Ультранасилие

      — Тише, лежи, не вставай, почти закончил…              Он давит мне своей рукой на плечо. Кожа у него на ладони нежная. Почему-то я замечаю это именно сейчас, а не, например, вчерашней ночью, когда эта ладонь побывала на всем моем теле.       Сейчас нежность его кожи ощущается ярче. Ощущается только она. Остального тела я вообще не чувствую.       — Я не могу двигать руками.       — Не можешь.       — Они на месте?       — Да, твои чудесные руки на месте, как и, в принципе, твое тело.       — Что со мной?       Лютик тяжело выдыхает. Я не вижу, что он делает. Смотрю в потолок. Долго так смотрю. Может и недолго. Я не знаю. Время начинает течь по-другому, когда валяешься черт знает где и не чувствуешь своего тела. Странно.       Вот стану инвалидом, тогда точно сдохну.       Существовать с ограниченными возможностями я точно не хочу. Я и так моральный инвалид, и не шибко хорошо мне живется. А на такие подвиги я пойти не готов.       Хорошо бы стать инвалидом. Тогда я точно умру, вены там себе порежу.       — Все.       Лютик отходит от меня, что-то убирает, вытирает руки, убирает волосы со лба и смотрит на меня.       — У тебя… Было очень опасное состояние. Разорванная кожа, мышцы и сухожилия. Пока тебя латал Эскель ты просыпался из-за боли и пытался отбиться. Пришлось в тебя что-то влить, чтобы ты перестал чувствовать. Скоро пройдет, не волнуйся. Но ты все равно не вставай, а то шов разойдется. Подожди, пока тело твое справится с этим. Ласточку в тебя тоже влили. Все сделали.       Он пожимает плечами и садится на край кушетки.       — Зачем ты это с собой делаешь? Скажи мне правду. Я никому не расскажу.       — Ты уже порывался рассказать о том, что со мной. Как мне тебе верить?       — Прости. Не сразу подумал, что для тебя это личное.       — Для человека, который хорошо меня знает, ты как-то очень плохо меня знаешь.       — Снова смеешься надо мной? Меня это все равно не задевает, не старайся.       — Не задевало бы, то не замечал бы.       Я смотрю в потолок. Потом в мое поле зрение влезает Лютик. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, медленно моргая.       — Расскажи мне.       — Не хочу.       — Почему ты не хочешь, чтоб я помог тебе?       — Мне невозможно помочь. Это и есть я.       — Неужели тебе совсем не становится легче рядом со мной? Мне вот с тобой становится…       — И что же тебя такого мучает, что я тебя жизнь облегчаю?       Лютик хмурится и исчезает из моего поля зрения. Я поворачиваю голову и смотрю на его профиль. Лютик хмурится, сжимаясь в плечах и смотрит на пол.       — Снова издеваешься надо мной, да? Думаешь, раз я молодой и человек, то сразу тупой и напыщенный, да? Думаешь, что если говорю о своих чувствах, то я глупый? Ну и думай! Обо мне так все думают, и ничего, жив… меня твое мнение совсем не тревожит.       Тревожит. Еще как тревожит.       Сидит как на иглах.       — Нет, я не издеваюсь. Я спрашиваю, что тебя тревожит.       Где-то это я уже видел.              Кушетка, я без сил… И человек, с которым я переспал пару раз, а он теперь возле меня вьется как курица-наседка, а мне приходится быть вежливым…       Больше всего мне хочется, чтобы Лютик поскорее от меня ушел и перестал докучать своими вопросами. Но потом мне снова будет немного стыдно.       — Тебе это совсем не интересно. Никому не интересна чужая боль мало знакомого тебе человека…       — Но тебе же моя интересна.       — А ты мне и не мало знакомый. Говорю же, будто я тебя всю жизнь свою ждал.       — Всю жизнь? Все равно недолго.       Лютик молчит, медленно поворачиваясь ко мне. Смотрит мне в глаза.       — Я тебе помочь хочу, а ты…       — А я не просил мне помогать. Я не герой, Лютик, и не тот, кем стоило бы гордиться, а тем более помогать. Иди лучше сходи к Геральту, он давно герой твоих баллад, тебе с ним будет лучше.       — Неужели тебе совсем все равно?       — А как мне еще должно быть?       Лютик пораженно раскрывает глаза. Свои огромные глаза. Его лицо все еще кажется мне белее снега, а глаза похожи на лед. Лед, который не тает на твоем мертвично-холодном лице. Он сидит передо мной, такой буднично-красивый, весь в делах и внимании, и решающий, что может понять меня.       Что такие люди могут знать обо мне?       Что они могут знать об отчаянии, о моменте, когда смерть становится простой игрой, от которой ты уходишь только чтобы встретиться вновь?       — Я думал, ты что-то чувствуешь ко мне…       Точно. Юный и глупый. Ни мозгов, ни эмоционального интеллекта.       — Секс это просто секс. Извини, не знал, что для тебя это что-то особенное.       — Нет, не особенное, но у нас все было совсем по-другому. Я тебе уже говорил.       — Нет, не было.       Лютик давится воздухом.       — Да… Да пошел ты!       Наконец-то.       Он вскакивает с кушетки, кидает на меня быстрый взгляд, полный обиды, и уходит.       Мне даже уже все равно, если он с горя расскажет про меня все Геральту. И про галлюцинации, и про вены, и про то, что мы переспали. Главное прийти в себя, а потом я свалю отсюда к чертовой матери.       Не хватало мне еще тут новую любовь обрести, рядом с которой буду искать предлог из ничего, а потом сбегу. Я все это уже знаю. И Трисс знает, и Кейра знает, только ничему это их не научило.       Но они чародейки, у них есть время на этот цирк уродов, могут себе позволить, а этот меня потом еще проклинать будет. Еще в могиле про меня причитать будет.       Ага, знаем.       » — А какой смысл? Собака есть собака. Отцепись от сопляка, пускай забирают и отстанут от нас».       « — Наркотики? Один раз, а потом все. Ну нет, спасибо уж, есть и получше обезболивающее…»       « — А что ты мне можешь дать? Ничего… Ничего ты мне не мог дать, и сейчас уже не сможешь… Не знаю, что же я в тебе такого ищу»       « — Это не наркотики. Это зелья. Не так уж это и больно, я не помню, чтоб мне было больно».       « — Не нервничай, Ламберт, это ошибка, которую многие совершают. Это не значит, что ты плохой. Просто ты не чувствовал ничего по-настоящему».       « — Мне кажется, что ты… Изначально не претендовал на выдающуюся роль».       « — Это не больно, нет, не так это уже и больно, успокойся немедленно! Не наркотики, сказал же.»       Я в ужасе открываю глаза от удара по щеке. Смотрю в потолок. Дыхание тяжелое.       Потом нахожу взглядом Лютика, чувствую его ладони на своих щеках и от бессилия готов выть.       Опять он! Опять он! Не сидится же ему на месте! Совсем как Кейре! Сколько раз намекай, сколько не прогоняй — все равно придет, все равно вернется, будет считать, что так лучше, что она поймет!       А толку? Толку от этого?!       В конце все всегда одно и то же! У кого-то разбивается сердце, а потом он разочарован. В себе, во мне, в мире, и ему плохо, и ему больно, и в этой боли снова виноват я!       — Ты снова кричал… снова пытался…       — Хватит.       Я плавно встаю, опираясь на локти, убираю его руки. Я не грублю, но и не особо тактичен. Лютик стоит рядом, смотрит меня, смотрит на шов на боку. Плавно касается его, говорит:       — Уже получше… Но лучше не вставать до утра. Спи.       — Что ты тут делаешь? Я же прогнал тебя! Кажется, в прошлый раз тебе этого хватало, чтобы развернуться и уйти.       И вот, он снова стоит передо мной. Неловкий и красивый. Снова синяки под глазами и уставший взгляд, и бледность кажется больной, а не притягательной. Красота уходит и приходит, утро начинает забирать свое.       Проходят надежды, уходит и красота.       Все, что тебя спасало, из чуда превращается в обычную бутылку водки. Все одно к одному, никогда ничего не меняется.       — Я тебя не оставлю. И не уйду. Чувствую, что должен быть здесь.       Я смотрю на него впритык.       О, эти наивные юные сердца, полные энтузиазма, желания и отчаянности, готовые идти на все, чтобы достичь первой удачной пришедшей им в голову идеи!       — Прекрасно. Оставайся. Я могу подвинуться, ложись на кровать сбоку, брезговать нам уже нечем.       — Нет, не надо, я посижу, чтобы ты спал получше… Мне ничего не будет, а твоему телу нужно высыпаться.       Я осматриваю его. Выглядит уверенно и непоколебимо, будто говорит абсолютно адекватные, а главное не бесполезные вещи.       Только жаль, что энтузиазм есть энтузиазм, Лютик просто амбициозен до мозга костей. Только вот амбициозность далеко не комплимент, жаль, что такие, как он, этого не понимают.       — Хорошо. Приятной ночи, Лютик.       И переворачиваюсь на другой бок, к нему спиной, закрывая глаза.       Не уйдет он, уйду я.       — Ламберт… — тихо зовет он.       С тяжелым вздохом я снова переворачиваюсь на спину и снова смотрю на него.       — Кажется, ты собирался следить за моим сном, а не портить его?       — Да, но… Почему ты прогоняешь меня? Я же тебе не противен, и я уверен, что я тебе нравлюсь.       — Мне много кто нравился, Лютик, но ничего хорошего из этого не вышло.       — Это все глупости. И в этих же глупостях твоя проблема… Откуда тебе знать, можно тебе помочь или нет? Ты болен, а болезнь, собственно, надо лечить…       Я смотрю на него, как на идиота.       Наивный идиот, Боже! И как только Геральт ему не успел объяснить базовые вещи?       — Повторяю: прекрасно, Лютик. А теперь спокойной ночи. Когда я засну — можешь шепотом говорить со мной на все эти шизофренические духовные темы. Веришь в гипноз? Самое время поверить.       И снова отворачиваюсь.       Лютик молчит. Просто сидит позади меня и молчит. А я раздражен так сильно, что у меня веки дергаются от злости.       Как же меня это уже раздражает, Дьявол!       Мне хватало этого от Трисс, хватало от Кейры, и я знаю, чем это все кончится. Поэтому я не хочу смотреть на очевидный сценарий, я и не хочу снова слушать потом обвинения, или эти бесконечные попытки объяснить мне, что я не прав.       Да пусть я хоть сотню раз не прав, никто не дал мне противоположного высказывания, не дал мне правды.       В чем же это гребанная правда?       В вине и в теле?       В каком вине? В каком теле?       Все это гребаные сантименты, будь они трижды прокляты.       Внезапно Лютик целует меня в висок, а потом начинает мурлыкать мне колыбельную на ухо.       Я не реагирую.       Может, я бы и передумал уходить. Зима есть зима, а моя нелюбовь к холоду в этот период обостряется еще сильнее.       Но утром Лютик мне заявляет:       — Может, я расскажу Геральту? Он ведьмак, есть всякие зелья… А даже если и нет, то Весемир, наверное, может придумать что-то от галлюцинаций… Или Эскель, он хороший алхимик!       От злости у меня даже глаза темнюют.       Тупая наивная душа!       Все у них решается чужой помощью, потому что жили слишком мало, чтобы понять, что нет, не решатся, ничего не решается! Все становится только хуже. Чужие руки лезут к тебе в душу, начинают оперировать, а потом пугаются и оставляют тебя так. С дырой в груди и свисающими из нее органами. И все в крови. Все, нахрен, в крови, а ты ее даже запихнуть назад не можешь!       — Рассказывай.       Лютик улыбается, светится, а я медленно встаю с кровати.       Натягиваю на себе штаны, Лютик подает мне рубашку.       Я киваю. Потом беру куртку, наколенники и перчатки.       — Ламберт… Ты что, с ума сошел? Тебе нужно поесть, потом снова лечь и лежать! Никаких монстров!       — Я не собирать драться ни с какими монстрами.       Он тупо на меня смотрит. Сейчас я снова уверен, как в априорной истине, что он красивый. Несмотря на то, что сейчас утро, но его бледное лицо кажется мне до того знакомым, будто бы… Будто бы мы в самом деле знакомы.              — Но куда же ты? — бормочет он еле слышно.       — Не знаю. Найду чародейку и махну в Туссент.       — Какое еще Туссент?!       — Прекрасный Туссент с прекрасным вином. Вот какой.       — Ты не можешь сейчас уйти!       — Почему? Внимание! — я хватаю свои мечи и сумку, которую по приезду я никогда не разбираю. — Я ухожу!       Лютик хватает меня за локоть и тянет на себя. Он смотрит на меня в ужасе, он еще более белый, чем обычно, но впервые, Дьявол, впервые у него в глазах нет этой сраной уверенности в том, что он все знает, все умеет и вообще он видит будущее! Наконец он не думает, что все его благие намерения на самом деле мне всрались!       Вот в чем секрет: таким, как я, не нужна помощь. Нам не нужно ни сожаление, ни сострадание, ни чужая горечь.       Нам вообще ничего от жизни не нужно.       Нам и жизнь не нужна, и смерть нам интересна только как веселый аттракцион невиданного пиздеца. И ничего, ничего более.       Мы не живем.       Мы страдаем.       Другого для нас не существует.       Как и для наркомана нет радости вне фисштеха.       А подобные персоны типа Лютика, навязчивые, искренние, радующиеся даже солнцу, они раздражают. Раздражают до ужаса их верой в лучшее, и тем, что они думают, якобы все проблемы решаемы, что вообще мир легок и прост.       Эти тупые наивные идиоты, они смотрят на горящие города, на гниющих людей, на боль, ужас и страх, и восхищенно хлопают в ладоши. Ведь мир так красив! Все так прекрасно! Все друг другу помогут и все будут счастливы.       Идиоты! Сто раз наивные идиоты, не имеющие ни малейшего представления о жизни!       А потом каждый их них скорбит по себе, когда начинает разочаровываться. Когда реальность доберется и до них, когда проблемы станут нерешаемы, а гарью запахнет и от них, тогда они разочаруются. В себе, и в жизни, и в других, и будут обвинять всех и вся в том, что все горе от того, что они старались недостаточно.       А мы ведь тоже когда-то старались. Просто наши дома сгорели намного раньше.       Лютик прижимает меня к себе и едва не кричит:       — Нет! Ты не можешь уйти! Я же… я же здесь!       — Чудесно. Ты здесь, я там. Мне кажется, лучших позиций и не сыскать!       — Но зачем, Ламберт?! Тебе же становится лучше со мной!       — А потом станет хуже. И чего ты вообще от меня хочешь? Большой любви? Ее не будет. Чтобы я иногда засовывал в тебя член? Сомнительно, но я не осуждаю.       — Почему не будет?..       Он еще и спрашивает!       Будто бы впервые меня увидел и еще не понял, что я за человек.       — Потому что ты мне никто и звать тебя никак, а еще ты меня бесишь, Лютик, ужасно бесишь. И помощи мне твоей не надо, помогать мне просто не в чем. Когда ты это поймешь, тогда и поговорим.       — Нет, не уходи!       Он будто вообще меня не слушает. Ему нет дела до моих слов, ему вообще все равно.       Он страстно хочет достучаться до меня, но стучать просто некуда. У него там свои какие-то наивные параноидальные идеи, вот он и бесится, что я в них участвовать не хочу.       Как и любой другой ребенок.              — Не бросай меня!       А крика-то сколько, а!       Как несчастный ребенок, один лишь метод. Один лишь способ. Еще есть секс, безусловно, но на секс он, видимо, большие надежды не возлагает.       Трисс вот возлагала.       Тоже потом грустно было.       В любом случае будет грустно.              — Лютик, отвали от меня. Я тебя видеть не хочу.       Он в ужасе смотрит на меня и сильнее прижимается.       И тело его сейчас мне кажется отчего-то лучше, чем есть на самом деле. Мягкое и теплое, молодое и белое, все с созвездиях-родинках.       И все в нем сейчас хорошо, даже то, как он снова шепчет: «останься». И это хорошо.       В книгах, когда пишут такие сцены, мужчины срываются. И я их понимаю.       Хочется кинуть его на кровать, раздеться самому и снова изучить это тело так, как Лютик сам его не знал.       но потом же опять будет больно.       Уйти-то мне все равно придется, а так снова ночь, снова руки Лютика, снова бессмысленные речи о помощи, напоминающие тебе о временах, когда помочь в самом деле тебе можно было. Там, на том столе… Убив меня.       Теперь же мне и смерть на самом деле не интересна.       Спасибо за это Лютику, только с ним я понял это по-настоящему.       — Лютик. Отойди от меня. Сейчас же. Иначе мне придется отцепить тебя силой.       — Мы встретимся еще?..       Я внимательно смотрю ему в глаза и расцепляю его бледные, тонкие, но от того не менее сильные пальцы.       — Надеюсь, что нет, не встретимся.       Что-то во мне почему-то до последнего ждет, что Лютик кинется за мной, обнимет. Что-то во мне ждет, что я сам не сдержусь, кину все и побегу к нему.       Что-то во мне все-таки хочет обычной жизни.       Но я-то знаю, что это ложь.       Лютик только сейчас мне кажется привлекательным. Как и его тело, и его лицо, и наш возможный секс, и перспектива вернуться. Все только кажется правильным, пока я это не получу.              Потом все снова станет обычным.       Стоит только получить что-то полностью, во всем его объеме, и тебе тут же станет скучно.       Скучно было с Кейрой, и с Трисс тоже не особо весело.       И с Лютиком мне тоже станет скучно.       Уезжаю я почему-то со странным чувством тоски.       Правда откуда оно я не знаю.