За тобой за черту

Микки просыпается от прорвавшегося сквозь сон ощущения чужого взгляда, липнущего к коже. Опасность. Тело действует на одних рефлексах: пальцы незаметно тянутся под подушку, нащупывают успокаивающе шершавую рукоятку ножа и смыкаются на ней. Микки резко разворачивается, выбрасывая вперёд руку, но защищаться не нужно. Рядом никого нет. Он встаёт с постели, по-прежнему держа в руке нож, зажигает стоящий на столе в жестяной банке огарок свечи и поднимает его выше, осматривая пустой дом. Выходит на улицу, но его встречает лишь глухая темнота. Никто не затаился у порога. Дверь скрипит, когда Микки её закрывает, и в тишине, нарушаемой лишь его учащённым дыханием, этот звук кажется слишком громким. Он возвращает свечу обратно на стол – рука дрожит, поэтому часть горячего воска попадает на пальцы, а после замечает кровь на другой руке и тут же выпускает нож. Он нашёл его несколько лет назад на границе леса, рукоятка была неровно надломана, из-за чего часть лезвия выступала наружу, но внешний вид его мало интересовал. Сейчас же он слишком сильно сжал нож в кулаке, вот лезвие и проткнуло кожу. Он пару секунд как загипнотизированный наблюдает за алыми разводами на ладони, а после вздрагивает и идёт к раковине, чтобы смыть кровь. С запахом сложнее: он уже забился в ноздри, до приторности настойчивый и мерзкий, утягивающий в прошлое и одновременно заглядывающий в будущее, словно спрашивающий, ждать ли ему Мэнди. С момента отъезда Мэнди и Йена прошла почти неделя. По телевизору то и дело показывали повтор Жатвы, церемонию открытия Игр и короткие ролики о масштабности проделываемой Капитолием работы. Микки знал, что сейчас трибуты занимаются в тренировочном центре и готовятся к официальному знакомству с публикой, а, значит, их жизням пока ничего не угрожает, но это не утешало. Скорее, наоборот: словно оттягивание неизбежного дарило неуместную надежду. Микки верил в Мэнди, но не верил в справедливость. Она была ему не знакома. Тот единственный раз на его памяти, когда она торжествовала, до сих пор не давал ему покоя. Как и слишком многое из того, что должно было остаться в прошлом и никогда не воскресать скользкими призраками. Без Мэнди в доме стало чересчур тихо. Раньше он хотел тишины, а сейчас отдал бы всё, только бы услышать недовольный голос сестры, интересующейся, какого чёрта он опять не спит и ей мешает. Чаще всего он огрызался, но всё же ложился в кровать и пытался вновь уснуть. Сегодня же даже пытаться не стоит – бесполезно. Сейчас бы выйти в ночь, не таясь, и двинуться в сторону леса. Перелезть через забор, не боясь пущенного по нему тока, уйти поглубже, туда, куда тропинки ещё не протоптаны. Опуститься на приветливо мягкую траву, не потревожив ни одного лесного обитателя, вдохнуть аромат влажной земли и сочной зелени. Перевернуться на спину и смотреть на звёзды, пока глаза не устанут и не начнут слезиться. Не думать, не оправдываться, не сомневаться. Он делал так пару раз, но это было давно. Его безопасное место сейчас недоступно. Не из-за комендантского часа или ощущения опасности, разбудившего в середине ночи. Микки переводит взгляд на свою правую ногу и непроизвольно кривится. Через одежду не видно, однако шрам, пересекающий правое бедро, есть. Он чувствует его, даже не касаясь. Ему было четырнадцать, когда он получил его. Воспоминания смутные – всё происходило так быстро, боль смазала грани реальности и в конце концов вырубила его. Он помнит пьяного Терри, который кричал на Мэнди. Сестра плакала, сжавшись в комок у раковины, но Терри было мало, он замахнулся на неё, намереваясь ударить, а Микки попытался его остановить. Через мгновение он уже летел в стену. Упал неудачно и не сразу понял, почему дико болит нога, а Мэнди стоит над ним и натурально орёт, захлёбываясь слезами. Посмотрел на ногу и увидел, что правая штанина некогда серых брюк стала бурой от крови. Оказалось, что торчащий из стены старый гвоздь пропорол ему бедро чуть ли не до кости. Он потерял тогда сознание, поэтому дальнейшие события знал лишь со слов Мэнди. Терри не волновало, истечёт ли сын кровью, поэтому он просто завалился спать, а Мэнди оббегала весь квартал, прежде чем нашла женщину, которая в их Дистрикте заменяла доктора. Та промыла Микки рану и наложила повязку, но больше ничего сделать не могла – не было лекарств. Ему могло повезти, и тогда на память об этом случае остался бы лишь шрам, но у инфекции были другие планы. Хорошо, что ногу не пришлось в итоге отрезать, тогда бы он точно не выдержал. Хромота всё же лучше ампутации. В теории он должен быть рад, на практике же не получается. Микки ненавидит своё увечье и ещё больше – стыдится. На Арене он бы, наверное, знатно повеселил зрителей попытками убежать от преследователей. Это возвращает его к страху за Мэнди, жизнь которой важнее, чем его переживания. Завтра все трибуты поднимутся на главную сцену Капитолия и расскажут о себе публике. Он надеется, что Мэнди понравится людям, особенно спонсорам, может, тогда у неё реально появится шанс. *** Экран их старого телевизора уже погас, показав напоследок крупный план Капитолия, но Микки продолжает смотреть на него. Перед глазами стоит улыбающееся лицо Йена, отчего внутри неприятно тянет, и сейчас он, наверное, жалок как никогда раньше. Микки был реалистом. Он понимал, что такие, как Йен, не связываются с такими, как он. Но в редкие моменты робкой надежды он думал, что, может быть, крошечная возможность всё же существовала. Несмотря на все их различия. Когда Йен приходил к Мэнди в гости и улыбался ему вместо приветствия. Когда смотрел на него, думая, что Микки не видит. Когда пытался заговорить, неловко замолкал почти сразу и переключался на Мэнди. Чаще всего Микки подозревал, что, должно быть, Галлагер просто старается быть милым со всеми, кого встречает, а его к тому же жалеет (эта мысль вызывала тошноту), но порой… И вот теперь Йен, одетый в блестящий костюм и держащийся так уверенно на публике, с экрана телевизора сказал о том, что вызвался добровольцем ради того, чтобы помочь Мэнди. Что он давно её любит и не смог бы остаться в стороне и наблюдать за опасностями, с которыми ей предстоит столкнуться. Микки, глупец, должен был понять, что они не просто друзья. Но не хотел верить. С радостью обманывался. Он не имеет права думать об этом, отвлекаться от волнения за судьбу Мэнди. Он не должен чувствовать себя преданным ими, не сейчас, когда они оба могут погибнуть. Но он чувствует и ненавидит себя за это.