Адреналиновый стыд.
23 июля 2021 г., 17:06
Щелчок ремня безопасности.
Резкий выдох. Разбег пульса. Ладонь плотно обхватывает подлокотник.
Чимин упорно пытается заставить себя поверить, что потенциальный разгон на этом — стоит признать, шикарном — синем спорткаре почти до трёхсот километров в час его не пугает. Он помнит, как их с Юнги патрульную машину тогда, на дежурстве, едва не смело в кювет потоком воздуха. Помнит, что даже зрительно скорость промелькнувшего мимо автомобиля воспринялась как «слишком быстро», и он остался в памяти всего лишь синим мазком на фоне поля. Каково же тогда испытать эту скорость на себе, сидя внутри?
«Чёрт возьми, на что я подписался?» — он неконтролируемо вжимается в сиденье и напрягается всем телом, когда грид-гёрл выходит на стартовую позицию, а спорткары, стоящие по трём полосам, рычат движками. Гул толпы становится громче.
Чимин поворачивает голову, смотря на Чона: дыхание тяжёлое, глаза блестят от предвкушения, рот немного приоткрыт, всё тело одновременно и расслабленно, и напряжено. Тот не смотрит в ответ, полностью сосредоточившись на движениях грид-гёрл.
— Если захочешь визжать — визжи, — единственное, что говорит, сверкая своей нахальной улыбкой, и жмёт на газ.
Чимина вжимает в спинку сиденья ещё сильнее, голосовые связки ссыхаются, и кричать возможности нет, живот закручивает странной щекоткой, но это чувство постепенно растворяется. Он смотрит на дорогу практически не моргая, на поворотах задерживает дыхание, считая собственные микро-смерти, и откровенно злится из-за постоянно соскальзывающей с подлокотника ладони. Второй рукой вцепляется в обивку сиденья, напрягает ноги и упирается ими в пол.
Красный спорткар впереди с секундной задержкой дублирует каждый их маневр и не собирается пропускать, сзади приближается чёрный. Чон поглядывает в зеркало заднего вида, наверное, пытаясь приблизительно понять, на какой скорости тот движется и через сколько сравняется с ними, и, неожиданно для Чимина, сбрасывает скорость, отставая от красного. И только Чимин собирается спросить, в чём дело, как Чон подталкивает его к очередному мини-инфаркту фразой:
— Ты мне доверяешь?
Чимин также прекрасно помнит, что эту фразу в фильмах обычно говорят перед тем, как произойдёт что-то опасное и безумное.
— Мой отрицательный ответ остановит тебя от того, что ты собрался сделать? — судорожно проговаривает он, вцепляясь руками во всё что только можно крепче.
— Нет, — бросает взгляд в зеркало заднего вида на значительно приблизившийся чёрный спорткар.
— Мы разобьёмся?
— Не со мной за рулём, — переключает передачу и вжимает педаль газа в пол.
И Чимин бросил бы едкий комментарий, но Чон, хоть и поглощён азартом, сохраняет абсолютный контроль ситуации, действия отточены и базируются на огромном багаже практического опыта. Пышет уверенностью и этим внушает доверие, как бы кто ни усирался от страха справа на переднем пассажирском.
Трёхполосная при старте давно сменилась двухполосной, а ещё впереди виднеется ограждённый поворот. Даже не являясь стритрейсером, Чимин понимает, что на высокой скорости в повороты нужно уметь входить правильно, а с учетом ещё двух машин, нужно провернуть это, не упустив свою позицию.
Чон идёт на обгон красного спорткара, постепенно выруливая влево, в то время как чёрный уже дышит им в спину, не собираясь тормозить, и Чимину кажется, что он просто сдохнет на месте.
— Чонгук, — Чимин понимает, что ещё чуть-чуть, и он не сдержится и покроет Чона отборнейшим матом.
Они обгоняют красный и возвращаются в правую полосу, когда чёрный равняется с красным. И входят в поворот первыми с двумя машинами на хвосте.
— Ты же знаешь, что боишься не скорости, а вероятности разбиться? Твой мозг выстраивает закономерность «чем больше скорость, тем сильнее тебя расплющит в случае аварии», и инстинкт самосохранения орёт «тормози, слишком быстро!», — Чимин переключается на дорогу и готов расплакаться при виде стремительно приближающейся финишной черты, в салоне шумно, но он слышит, что говорит ему Чон. — И единственное, на чём ты сосредотачиваешься, это на снижении скорости, совершенно не думая о том, что систему можно обойти.
Когда они пролетают финиш первыми, завершая гонку резким разворотом на сто восемьдесят, Чимин позволяет себе наконец-то расслабиться: на сниженной до минимального скорости он чувствует себя в разы спокойнее и безопаснее.
— Можно просто научиться управлять этим и не бояться, — и это последнее, что Чимин слышит отчётливо.
Толпа верещит, Чон открывает окно и кому-то что-то говорит, но до Чимина звуки доносятся словно из-под воды, и он совершенно не понимает смысла. Пытается выровнять дыхание и снизить частоту пульса, замечает, как Чон протягивает ему бутылку воды, и не притрагивается к ней. Они снова набирают скорость, но, по ощущениям, не превышают сотни; Чимин приходит в себя только минут через десять, видя знакомые очертания зданий и ощущая, как неприятно стягивает щёки.
Чёрт, реально расплакался и даже не понял этого.
— Чимин? — Чон тоже замечает, что его пассажир пришёл в себя.
— Норма, — он вытирает почти подсохшие дорожки на щеках рукавом, пьёт воду и слегка швыркает носом.
— Только не говори мне спасибо за заезд, — сворачивая вправо, в сторону дома Чимина. — Благодарить в такой ситуации — глупо. Это как…
Чимин спешит его перебить, чувствуя себя неловко. Руки всё ещё трясутся.
— Это как когда люди аплодируют после посадки самолёта — по сути, они благодарят пилота за то, что тот довёз их живыми. Глупо как минимум, потому что пилот сидит в отдельной кабине и не слышит, а как максимум говорит о сомнениях в профессионализме, это ущемляет. Но… чёрт возьми, я просто не знаю, что сказать, вернее, не знаю, как выразить то, что я чувствую.
Чонгук заезжает на подземную парковку, а Чимин продолжает сбивчиво говорить о том, как много всего ощущает, о том, что его разрывает, и он не знает, как эти эмоции выплеснуть, что сказать или что сделать, о том, что его впервые переполняют одновременно столько различных чувств. Кажется, захваченный эмоциями, даже не понимает, что они остановились, а движок выключен. Чонгук смотрит на меняющуюся мимику и жесты руками, улыбается как долбанутый, и примерно после «потрясающе, чёрт возьми» и восхищённого взгляда и улыбки, а возможно, после смущённо-счастливого смеха, а возможно, и из-за всего этого вместе — Чонгуку срывает голову.
Он отстёгивает чиминов ремень безопасности, резким движением притягивает Чимина к себе за футболку и жадно впивается поцелуем в губы.
Такие пухлые…
Такие тёплые…
Такие красные…
Такие влажные…
И такие, мать их, сладкие…
Вкус малины от гигиенички, языком ощущаются маленькие трещинки и ранки на губах; небольшая заминка, но Чимин всё-таки отвечает, сжимая свои прелестные пальчики на вороте его футболки. И Чонгук врывается в этот сладкий рот, словно коп из американских сериалов, который вышибает дверь ногой; вылизывает жадно, кусает губы с оттягом, играется с языком, щекочет дёсны и нёбо, а Чимин коротко и тихо вздыхает-стонет и вздрагивает, сильнее дергая белую ткань.
Чонгуку хочется рычать, кусать везде, где получится, сжимать сильно до лёгкого болезненного шипения и царапать до красных полос. Он переключается с губ на шею, и дыхание Чимина тяжелеет, а возбуждение накрывает Чонгука неожиданно мощной волной.
— Чонгук, стой, — шепчет Чимин, упираясь рукой ему в грудь.
Чонгук всегда цокал на таких моментах и закатывал глаза, потому что и он, и его спутница или спутник прекрасно знали, что это лишь для галочки. Или очередной спектакль, чтобы совесть не сжирала после, ведь всегда можно убедить себя словами: «Я пытался(ась), а он просто оказался слишком-слишком настойчивым, поэтому я не смог(ла) устоять».
— Подожди.
Но сейчас совершенно другой случай, и Чонгук это понимает, но о том, чтобы остановиться, у него не пролетает и мысли; он чувствует толчки в свою грудь, но полностью их игнорирует. И не потому, что считает Чимина человеком такого же типа, как и все, кого затаскивал в эту машину: гонка, секс, пара восхваляющих словечек, и пока (и каждый знал, на что шёл, Чонгук говорил об этом напрямую, но все почему-то всерьёз не принимали и ждали чего-то большего после). А потому, что Чимина хочется до зуда в зубах и покалывания в ладонях, в штанах всё горит и тянет, и это небывалая, колоссального уровня похоть.
Накрывает и подчиняет.
— Стой, Чонгук, — лупит Чимин по рукам, расстёгивающим ширинку джинсов и забирающимся в трусы. — Нет! Перестань!
С возможного в машине размаха бьёт по настырно тыкающимся в его губы губам. Чон по инерции отклоняется назад и чуть вбок и здоровается прелестным, застывшим в болезненной гримасе лицом с рулем своей тёмно-синего цвета малышки. Чимин дёргается к двери, но она заблокирована.
— Открой, — без страха и слез. Ущемлённости физического характера не испытывает, потому как въебать может наравне, что и сделал. Но вот обиду и разочарование — да. — Открой или ещё раз въебу!
Чонгук молчит, болезненно хрипит, прижимая край белой футболки к носу. Тыкает в кнопку, не глядя, и провожает стройную фигуру взглядом, ощущая то, что не чувствовал уже несколько месяцев точно. А возможно, даже и лет.
Стыд.
***
Поднимаясь на второй застеклённый этаж к друзьям, Чонгук представляет, как трудно будет не сорваться из-за любопытства стебущейся в своей манере кучки пиздюков: «Закатил тележку в пещерку?», «Подключил зарядное устройство к заднему порту?», «Приготовил кофе со сливками?» Он бы прыснул, находясь с ними на одной слегка пьяненькой волне, однако в его организме сейчас ноль промилле алкоголя и кубометры злости, от которых упорно пытаются избавиться лёгкие. Распахнутая дверь, скомканная футболка в руке и торопливые широкие шаги. — Ну, баран, как там с воротами? — подъёбисто-любопытное хосоково, сопровождающееся разворотом в кресле, а после раздается громкий кашель от не в то горло попавшего из-за удивления виски. — Целы и невредимы, — психуя, бросает окровавленную футболку на стол, разрушая горку окурков. Отбирает стакан с виски у подошедшего Сокджина, опустошает одним залпом и затягивается кальяном под всеобщее молчание. Все стекаются к столику, пока что не решаясь отпускать шуточки и какие-либо комментарии, выжидая, когда пыл поутихнет, и разглядывая засохшие разводы крови на лице, шее и ладонях. Когда он расслабленно плюхается в кресло, откидывает голову на спинку, то это воспринимается как старт забега под названием «Выжри мозги чайной ложечкой, но узнай, где Чонгук проебался». И если раньше Чонгук очень неохотно делился историями своих провалов, то теперь даже совета просит, потому что откровенно запутался. — Ва-а-ау, а он та ещё штучка, — вставляет своё слово Тэхён. — Чонгук, постарайся не обломать свои зубки, пока будешь пытаться его съесть. — Расскажешь, что произошло? — Хосок переходит сразу к делу, наливая в стакан способствующий откровениям напиток и двигая тару по столу к Чонгуку. — Прокатил на тачке, а после засосал и залез рукой в джинсы, — Чонгук ощущает новый прилив стыда, окрашивающий щёки. — Он попросил остановиться, я не послушал, и в итоге он мне въебал. — У меня глаза ебутся или ты реально покраснел? Да ладно? То есть он смог пробудить не только похоть, но и совесть? Ахуеть. Ты точно должен нас познакомить! — Джин, блять… Я знаю, что что-то сделал не так, но уже и без вашей помощи выжрал собственные мозги, пытаясь понять, что конкретно его задело. — Так, стоп! — становится серьёзным Тэхён, машет рукой в жесте «остыли и сосредоточились, у нашего бро проблемы» и продолжает: — Он плакал, когда уходил? — Нет. Но был очень смущён, разозлён и даже… оскорблён? — последнее слово выделено вопросительной интонацией и залито глотком виски. — Или разочарован, я хер пойму. — А на поцелуй ответил? — уточняет Хосок. — Замялся, потом всё-таки неуверенно ответил, потом попросил остановиться, но как-то аккуратно. — А ты в трусы полез. Несостыковка. — Да мне так башню рвануло, похлеще си-четыре, а моими яйцами можно было бить в колокола. Я его сожрать готов был и при этом рычал как животное. Это был какой-то пиздец. — Может, он испугался? — предполагает Сокджин. — Сначала весьма адреналиновой поездки, потом игнорирования своей просьбы и лишь усиливающегося напора. Возможно, ещё и слишком много событий за один вечер произошло? В его затворнической, в принципе, жизни полицейского? А тут ты такой на его голову свалился, и хер тебя пойми, чего хочешь. — Он испугался поездки или ему понравилось? — уточняет Хосок, затягиваясь кальяном, после передавая мундштук по кругу. — Понравилось. Он улыбался и смущённо хихикал. И вот от этого мне башню и рвануло. — Так. Складываем. Поездка ему понравилась, на поцелуй он ответил, но потом что-то пошло не так. Предположение Джина про испуг кажется логичным, но, может, он просто не готов был к большему, а ты лез и не останавливался, поэтому и… — Не-не-не, подожди, — перебивает Хосока Сокджин. — Они же не обсуждали, что происходит между ними. То есть кто и что чувствует, было неясным. — Он разозлился, что ты решил использовать на нём ту тактику, которую обычно используешь для перепиха, и разочаровался, потому что с его стороны шла симпатия, а с твоей простое желание секса? Тэхён аж подпрыгивает на диване от того, насколько сгениальничал Хосок, краснеет от натуги выдавить из себя дым как можно быстрее и подгребает следом к недоумевающему Чонгуку вплотную, чуть ли не носом в лицо тыкаясь: — Смотри. Он тебя зацепил, и поэтому ты очень настойчиво добиваешься его внимания. Но он не знает переменную под названием «зацепил», он лишь видит, что ты по какой-то причине настойчиво подкатываешь к нему свои яйца. Он решил выяснить, по какой конкретно, и поэтому согласился на поездку. И всё было бы шикарно и ебашило салютом, если бы ты не сорвался и сказал для начала вслух, что он тебе нравится. Словами. Словами, Чонгук! Он сначала замялся, и это, скорее всего, от неожиданности, а потом всё-таки поддался и ответил на поцелуй. Потом он попросил остановиться, чтобы спросить наверняка, но ты лишь затыкал его и полез в штаны. Итак, что он подумал о тебе? — Что я просто хочу его трахнуть, и все подкаты были именно по этой причине? — принимая протянутый Тэхёном шланг и затягиваясь. — Бинго!
