Friends

      Плотно стиснув зубы, я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Вокруг могильная тишина, которую разрезают птицы своим пением, и ветер, колышущий ветви деревьев с уже сохнущими на них листьями — напоминает зыбящую колыбель, что так медленно укачивает меня, погружая в сон, наполненный умиротворением и спокойствием. Конечно, каждый раз, когда я прихожу сюда, сердце болезненно сжимается, но прошло время, и теперь боль не такая, как раньше.       Глядя на меня сейчас, сложно сказать, что моё сердце разрывается на части, обливаясь кровавыми слезами. Никто не замечал, что во мне пылает пожар, с каждой секундой разгораясь все сильнее, словно кто-то подливает в него масло. На душе было паршиво и гадко. Между тем вспоминаю, как меня трясло несколько лет назад на том же месте, к которому я стремительно приближаюсь. Тогда меня спокойно можно было сравнивать с кувшинкой, утопающей в воде: я не могла бороться с собой и своим сердцем, тонущим в слезах, потому что сама умирала в этом мире, ставшем для меня скопищем тоски и боли. А что же ещё чувствовать, когда предаёт дорогой, самый близкий тебе человек?       Однако со временем — неважно, хотела я того или нет — слёз не осталось. Всё прекратилось и казалось, будто боль ушла — она на самом деле покинула меня, даровав бесценную возможность задышать полной грудью, но лишь на время: пока слабость, выждав нужный момент, не столкнула моё сердце в бездну, из которой ему только удалось выбраться. Просто со мной был человек, который помог мне справится с этими страхами, пережить боль от потери близких. Горечь, липнущая и парализующая, снова сдавливает мои сердце и рёбра.       Нервно выдохнув, я иду по вытоптанной тропинке, держа четыре розы в уже замёрзших руках. Провожу дрожащей ладонью по щекам, которые мелко покалывают от холода и слёз. Влага застывает на коже, а я попутно убираю лезущие на глаза волосы, не глядя по сторонам — ноги сами несут меня к уже давно изученному месту, которое мне удастся найти даже в кромешной темноте, — настолько часто я здесь бываю.       Уголки губ ползут вверх от мысли, что когда-то я не могла и шагу сделать через эти ворота: своим пугающим размером и скрипом они вызывали одно лишь чувство страха. Забавно то, что меня пугали не могилы, а обычные кладбищенские ворота…       Брови непроизвольно хмурятся, а взгляд задерживается на мужчине, восседающем у надгробного камня. Он точно слышал мои шаги, ведь не услышать их было невозможно, но даже не поворачивался, очевидно, заметив меня боковым зрением. Желание схватить его за руку и выпроводить отсюда, чтобы запретить ему появлялся, заполняет меня, но всё это подавляет ненавистная мне совесть — она не позволит мне устраивать скандалы в подобных местах, потому что они бы не обрадовались такому поведению… В моих глазах горит пламя злобы, но я лишь глубоко вдыхаю, с силой сомкнув челюсти. Проглатываю свои чувства и, приблизившись, аккуратно кладу цветы на землю. Затем отхожу на пару шагов, спрятав руки в карманы пальто, и останавливаюсь возле незваного гостя.       «Ты должна взять себя в руки, Агата. Молчи, сохраняй спокойствие и не разговаривай с ним, что бы он ни делал», — вторю я сама себе, повторяя, словно мантру, и сохраняю гордое молчание. Хотя желание внутри меня разрывает, прося выплеснуть весь гнев, всю боль и обиду, разбить ему лицо и выколоть глаза. Но я ждала этого момента слишком долго, оттягивала, хватаясь за последние крупицы контроля…       Простояв так с минуту, до крови закусывая щёки, я угрюмо смотрю вперёд, сосредоточив свой взгляд на могиле. Подтягиваю плечи выше, укрывшись от пронизывающего холода, и слышу, как находившийся рядом мужчина шумно вздыхает. Я призываю сейчас все свои силы на то, чтобы не сорваться и не высказать ему всё то, что так сильно рвалось наружу с того самого дня. Поэтому считаю до двадцати, пытаясь не обращать внимание на присутствие этого человека. Однако, когда пение птиц прерывает сиплый голос с сильным акцентом, все мои старание списываются на нет…       — Агата…       — Заткнись! — твёрдо перебиваю его, останавливая на полуслове. — Прошу, не заставляй меня. Просто уйди, — губы предательски дрожат, пока всё внутри меня сжимается, — я не хочу тебя видеть…       — Я могу приходить сюда. Имею право так же, как и ты.       — Не можешь, — я плотно сжимаю губы, прожигая взглядом выбитые на плите имена. — И не имеешь. Никогда не имел и иметь не будешь. Как у тебя только совести хватило…       — Думаешь, мне есть дело до твоих нравоучений? — пренебрежительно фыркает мужчина, едва ли сдержавшись, чтобы не сплюнуть мне под ноги. Он заражается протяжным кашлем, и я думаю только о том, почему курение до сих пор не убило его лёгкие. — Меня не волнует твоё мнение, и плевать я хотел, если ты нажалуешься своему дружку. Сколько у тебя их там?..       С недавних пор — ни одного…       Я чувствую отвращение, со всей имеющейся яростью вперившись в собеседника. То, как всё внутри меня дрожит от вулкана ярости, готового взорваться в любой момент, заставляет меня плотно сжать руки в кулачки.       Я ненавижу того, кто сидит передо мной. Я знаю, что это взаимно. Ведь, как оказалось, со дня своего рождения я была ему врагом. С его слов, именно моё появление стало костью поперёк горла для нашей семьи…       — Как ты посмел явиться на их могилу? — до этого сдерживающий в себе адскую боль голос срывается на угрожающий рык. Во мне больше нет терпения, нет сил сдерживаться. Я больше не могу и не хочу делать вид будто всё идёт так, как должно… — Как ты можешь спокойно стоять здесь, зная, что виновен в их смерти, Чарльз?!       — Замолчи, Агата… — под моим пристальным взглядом он поднимается с лавочки и оттряхивает своё пальто от листьев, что спали на его колени. — Я не буду перед тобой оправдываться. Суд доказал мою невиновность — это был несчастный случай…       — Суд врёт так же, как и ты, ублюдок.

FLASHBACK

      Через открытое окно с улицы доносятся странные звуки, от которых я невольно морщусь и шумно вздыхаю. Из груди вылетает недовольный стон. Ну кому там не спится в… три часа ночи?! Принятие того, что уснуть теперь вряд ли удастся, настигает меня очень быстро.       Пролежав так какое-то время, я приподнимаю голову и рассматриваю молодого человека. Во сне и только во сне он не кажется мне раздражающим и бесцеремонным — сейчас это воплощение спокойствия и умиротворения. Мои губы тянутся в тёплой улыбке каждый раз при виде этой картины: лицо такое расслабленное, ресницы еле подрагивают, пока юноша мирно спит, прижавшись ко мне; грудь мерно вздымается при дыхании, а сильные жилистые руки, выраженные плавными линиями мускулов, притесняют меня к себе поближе.       И даже не исключаю вероятность того, что сделал он это специально, для собственной выгоды, потому как спит почти на самом краю кровати, возвысив вероятность своего падения. А что делает «утопающий», когда тонет? Правильно, тянет за собой ни в чём не повинного, и неважно плавание ли это, катание на коньках или совместный полёт с кровати! Вот же ушлый жук, ничего не скажешь…       В ту же секунду я ловлю себя на мысли, что мне не хочется с ним расставаться: к сожалению, дела Фредерика и Аннет не идут в гору и к действительно вменяемому договору им прийти не удалось, поэтому уже через пару дней норвежец уезжает со своим молодым протеже обратно в Швецию. И как бы сильно меня ни бесил последний, как бы долго и изощрённо он ни изводил мои нервы — я всё равно буду скучать по нему, по его дурацким подколам и не менее идиотским шуточкам, ведь я… уже привыкла к нему?       Мысли с вопросами вроде «Когда мы успели заснуть?» заполняют мою голову, но, быстро избавившись от них, я понимаю, что это не так уж и важно. Мы провели целый день вместе — замечательный и такой приятный. Сначала расстроенно прогулявшись по саду, в котором обычно подглядывали за Ларсеном и тётушкой (а с недавних пор их тайное место заняли ещё Данте с Элизой). Затем вернулись в особняк и, запасшись вкусностями, решили посмотреть короткометражный детективный сериальчик. Меня очень культурно взяли на слабо: кто из нас быстрее разберёт главную интригу сериала. Ну… в итоге мы оба уснули.       Глядя на спящего шведа, я вдруг задумываюсь, что неплохо было бы спихнуть его с кровати за все шуточки, от которых у меня со временем начал дёргаться глаз, и не удивляюсь даже если на голове появились пара седых волос — должна же быть хоть какая-то расплата за его скверный характер?!       Вдруг я слышу и, кажется, даже чувствую слабую вибрацию на уровне живота. Я лежу смирно, пытаясь заснуть в надежде, что скоро особо «умные» люди поймут одну простую вещь: звонить в три часа ночи — очень плохо. Но, только вибрация прекращается, начинается новая. Честное слово, я пыталась изо всех сил подавить в себе это желание, однако терпеть раздражающее дребезжание под собой — выше моих сил.       Скользнув рукой между нашими телами, я уверенно тянусь к карманам мужских брюк, задевая ремень. И, кажется, это стало причиной моего подпрыгнувшего сердца: телефон уже был у меня, когда сильная горячая ладонь вдруг крепко хватает меня за запястье. Уставившись на Алекса в ту же секунду, я в удивлении нахожу его глаза закрытыми, при этом рука по-прежнему до боли сжимает мою собственную.       — Кажется, день, когда ты вылезла из стены в мою комнату, уже стёрся из твоей памяти, — а то как же, забудешь тут, ага, ещё и леденец мне пихнул зачем-то…— Ты забыла, что у меня очень чуткий сон, каттен? — повернув голову, юноша открывает глаза и смотрит на меня чуть сонно. Затем проговаривает хриплым ото сна голосом, хмуря брови, но при этом улыбаясь: — Нехорошо лазить по чужим карманам…       — Это кто же мне говорит? Человек, вечно ворующий ключи из моих карманов? — я ловко вытягиваю сотовый, когда хватка парня, наконец, слабеет. — У тебя телефон звонит, олень.       Потянувшись, Александр высовывает руку из-под моей головы, садится на кровати и не глядя отвечает на звонок. Я бы назвала это победой, потому что теперь мне доступны глотки свежего воздуха, а не запах этого дьявольски манящего вонючего одеколона. Надо будет подобрать что-нибудь понежнее…       Моё тело и затёкшие конечности расслабляются — очевидно, устали лежать на боку. Я начинаю терять связь со временем и незаметно для самой себя погружаюсь в сон. Уже не слушая его разговор, с блаженством развалившись на спине в позе звёздочки — спать на боку, прижавшись к этому теплогенератору, ну просто невозможно! В какой-то момент матрас чувствительно прогнулся, и меня несильно качнуло. Однако ни волны, ни звучащий где-то на фоне разговор не мешают мне проваливаться в сон.       Зато нечто иному удалось совершить это с красно-синим блеском. И я готова лично наказать того, кто в очередной раз не даёт мне досмотреть свой сладостный сон.       Из открытого окна слышатся свист колёс, сирена, громко звучащий клаксон и пугающий — слишком пугающий для моего сердца — грохот. Резко вскочив будто от удара по колоколам, я кручу головой так, что удивительно, как она не отрывается. Взгляд мой цепляется за спину Нильсена. Он стоит у того самого окна, его плечи и спина отчего-то напряжены, что хорошо просвечивается через белую футболку, а уже в следующую секунду руки тряпично болтаются на уровне бёдер, выпуская из пальцев телефон и роняя его на ковёр.       — Алекс, — я откидываю одеяло и поднимаюсь на ноги, — в чём дело?       Не успеваю дойти до окна, как парень разворачивается, вперившись в меня таким взглядом, от которого сердце пропускает удар и что-то во мне сжимается в странном предчувствии. Я пытаюсь подойти ближе, дабы посмотреть, что там громыхнуло на улице, но Нильсен преграждает мне дорогу, цепко хватая за руки. Дымчато-голубые глаза стекленеют, а лицо искажается в жалостливости. Демон, если ты сейчас заржёшь и скажешь, что это шутка и моё лицо надо было видеть — я придушу тебя, так и знай!       — Агата…       — Ты пугаешь меня, — с губ срывается нервный смешок. — Если это какая-то очередная шуточка на извод моих нервов, то прекращай — я не куплюсь.        В тот же момент за окном слышу голоса. Один из них принадлежит Аннет, и она… плачет?!       Подушечки пальцев покалывают, а волна страха накрывает меня с ног до головы. Ловко вывернувшись, я срываюсь с места под умоляющий голос Алекса, просящего меня остановиться. Но я не слушаю. Лестничный пролёт уже позади — впереди чёрный выход, ведущий на парковку. Не задумываюсь о том, что на мне совсем не уличная одежда, выбегаю во двор, и, кажется, сердце моё проваливается вниз…       Будем откровенно честны, сердце — не хрусталь, по нему пульсирует кровь, само оно из мяса и сосудов, а потому разбиться априори не способно… зато провалиться в дыру, только что образовавшуюся внутри, и распластаться там кровавой лепёшкой — запросто.       Именно это я и чувствую, видя перевёрнутую машину родителей, сброшенную в кювет. Над серой Ауди возле дороги стоят ещё две машины, и одна из них испускает красно-синие огни, вращающиеся по кругу, а вторая с крутым разворотом едва сдерживается, чтобы не слететь с дороги. Переходя на шаг и замедляясь, ноги перестают функционировать, как и моё сердце, валяющееся где-то там, в бездне.       Нет, я не верю… Этого просто не может быть!       Грудь неумолимо сдавливает, пока я пытаюсь дышать, сквозь пелену слёз наблюдая, как Фредерик и Дилан бегут в сторону перевёрнутой машины. Где-то внутри меня вспыхнула искра надежды — родители живы, возможно, очень сильно пострадали, — но она тухнет в момент, когда серенькая Ауди взрывается, задержав стремительно приближающихся к ней мужчин.       Чей это крик — Аннет, Элизы, свой собственный — я уже не понимаю. Что-то само собой ведет меня в самое пекло, надеясь, что в машине, в принципе, никого и нет. Всё это несмешная шутка, мне всего лишь нужно убедиться…       — Нет, нет нет… — я несусь вперёд, но чьи-то сильные руки останавливают меня, разворачивая и прижимая к себе. Мои глаза разъярённые вкупе с отчаянием встречается с дымчато-голубыми. Руки не оставляют попыток вырваться, пихая и отталкивая шведа. — Их там нет, слышишь меня! Моих родителей не было в этой машине! — голос срывается на крик, пытаясь убедить то ли его, то ли меня саму, на что Алекс лишь качает головой, словно несогласно отвечая мне.       Ничего не работает. Все мои крики, просьбы и попытки вырваться не действуют. Пока я, точно обезумев, пытаюсь отцепить крепко удерживающие меня руки, боль сковывает, не давая дышать.       Я хочу к маме… к папе… Хочу позвонить им — уверена, трубку возьмёт сначала отец и в своей манере скажет: «Рыжик, мы скоро будем дома, попроси, пожалуйста, Марту приготовить мой любимый сок». А потом передаст трубку маме — она скажет, как любит меня и как сильно соскучилась, уехав из дома всего на пару недель…       В какой-то момент ноги подкашиваются, и я оседаю на землю, придерживаемая сильными руками. Что это? Принятие? В момент, когда, кажется, на весь Лондон разносится душераздирающий крик — теперь уже точно мой, — я до боли сжимаю плечи парня и впиваюсь ногтями в ткань его футболки.       Их больше нет… Мои родители… мертвы?       Прижавшись к нему, сквозь обжигающие лицо слёзы я смотрю на своих родных: Данте стоял рядом с Элизой, плачущей навзрыд, а тётушка Аннет, едва не сваливаясь с ног, придерживается за сына и норвежца.       Чувствую, что отныне потеряла часть себя — огромную и самую важную, — пока моё дрожащее, бьющееся словно в лихорадке, тело оглаживают ладони Алекса. Зачем? Успокаивая? Соболезнуя? Оказывая поддержку?       Да какая разница? Мне не важно ничего: ни рядом звучащая сирена, потому что в ушах я слышу только противнейший звон, ни боль, разрывающая изнутри вместе с криком. Важно другое…       Я засажу того, кто сделал это в самое ужасное место — такое, где он каждый день будет умолять конвойных подсыпать ему отраву для крыс в еду. Но даже это покажется лучшим вариантом нежели то, что я сделаю с этим человеком, а сделать хочется очень многое…       Эмоции переполняют меня, когда из третьей машины, которую едва занесло на повороте, выходит он — человек, которому я только что поклялась отомстить. Помню, совсем недавно говорила о том, что накажу того, кто прервал мой сон? Так вот, я не успокоюсь, не сомкну своих глаз и не увижу тот сладостный сон, пока не взгляну в печальные глаза этого человека за решёткой. Хотя заведомо знаю, что мне этого будет мало…       Лучше бы тебе самому сбежать куда-нибудь в поднебесье без боли, дядя, иначе дальнейшая жизнь тебе не понравится, и, поверь, я об этом позабочусь…