Альтернатива

      — Поехали ко мне, — крауц подходит сзади и, кладя руки на ягодицы, сжимает их. — Там продолжим.       — Как не завуалированно. Обычно приглашают на чай, — уже спокойно стою на ногах, не отвлекаясь от застёгивания штанов, словно Рейх мне ничего такого не предлагает.       — Я не Британия. Ну так что? — обвивает талию, устроив острый подбородок на плече.       — Согласен. Всё равно на самолёт не успею, — я бы успел. Перебирать бумаги точно сегодня не собираюсь, они, возможно, больше и не понадобятся. Мы спускаемся на улицу. Немец учтиво открывает для меня дверь в свой дорогой автомобиль. Заводит машину, и мы едем по улицам Берлина.       — Рейх, ты подошёл именно сегодня, потому что саммит проходил в этом городе? — спрашиваю партнёра, смотря на ночную столицу.       — Да, это очень удобно, согласись?       — То есть отрицательного ответа ты не рассчитывал услышать? — изгибая бровь, прищуриваюсь.       — Я в любом случае получил бы тебя. Не добровольно, так насильно принудил бы сотрудничать со мной.       — Каким это образом ты хотел это провернуть?       — Пусть это останется моей тайной. Хорошо, малыш? — немец ухмыляется мне, на секунду оторвавшись от дороги.       — И ты бы затащил меня в постель, даже если бы я был полностью против?       — Безусловно. Изнасиловать тебя заводит не меньше, чем то, что мы сделали в твоём кабинете, mein lieber Junge, — облизывается. Эта неожиданная информация вводит меня в ступор.       — Иными словами, я сейчас еду в чужом городе на чужой машине в дом маньяка-извращенца? — Рейх кивнул в приподнятом настроении. — Зашибись.       — Поправочка: маньяка-извращенца, который дорожит тобой больше всего на свете, — национал-социалист накрывает мою ладонь своей. Смотрю на него, обдумывая сказанные слова. Да ну, ганс не серьёзно. Изнасилование — подсудное дело и для страны. Меня презирают, его боятся — мне бы помогли. Это послужило бы предлогом для заключения немца под стражу. Не верю, что Рейх бы рискнул своей свободой. Тем более сейчас не его XX век, фриц бы этого не сделал даже со своим характером. Но если хочет так шутить, пусть развлекается. Переплетаю пальцы. Сцепливаем руки вместе. После ариец кладёт ладонь обратно на руль.       — У тебя есть что-нибудь попить? — мой вопрос не к месту после нашего диалога, но пить-то хочется. После секса жажда мучила меня, но только сейчас появилась возможность её утолить.       — Выбери из того, что лежит на заднем сидении. Я на всякий случай прикупил тебе, — предложил фриц, не отвлекаясь от дороги.       — Как предусмотрительно, — замечаю я, перевернувшись на сиденье и в полумраке ища себе перекусить. — Мне даже жутко становится. Все немцы так подготавливаются ко всевозможным случаям?       — Мой народ превосходен в практических делах, да? — проводит по ягодицам, пока я беру в руки какую-то небольшую коробку что-ли сока.       — Бесподобен, — осторожно сажусь обратно, чтобы не вызвать боль в пятой точке, и рассматриваю, что же я такое взял. Какая-то молочная штука со вкусом ванили. Ну ладно. Обычно я такое не пью, но пусть попробую. Раскрываю и вставляю трубочку. Нацистская Германия краем глаза смотрит, как я сосу.       — Вкусно?       — Да, хоть и немного приторно.       — Купить тебе ещё?       — Ты меня за ребёнка держишь? — возмущаюсь. За кого он меня принимает? — Это тело выглядит лет на двадцать, и я самостоятельная страна, сам могу себя обеспечивать, — немного хмурюсь, сося из трубочки. Глянув на это, наци посмеивается.       — Теоретически, я появился раньше тебя. Плюс выгляжу старше лет на пять минимум. И главное, сразу же понятно, кто из нас папочка, — пошло ухмыляясь, наци проводит по внутренней стороне моего бедра. С лицом-кирпичом не прерываюсь от трапезы. Ха, не эту реакцию ожидал? А, папочка? Приняв более спокойное выражение, отворачивается обратно. Замечаю через прозрачную трубочку, что это нечто бело-желтое.       — Почему оно похоже на сперму? — вслух задаюсь вопросом.       — Каждый видит вещи таким образом, что они являются отражением его самого.       — Не знал, что ты такое пьёшь, — довольный приподнимаю уголки губ.       — Нет, это только для тебя, — Рейх явно лукавит.       — Ага, конечно же.       — Играешься со мной? — кроваво-красные глаза недобро блеснули в темноте, отражая свет от фар и фонарей. — Не увлекайся и не перегибай палку, я не спущу этого, — превращает улыбку в плотоядный оскал. К чему такая резкость? Хочет поиграть в крутого?       — Что, папочка изобьёт меня, запрёт в подвале под замком и будет морить голодом и насиловать, если я скажу слово не так?       — …Таким ты нравишься мне ещё больше, — после непродолжительного молчания изумляет Нацистская Германия. Округляю глаза в непонимании. Я же просто шутил. — Русский характер заводит меня. Рад, что ты вернул его. Жалко смотреть на тебя было на собраниях. Такой измученный, забитый, закрывающий боль пофигизмом.       Приоткрываю рот, но не знаю, что и сказать. Слова сами не находятся. Вроде бы оскорбление это «жалко», но в душе становится так приятно, тепло, что разливается по груди. Он это заметил. Думаю над сказанным нацистом, смотря то на пустой пакетик, то на дорогу. Он прав, я стал сам на себя не похож в последнее время, последние года. Не заметил, как изменился. Всё проходило так плавно, я по такой гладкой дороге без ям скатывался в глубокую яму. Но стоп. Сейчас я действительно разговаривал так, как делал бы это лет пять назад. Получается, после нахождения рядом с Рейхом я так быстро вернул эту часть себя?       — Спасибо… — тихо выдаю я. Фриц бросает непонимающий взгляд. — Спасибо тебе, Рейх, — расплываюсь в улыбке, хоть слёзы слегка размывают очертания предметов. Машина останавливается. Приехали. Ариец, «выключив» её, поворачивается ко мне. Он тоже улыбается. Искренно, по-доброму. Как редко можно увидеть такого Рейха?       — Russland, — протягивает ко мне руки; принимаю его объятия, — тебе спасибо, что согласился быть со мной, — шепчет Нацистская Германия. Так тихо, будто никто не должен был это услышать, даже я. С момента его возвращения, немец подвергся ненависти или безразличию со стороны всех стран. Никто не собирался подпускать его к себе. Поэтому он сейчас так разоткровенничался? Немец, которого все знают, никогда такое не сказал бы, теоретически. Вот что изгнание и бойкот с нацистами делают. Ах да, точно, он же хотел и союзника, и пару. Я не давал согласия вступать в отношения. Но говорить этого не буду. Сильнее стискиваю его в объятиях, пряча нос в перекате плеча. Потому что я не против быть рядом с ним. Но говоря правдиво, не хочу умирать в одиночестве.       Оторвавшись друг от друга, выходим из автомобиля. Наци ведёт меня к двухэтажному старинному немецкому домику. Оказавшись внутри, трансформируюсь в скромняшку. Неуверенно разувшись, остаюсь в коридоре, пока гансу нужно что-то куда-то отнести. Мебель, стилизованная под прошлые эпохи, идеально чиста. Я, случаем, не в немецком музее? Наконец, Третий возвращается:       — Ты не голоден?       — Нет, я привык мало есть.       — Будем отучаться. Без пищи достойной «Империей зла» не стать, — подойдя вплотную, берёт моё лицо в руки и мягко поглаживает кожу. Приподнимаю уголки губ:       — Папочка такой заботливый, — Рейх довольно прищуривается. Видать, ему нравится, когда я его так называю.       — Идём наверх. Утолим другой голод. И сегодня ты спишь со мной, — тянет на лестницу. Согласно киваю.       — Странно, я чувствую себя лучше, — осознаю, когда мы минуем один поворот. — Усталость всё ещё есть, но почему-то она не такая сильная.       — Раз ты принял моё предложение, то твой народ тоже так думает. Даже поздним вечером ситуация в стране может измениться. Скорее всего, ты встал на путь восстановления, — его слова обнадёживают меня. С появившейся силой я не только начну налаживать у себя дела, но и смогу поучаствовать в том, что приготовил мне сегодня Рейх…       Мы заходим в спальню. Немец романтично затягивает меня в нежный поцелуй. Обнимаем друг друга: я за спину, он за поясницу и, опускаясь немного ниже, за ягодицы, жамкая их. Приходится приподнимать подбородок, чтобы дотянуться до его губ. Вскоре ариец прерывает поцелуй, кладёт мою голову на свою грудь и начинает по-отцовски поглаживать затылок. Прижимаюсь к фрицу, получая возможность рассмотреть часть комнаты. Богатая спальня с гигантской кроватью с балдахином. Оставив громкий шлепок на попе, Третий отходит в дальнюю часть комнаты. С немного обиженным личиком замечаю, что та стена какая-то странная. Подмигнув, красноглазый раздвигает то, что оказалось тонкими дверьми, как в Японии. Замираю. Даже отсюда вижу, какая вакханалия творится в соседней комнате. Но бывшая страна подзывает меня. Неуверенно подхожу к нему. Рука обвивает талию, притягивая к владельцу. Покрываюсь румянцем. В комнате столько секс-игрушек, сколько я во всех порно, что посмотрел за всю жизнь, не видел. Самых разных размеров, но чёрных или красных оттенков. Стыдно на это смотреть. На эти вибраторы, им подобное; на то, что я даже не знаю, как используется и называется; и на странные конструкции, похожие на средневековые приспособления для пыток. Нервно сглатываю. И это всё побывает во мне?!       — Мы всё это опробуем, да? — Нацистская Германия шепчет на ушко пошлым тоном, в конце облизывая мочку. Хищные объятия пугают меня.       — Мне жутко, — тихо признаюсь. «Россия ничего не боится!» «Русские бесстрашны!» Нифига! Россия боится желаний маньяка-извращенца, развязавшего самую ужасную войну и помешанного на мне! Раз у него целая комната заполнена этим, то что у него в голове?! Инстинктивно прижимаю руки к себе, словно защищаюсь. Не думал, что немец настолько содомит. Хотя было понятно, что фрукт он ещё тот, но до такой степени? Серьёзно? Что за эмоциональные качели Рейх решил мне сегодня устроить? Или это моя нервная система так расшатана пиндосами? Неожиданно кроткий поцелуй оказывается на синей полоске.       — Нам это не на один день — надолго хватит, — доброжелательный тон и мягкие поглаживания останавливают бурный поток панических мыслей. — Тем более, я хочу испытать их действие и на себе. Поиграешь со мной? Я разрешу тебе это, mein niedlich Russland, — страстно выдыхает слова. Снова показывает, кто здесь главный. Да у него мания повелевать всем и вся. Но его предложение «поиграть с ним» привлекает моё внимание. Раз он готов на время дать мне роль актива, то наше времяпровождение не закончится для меня плохо, да? Через ткань чувствую бедром его стояк. Крауц безумно возбуждён. Но всё же его одержимость жуткая. — Начнём с более невинного, — потирая ладони, фриц подходит к шкафу в углу комнаты. Достаёт небольшую стопочку одежды и передаёт мне: Надень это, хорошо?       Соглашаюсь. Расходимся в разные стороны. Наци идёт обратно к шкафу и закрывается ширмой. Зачем? Я уже всё видел. Кладу одежду на кровать и принимаюсь рассматривать. Белая рубашка с коротким рукавом. Так. Что это? Если юбка, я буду гневаться. А нет, светло-коричневые шорты. А дальше? Подтяжки. Ладно. Чулки?! Беленькие, похоже, что до колен. О, это гольфы! Похоже, Рейх — не просто извращенец 80 уровня, но ещё и педофил. Но педофилия — это вроде замашки Норвегии? Со вздохом надеваю это всё на себя и словно переношусь в то время, когда я был советской республикой в теле подростка. Осмотрев свой новый образ, беру в руки шапку-ушанку. Рассматриваю, будто ностальгирую, делая выбор.       — Можешь не расставаться с ней, если хочешь, — хрипловатый голос доносится из-за спины. Оборачиваюсь, готовясь узреть новый образ Третьего Рейха. Шапка чуть не оказывается на полу. Широко открытыми глазами скольжу по чёрному латексному костюму. Немного краснею. Хотя бы половые органы закрыты, иначе бы я со стыда сгорел. Непривычно видеть немца без формы и фуражки. Мне даже раньше казалось, что эта одежда не снимается, как кожа. Больно сильно въелся этот образ нациста. Фуражка, оказывается, скрывала красивый лоб и причёску. Ха. Я действительно так думаю о национал-социалисте.       — Пожалуй, оставлю её, — кладу сверху на стопку своей одежды. Раньше бы я ту, конечно, так развесил гирляндами на спинке стула, но тут я с перфекционистом высшего разряда. — Она не подходит образу, что ты дал мне.       — Тебе к лицу, — ощущаю хищный взгляд арийца на себе.       — А мне кажется, что я косплею какого-то мальчика из 30-х годов прошлого века, — пожимаю плечами.       — «Косплею» — какое странное русское слово, — задумывается партнёр. — Как оно склоняется?       — Перед тобой всё склоняется.       — Да, — ухмыляется, подойдя вплотную, — ты тоже, — достаёт из-за спины какую-то игрушку. Подносит к моей шее. Это ошейник?! Он хочет надеть эту гадость на меня? С отвращением смотрю на вещь. Фрицы любили называть всех собаками. Одной из них я становиться не собираюсь! Не замечаю, насколько сильно нахмуриваюсь. Надев эту мерзость на меня, расист тянет за поводок, и я падаю в его объятия. — Не злись, малыш. Папочка не оскорбляет тебя. — скептично надуваю губы. Красноглазый прикладывает мою руку к своей щеке и ластится. Целует в серединку ладони. Не могу на такого злиться. Ладно, пусть этот гадкий ошейник будет на моей шее. Начинаю поглаживать нижнюю левую часть свастики. С интересом провожу пальцем по чёрной линии этого знака. — Начнём.       Ариец тянет в сторону бордовой кровати, цокая шпильками. Ошейник неприятно стягивает горло. Бывшая страна садится на край, закидывая ногу на ногу.       — На колени, — коротко отдаёт приказ. Будучи не в восторге, напрягаю мышцы лица. Высокомерная усмешка-оскал оголяет клыки, отражающие свет в комнате, где царит полумрак. Ладно. Я сделаю это. Опускаю колени на пол. Собираюсь разместить пятую точку между ступнями, но нацист резко дёргает за поводок. — Тебе никто не разрешал садиться. — Приходится прошипеть секунду и после замереть в этой позе. — Как же мне нравится смотреть на тебя сейчас, — проводит рукой по различимому под костюмом прессу. Чёртов извращённый диктатор! Хотел бы я сказать. Чувствую оживление в шортах. Это не может меня заводить! «Нет, может, » — шепчет тело, по которому проходятся мурашки. — Россия, ты был не до конца хорошим мальчиком. За оплошностью следует наказание, — в непонимании прищуриваю глаза. К чему это он ведёт? — Довёл себя до такого плачевного состояния. Подползи ко мне. Я тебя отшлёпаю.