он двигается, и это мгновенно стряхивает всю сонливость со старшего.       Чонгук разливает вино: два бокала белого и два красного — а Юнги наливает пиво, при этом их руки сталкиваются друг с другом. Кухня маленькая, но не крошечная, и все же Чонгук стоит невероятно близко.        — Я налил тебе побольше.       Он шепчет это на ухо Юнги, который едва ли успевает опомниться, но Чонгук уже берет три стакана, оставляя один для него на стойке. Юнги поворачивает голову как раз вовремя, чтобы увидеть заговорщически ухмыляющегося Чонгука, а собственное хитрое подмигивание в ответ он сваливает исключительно на сон, все еще затуманивающий его мозг.       Ужин превращается в большее количество алкоголя, чем еды. Отчасти из-за того, что в готовке принимал участие Намджун, напутавший порции, отчасти из-за того, что они... ну, все еще они.       Юнги помнит, как они ездили в туры: долгие, изнурительные дни, за которыми следовали разговоры до рассвета за бокалом вина или стопкой соджу и ужасно ранний подъем, чтобы сделать это снова. Юнги не может себе представить, как им это удавалось. Он все еще любит ту часть с выпивкой, но сейчас нет будильника на пять утра и тяжелых выступлений после бессонной ночи.       Этот вечер спокойный. Нет никаких игр на выпивание, все расслаблены, а не угрюмы. Ребята расселись по всей гостиной, кроме Чонгука, который расположился на полу, довольный. Он игнорировал все их просьбы сесть нормально, и в конце концов они сдались. Кажется, тому всегда нравились наименее удобные места для отдыха и сна.       Игр на выпивание, может, и нет, но они не могут удержаться и не сыграть хотя бы во что-нибудь. От старых привычек действительно трудно избавиться.       В настоящий момент на лбу у Хосока стикер с написанным МУФАСА (КОРОЛЬ ЛЕВ). Он задал только два вопроса для определения личности, но они уже успели завести его в дебри. Сокджин и Тэхен нетерпеливо обсуждают правильный ответ на вопрос «сексуальный ли я?»       Юнги чувствует, что ему нужно еще выпить.       Он уже собирается подняться со своего места, но Чонгук опережает. Юнги протягивает ему свой бокал, изображая беспомощность. Чонгук закатывает глаза, но все равно забирает и совсем скоро возвращается с пивом для себя и полным бокалом красного вина для Юнги.       Чонгук снова устраивается на полу, но на этот раз прислоняется к ножке кресла Юнги, который перекинул собственные ноги через подлокотник, чтобы они не мешались. Однако чужое присутствие по-странному отвлекает.       Где-то между БАРАК ОБАМА и КУМАМОН Хосок начинает сдавать позиции. Алкоголь всегда действовал на него немного сильнее, чем на всех остальных, за исключением, может быть, Тэхена. Юнги переводит на него взгляд: тот уже отключился, уронив голову на плечо Чимина.       Хосок, лениво помахав на прощание рукой, пошаркал в сторону своей спальни. Тэхен остается на месте, отмахиваясь от всего, что Чимин шепчет ему на ухо, своим сонным ворчанием. Юнги обнаруживает, что его бокал снова наполнен, на этот раз благодаря Сокджину, который в настоящее время ищет что-нибудь сладенькое на кухне.       — Как вы думаете, мы можем заказать сюда еду? — он вздыхает, возвращаясь с пустыми руками. По пути Сокджин выключает большой свет, и комната погружается в уютное свечение настольных ламп.       — Вряд ли, — отвечает Чимин.       — Снаружи лес, — говорит Юнги. — Можешь попробовать поискать пищу.       Он не получает никакого ответа, кроме пренебрежительного фырканья и среднего пальца. Юнги делает большой глоток вина.       Разговор перетекает к планам на завтра, которых в настоящее время нет. Дождь все еще барабанит в окна, и у Юнги возникает ощущение, что им придется сидеть в доме. Конечно, приятно расслабиться, но семь взрослых мужчин, запертых в маленьком пространстве на целый день, — это уже слишком. Хотелось бы надеяться, что за ночь погода изменится.       Юнги ерзает в своем кресле: ему становится не совсем удобно так сидеть, но он не хочет, чтобы Чонгук куда-то уходил. Он подтягивает свою задницу вперед, сильнее откидываясь на подушку, и в таком положении его ноги перекинуты через подлокотник полностью.       Из-за телодвижений его свободная рука касается макушки Чонгука, которого это, похоже, не слишком беспокоит, поэтому Юнги машинально начинает перебирать пальцами несколько прядок — успокаивающий жест, который, как он помнит, когда-то нравился Чонгуку. Не то чтобы тому требовалось утешение сейчас, но все же...       Он снова нежно проводит пальцами по волосам, чувствуя, как Чонгук почти незаметно льнет к его ладони. На душе у Юнги становится немного теплее, ему приятно осознавать, что младшему это все еще нравится, что он не отстраняется от него.       Вместе со знакомым прикосновением приходят не совсем приятные воспоминания. Воспоминания о тех временах, когда Юнги нужно было успокоить его. Утешить.       Воспоминания о Чонгуке, дрожащем и испуганном, сразу после переезда в Сеул, осознавшем, как далеко он находится от своей семьи. О Чонгуке, свернувшемся калачиком, о его рыданиях, которые эхом отдавались в комнате Юнги после того, как они навестили Тэхена в больнице, а аккуратное скольжение пальцев по его волосам успокаивало их обоих. О Чонгуке, который цеплялся за Юнги, тревожно притихший и молчаливый, после того, как тот объявил о своем уходе в армию.       Вместо этого Юнги сосредотачивается на настоящем: на тихом смехе Сокджина и все более невнятной речи Намджуна, на сонном бормотании Тэхена и смешках Чимина. Ему остается только надеяться, что тяжелые времена остались позади.       Однако он позволяет своим пальцам продолжать двигаться.       Вскоре и Намджун начинает клевать носом, поэтому они все решают отправиться спать, чтобы тот смог разложить свой диван.       — Ты не против, если я пойду в душ первым? — спрашивает Чонгук, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на Юнги. Рука соскальзывает с его головы.       — Иди, я уже принимал душ, — Юнги пожимает плечами. — Только я сначала почищу зубы.       Юнги лежит в постели, когда Чонгук, одетый в свободную футболку и пижамные штаны, выходит из душа, вытирая влажные волосы полотенцем. А потом он просто начинает расхаживать по комнате: проверяет телефон, складывает одежду, снова смотрит в телефон.       Чонгук кажется беспокойным и заставляет Юнги чувствовать холод, потому что одет слишком легко. Сегодняшний дождь принес с собой резкое понижение температуры, поэтому сейчас Юнги в пижаме, свитере и укрыт одновременно и простыней, и одеялом.       — Ты собираешься ложиться? — ворчит он.       Юнги не раздражен, но Чонгук выглядит потерянным, словно ждет дальнейших указаний. Младший замирает, прикусывая нижнюю губу, но потом кивает, откидывает одеяло, забирается под него и ложится на спину, смотря в потолок. Он ведет себя странно — Юнги приписывает это большому количеству выпитого сегодня алкоголя.       Он наблюдает за Чонгуком еще несколько секунд и высовывает руку в холодный воздух, выключая лампу. Комната погружается в темноту.       Чонгук не спит, Юнги в этом уверен. Он и сам не может. Обычно красное вино — самый надежный способ мгновенно усыпить его, но не сегодня.       Возможно, прошли минуты, а может, и час. Юнги не в состоянии точно определить, сколько прошло времени, когда Чонгук подает голос: полная тишина и темнота в комнате сильно дезориентировали.       — Юнги?       Он шепчет так тихо, что Юнги едва слышит его. Но все же слышит и поворачивается на бок, хотя разглядеть может лишь слабые очертания.       — Что, больше не уважаешь меня?* — хмыкает Юнги, но его интонация остается такой же спокойной.       С другой кровати доносится легкий смешок.       — Так, значит, ты не спишь, — говорит Чонгук, поддразнивая его. — Хен.       — Так-то лучше.       Чонгук снова смеется. Юнги не видит, но может себе представить чужую улыбку и самодовольное выражение на лице.       Наступает тишина. Юнги ждет.       — Помнишь, в общежитии... я приходил и спал с тобой?       Что-то теплое и трепещущее распускаются в груди у Юнги. Это застигает его врасплох, заставляет говорить слишком быстро и прямолинейно.       — Ты имеешь в виду те моменты, когда ты нарушал мой сон, навалившись всем весом и отобрав мое одеяло?       Чонгук ничего не отвечает. Юнги предполагал, что это прозвучит беззаботно и шутливо, но понимает, что вышло не очень. Похоже, Чонгук хотел открыться ему еще больше, но теперь, по всей видимости, даст задний ход.       Он пробует снова, на этот раз мягче:       — Я помню. Все было не так уж и плохо.       На этом он и останавливается, не уточняя, что ему нравилось. Не разоблачая, как же трудно было заснуть в одиночестве, когда между ними начали вырастать эти стены.       В комнате так тихо, что он слышит, как Чонгук судорожно сглатывает. Сердце Юнги колотится слишком сильно.       — Я скучаю по этому. Иногда.       Юнги медленно втягивает воздух. Чонгук говорит шепотом, но слова кажутся пугающе весомыми. Мучительными. Может, дело в тишине, а может, в том, что они оба немного пьяны. Или может...       — Правда? — спрашивает Юнги.       — Да, только... иногда.       Юнги не нужно видеть, чтобы понять, что Чонгук покраснел. Робость в его словах яснее, чем любой визуальный образ. Юнги облизывает губы.       — Ну, ты же знаешь, что моя кровать всегда открыта.       Он съеживается от собственных слов. Они неловкие. Это слишком безразличный ответ на тихое признание Чонгука, но в то же время слишком прямолинейный для них двоих, только начинающих восстанавливать отношения. Проходит много времени, прежде чем Чонгук отвечает.       — Оу, хорошо.       Юнги смотрит в сторону чужой кровати — все так же темно, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Какая-то часть его ожидает, что Чонгук встанет и залезет к нему под одеяло. Возможно, даже не ожидает, а... надеется.       Но Чонгук остается на прежнем месте. Юнги еще немного всматривается в темноту и переворачивается на спину, устремляя взгляд в потолок.       Проходит вечность, прежде чем сон настигает его.       Когда Юнги снова открывает глаза, свет все еще не пробивается сквозь шторы, а из гостиной не доносится ни звука приглушенной болтовни. Ему требуется несколько сонливых мгновений, чтобы ощутить холод откинутого одеяла и отчетливый прогиб матраса рядом.       — Кук?       Чужое имя — бормотание, сквозящее замешательством. Чонгук замирает.       — Ты же сказал... я думал, что все в порядке...       На Юнги обрушивается осознание, которое будит его ровно для того, чтобы он понял, что происходит. Вскоре он обязательно все обдумает. Ему нужно удостовериться.       — Так и есть. Прости, я просто... полусонный.       Кажется, этого достаточно. Чонгук скользит под одеяло, натягивая его на плечи обоих, надежно укрывает со всех сторон и придвигается чуть ближе, хотя между ними все еще остается заметное расстояние.       — Мне было... здесь так холодно, — бормочет он.       Это правда: в комнате все еще прохладно. Но в своем свитере, под всеми этими слоями одеяла и простыни, с другим телом рядом, которое теперь так близко к нему, Юнги внезапно чувствует разливающееся тепло. Он этого не говорит. Просто лежит, позволяя Чонгуку устроиться поудобнее.       Между ними пропасть. Это до боли очевидно, сравнивая с теми случаями, когда они засыпали вместе в прошлом. Юнги не упоминает об этом, Чонгук тоже.       — Который час? — бубнит Юнги, просто чтобы не молчать.       — Примерно полчетвертого.       Юнги интересно, проснулся Чонгук только что или он не спал все это время? Когда младший говорит, он может ощутить нежный трепет дыхания, потому что его голова покоится на подушке совсем рядом, но тело почти что комично наклонено в сторону.       — Уже поздно, — говорит Юнги без всякой необходимости.       — М-м, — Чонгук соглашается, замолкает, а потом добавляет: — Спокойной ночи, хен.       — Спокойной ночи.       Никто не спит.       Расстояние между ними становится почти что осязаемым, словно что-то материальное. Оно напоминает Юнги о том, как все было раньше, и о том, во что превратилось сейчас. Боль, которую Юнги чувствовал ранее, возвращается. Печаль, ностальгия — они слишком тяжелы. Ему хочется протянуть руку, переплести их конечности, хочется, чтобы Чонгук снова уткнулся ему в плечо.       Но это уже слишком. Ему не стоит надеяться, что все вернется на круги своя даже через неделю. Они работают над этим. Потому что здесь явно есть над чем. Во всяком случае, Юнги за все благодарен, потому что это куда больше, чем то, на что он мог рассчитывать.       Чонгук перекатывается на бок, спиной к Юнги. Вместе с этим уходит ритмичный трепет его дыхания. Секунду ничего не происходит, а потом Юнги чувствует, как чужая ладонь обхватывает запястье, и его рука обвивается вокруг талии Чонгука. Он напрягается.       — Холодно, — поясняет Чонгук. Его приглушенный голос слегка дрогнул.       — Да, — шепчет Юнги. Снова бессмысленно, но он чувствует, что должен сказать хоть что-то.       Чонгук слегка отодвигается назад, плотнее прижимаясь своей спиной к его груди. Юнги еще сильнее обнимает его. Держит в своих руках крепче. Ладони Чонгука накрывают его, как всегда мягко. Может быть, он и вытянулся, стал более мускулистым, но все еще кажется маленьким в объятиях Юнги.       Чонгук расслабляется. Юнги чувствует, как напряжение спадает с его плеч, как постепенно выравнивается дыхание, но сам испытывает еще большее волнение, чем когда-либо.       Раньше они делали это постоянно. Но сейчас все по-другому. Может быть, из-за того, что сердце Юнги колотится так сильно, или из-за того, что он гораздо острее воспринимает происходящее: ощущение тонкой талии Чонгука под ладонью, чистый, приятный запах его кожи.       Юнги замечает, что прижимается носом к чужому затылку, глубоко вдыхая. Он ожидает какого-то дразнящего комментария, но в ответ получает лишь тихий, удовлетворенный вздох. И его сердце не должно выскакивать из груди из-за подобного.       Нет, все отличается. Они слишком долго находились порознь, слишком сильно отдалились друг от друга, чтобы сразу же вернуться к тому, что было раньше.       Но Юнги начинает задумываться, что означало это расстояние. Было ли оно совершенно неожиданным или же позволило посмотреть на вещи под другим углом? Взглянуть не через призму жизни айдола, затуманившей глаза, и не через близость дружбы, размывающей границы.       Юнги вспоминает слова Хосока, сказанные ему первым утром в домике. Слова о том, что он знал, как сильно Юнги любил Чонгука, что он видел между ними что-то, что не был слепым.       Чонгук шевелится, тихо бормоча во сне. Юнги бессознательно притягивает его ближе, чувствуя, как тесно они прижимаются друг к другу.       И где-то в глубине души Юнги наконец-то тоже начинает понимать.