Трудности.
13 августа 2020 г., 09:56
Тэхён ни разу в своей жизни не просыпался под утреннее пение птиц. Это очень красиво. Он медленно открывает глаза, наслаждаясь яркостью красок вокруг, чистотой лесного воздуха, лёгкой прохладой безветрия, и чувствует, что тепло от волка заменили прямые солнечные лучи.
Чонгук лежит рядом: на спине, одна рука на рельефном животе, а вторая на траве, мокрой от утренней росы, лицо умиротворённо-спокойное, грудь мерно вздымается. Тэхён убирает прилипший листик с его бедра и борется с желанием оставить руку там, провести ладонью по мышцам, сжать их, чтобы ощутить, насколько они твёрдые. Он стесняется посмотреть на пах, хоть нетерпение и дерёт изнутри. Да, это неприлично. Да, это неэтично. Да, разрешения на разглядывание у него нет. А хочется. Простое человеческое «хочется», которое сильнее любой морали.
Но Тэхён всё же накрывает краешком пледа интимный участок чужого тела, отводя при этом взгляд в сторону, а потом снова смотрит на чоново лицо. И подвисает.
Красивый, зараза, до безумия.
Можно же подвинуться ближе, да? Тем более что Тэхён действительно замёрз немного. Он аккуратно касается руки Чонгука, мгновенно ощущая, насколько температуры их тел разнятся. Чонгук горячий (во всех смыслах). Норма около тридцати девяти-сорока, в то время как обычные люди от такой и умереть могут, если поднимется ещё на градус-два выше. А Чонгуку в самый раз. Норов взрывной — кровь кипучая.
Тэхён предсказуемо останавливается взглядом на губах, осознавая, с какой изначально целью начал разглядывать. Почему Чонгук его всё отталкивает, хотя уже ясно, что отношения между ними далеки от «соседи по комнате»? Может, надо надавить сильнее? Быть жёстче и решительнее с этим упрямым бараном?
Он аккуратно придвигается, переворачивается на живот и ложится щекой на чужую грудь. Тепло. Волнительно. Приятно. Он легко ведёт носом по коже, ощущая естественный запах Чонгука, улыбается, вдыхает поглубже и закусывает губу, давя желание поцеловать.
Чонгук открывает глаза ровно в тот момент, когда Тэхён снова смотрит на него. Они сталкиваются взглядами: один — влюблённый и слегка смущённый, а второй — нейтральный, лишь дыхание чуть сбилось, но это ещё уловить надо, а какое Тэхёну уловить? Ему бы сто грамм водочки и нашатыря нюхнуть, чтобы в себя прийти. Он первым отводит взгляд, прячет лицо, утыкаясь Чонгуку куда-то в шею, и проигрывает сам себе: коротко целует, широко лижет языком, прикусывает кожу, двигаясь выше и слыша шипение. Но мурашки, пробегающие по этой же коже, выдают своего хозяина с головой, отчего кроет ещё сильнее.
— Тэхён, — шумно втягивая носом воздух, явно почуяв его возбуждение.
Поцелуи доходят до подбородка — конечная цель близко. Тэхён смотрит вопросительно Чонгуку в глаза, а после на его губы, и плюёт на отсутствие разрешения, потому как по Чонгуку не понятно — можно или нельзя, а хочется всё сильнее. И только его сердце замирает в предвкушении сладкого поцелуя, как полюса сменяются за секунду, и он уже лежит на спине, а обнажённый оборотень оказывается сверху.
— Не уходи вот так, — выходит раздосадовано, немного отчаянно, потому что ведь тянет же! Тянет!
У человека глаза светятся проказливо, щёки покраснели и губы алее самой спелой ягоды. А ещё он немного сонный, заторможенный, и все его движения на самом деле ещё медленнее, чем ощущается, а оттого чувственней, нежнее. А любой же зверь падок на ласку? Чонгук утыкается своим лбом в лоб Тэхёна, громко дышит в губы, сглатывает. «Сука, как же хочется».
— У меня связаны руки, — и звучит не менее отчаянно. — Отвернись, пожалуйста.
— Чонгук…
— Я же попросил.
Тэхён сдаётся и поворачивается к нему спиной, позволяя одеться без лишних взглядов.
***
Учебная неделя проходит суматошно, потому и быстро. Чонгук устраивается на ещё одну подработку, разгребает долги и всё так же не пропускает тренировки, а Тэхён не дурак. Он прекрасно понимает, что тот забивает свой день под завязку, приходит только ближе к полуночи и сразу же ложится спать лишь для того, чтобы меньше сталкиваться с ним. Сам Тэхён готовит есть, моет посуду, прибирается за двоих, мучается неизвестностью и непонятками, а наорать не может. Не хочет. И это странно, потому что претензий накопилось прилично, но как только он слышит звук шагов Чонгука по ночам, — усталое, тяжёлое почти шарканье — желание кричать и что-то предъявлять пропадает. С концами. И накатывает апатия. В один из таких дней, когда он снова домохозяйка, а Чонгук его «пропадающий на работе муж», уже привычная схема ломается — «муж», по всей видимости, «остаётся на ночь у любовницы» и не приходит ночью «домой». Абонент не абонент, сообщения не доходят, Сокджин и Юнги тоже молчат. Проходит день, а на второй Тэхён едет в пригород. Злой, но обеспокоенный, он стучит в парадную дверь, а в ответ тишина: ни шагов, ни голосов. Он достаёт ключи из-под стоящего на крыльце цветочного горшка, открывает дверь и чувствует себя прямо-таки Беллой из «Сумерек», потому что пусто. Никого. Всё на своих местах, на первый взгляд, нет только хозяев. Тэхён поднимается на второй этаж, заглядывает в комнаты, открывает шкафы, тумбочки — тоже почти всё на месте, нет кое-каких вещей, кое-какой одежды. Отсутствуют гаджеты, зарядки для телефонов, наушники, средства гигиены… Спускается вниз, осматривается на кухне внимательнее. В холодильнике еда в контейнерах. «Кто оставляет еду, если уезжает насовсем?» — и эта мысль не может не радовать. Он закрывает дверцу. Перед глазами стикер. «Сораксан». Тэхён достаёт телефон и гуглит, как доехать до Канвондо.
