Ультранасилие

      Альдией оказывается высокая, хорошо-сложенная на вид молодая девушка. По ее сильным рукам я сразу понимаю, что она одна из тех чародеек, кто полагается не только на магию, но для меня это не больше, чем паранойя. Если мы оба не будем использовать магию, я придавлю ее к полу за три удара. За полтора, если не быть особо нежным.       В отличие от чародеек, которых я видел до нее, она носит закрытое полностью платье — от шеи до кончиков ног, нет ни одного обнаженного участка кожи. Оно плотно облагает ее грудь и талию.       В ее осанке что-то есть от воительницы.       Она во всем черном, даже перчатки на ее руках.       Она медленно подходит ко мне, выгнав предварительно всех из палатки.              Подходя к моей кровати, сложив руки в замок у бедер, она говорит:       — Не знаю, кому говорить спасибо. Вику за его сообразительность или тебе за твою стойкость.       Я медленно моргаю.       По правде говоря, я вообще ничего не делал. Мне даже немного обидно, что три месяца меня истязали, мучили, травили, а от меня и толка никакого не было.       Знал бы я хоть какую информацию — давно бы ее рассказал.       Но я же просто не знал.       — А что по этому поводу думает сам Вик?       Она хмыкает.       — Я этого засранца не видела уже больше года.       Я удивленно вскидываю брови.       — Я думал, он в изгнании… Он так мне сказал. Что вы его убьете.       Альдия издает тихий смешок.       — Я тебя умоляю, ему просто делать нечего. Иногда мне кажется, что у него с головой что-то не то. Встрял в небольшую перепалку с королем, побоялся наказания и свалил. Конечно же мы его искали, он слишком много знал. Но убить? С этим придурком слишком легко договориться, чтобы убивать без надобности.       — Очаровательно.       — Так тебя обманули?       Я тяжело вдыхаю, смотря на потолок.       — Не то чтобы. Это было мое решение. Я сам ему предложил… Он сказал, что на нем какое-то проклятие или что-то такое, из-за чего он не может пользоваться своей силой…       — Кто? Вик? Хм, я ничего об этом не знаю, но не могу говорить, что это вранье. Он так часто встревает в неприятности, что я совсем не удивлена. И в чем же была ваша доверенность? Что он должен был тебе предложить, чтобы ты согласился на такое? Или ты так туп, что решил, что это займет два часа?       — Возможно, и то, и другое.       Она пытливо на меня смотрит, а я перевожу дыхание. У меня все еще нет сил, и да, правда, мои легкие болят не так сильно, и некоторые раны начинают затягиваться, возможно, даже ребра срастаются (наверное, неправильно), но сил все еще нет.       Их вообще нет. Совсем. Даже сходить в туалет — целое испытание.       Вчера я вообще на полпути чуть не упал, но мне помог кто-то из солдат.       Я не знаю, почему тут все так ко мне добры, ведь я все еще ведьмак, нас все еще презирают и все такое.       Понятия не имею. Но все-таки я этому рад, ведь не совсем приятно грохнуться в грязь просто из-за того, что сходить отлить для тебя уже целый подвиг.       — Я… — я тяжело выдыхаю. — Я нихера не помню, — признаю я наконец. — За те три месяца в моей голове перевернулось вообще все, многие воспоминания обрывисты. Я знаю, что есть какой-то Лютик. И мне кажется, что я тут из-за него. Ты говоришь про Вика, это чародей… Если так подумать, то, наверное, Лютику угрожала опасность, а я предложил себя вместо него?              Я тяжело вдыхаю, прикрывая глаза, и снова пытаясь отдышаться.       Мне даже говорить сложно.       Настоящее безумие.       Она хмыкает.       — Тебе дорог этот человек?       — Не знаю. Уже не знаю… На тот момент кажется, что так.       — Может это и хорошо, что ты его не помнишь.       — Почему?       Альдия снова выдыхает и, наконец, садится на край кровати, на которой я лежу. Наконец я вижу ее лицо более ясно — она бледная, с черными, как смоль, глазами, которые блестят в свете свечей, и зачесанными назад волосами, собранными в высокий хвост. В ее ушах золотые сережки, а губы ярко накрашены красной помадой.       В целом она бы могла выглядеть хорошо, если бы не была так похожа на чуму.       Надеюсь, она не читает мои мысли…       — Потому что это Вик. Он мог обмануть, выкинуть твоего Лютика и убежать. Мы обыскали весь город, но я так и не смогла его найти.       Первые секунды три я ничего не чувствую. А потом внезапно что-то во мне екает, а сердечные мышцы болезненно сокращаются, будто мне… больно от этих слов.       Будто бы что-то глубоко во мне сопротивляется этим словам, тому, что с Лютиком могло что-то случится.              Что он, например, мертв.       Этот страх даже не за бесполезность моих мучений.       Этот страх за… Лютика.       Лютика, чье лицо лишь иногда приходит ко мне во снах, но так же быстро вымывается.       Лютик, чьи имя я вывожу на покрывале, но уже даже не знаю, что же оно значит.       Лютик.       Я не знаю, насколько мы были близки, и почему я так просто отдал себя за него, но мне страшно думать, что с ним что-то могло случится.       — Хм, судя по твоему лицу тебе не очень нравится эта новость. Ладно, давай лучше осмотрим тебя. Мне рассказала Тина о твоих проблемах. Это странно для ведьмака. Ты уже тут больше недели, а все еще с кровати встать не можешь. Хм…       Она внимательно меня осматривает — мои глаза, мои раны, щупает что-то на шее, просит открыть рот, и в конце говорит:       — Да, ты в дерьме. Но это понятно. Но вот что мне непонятно, так это то, почему твои раны все еще не зажили, — она разматывает бинт на моем предплечье, рассматривая след от кнута. — Не чтобы я изучала ведьмаков, но, насколько я знаю, ваша регенерация превышает в сотню раз обычную.       — Да, это так.       — Все еще много вопросов, — она качает головой, потом кладет свою ладонь на мою голову, прикрывая глаза, что-то шепчет, отрывая руку и проходя ей вниз.       Я вижу поток слабой светлой энергии. Она опускает ее ниже, потом вверх, а после открывает глаза.       — Ах, теперь я поняла… Теперь я поняла. Да, без меня бы тебя тут лечили до старости. Ты бы еще вместе с солдатами в госпитали бы лежал.       — Настолько все плохо?       — Что? Конечно же нет. На тебя наложили какую-то дрянь, чтобы ограничить твои магические способности. Они же думали, что ты чародей. Поэтому твоя магия, твои силы, твоя регенерации, зрение, скорость — все это было сковано.       — А я-то думал, почему я стал так херово видеть…       — Конечно, тебе ведь?..       — Шестьдесят… Шестьдесят с чем-то…       — Ну вот. У всех нормальных людей к этому времени садится зрение.       Я киваю, внутри леденея от ужаса. Не то чтобы я прямо-таки желаю жить долгой жизнью, но все-таки так резко окунуться в тело старика не очень приятно. Никому бы не понравилось однажды проснуться без сил с херовым зрением и скрипящими костями.       — Ты же… ты же поможешь мне?       — Вообще-то, я не обязана, и могла бы сказать, что все вопросы к Вику, но мне тебя жалко, — честно признается она. — Ты и выглядишь жалко, да и вообще… Меня поражает, что ты выжил…       И только сейчас до меня полностью доходит. Точно.       Эти три месяца я был обычным человеком. С обычной человеческой выносливостью, слабым, бессильным. Без регенерации и выносливости.       И я выжил.       Перед глазами пронеслись все те мужчины, которые умирали рядом со мной, а утром солдаты били их по ребрам, а после куда-то уносили.       А в сущности, я был таким же.       И мог умереть.       Но не умер.       Лютик…       — Так что жди.       Она встает и быстро уходит. Я устало прикрываю глаза.       Так вот как себя ощущают люди в шестьдесят…       И все же, я понятия не имею, как мне удалось выжить.       Определено, я не должен был.       Никакое бы сердце не выдержало таких издательств три месяца. Почему я выжил? Потому что думал, что выживу? Потому что знал, что не умру? Потому что свято верил в свою регенерацию?       Альдия возвращается через десяток минут, держа за шкирку какую-то девушку. У нее завязаны руки, на шее какой-то ошейник, она белая, как смерть, глаза мокрые от слез, под глазом пролег синяк.       Она все дрожит, и Альдия толкает ее вперед:       — Давай, рассказывай, что ты с ним делала.       Она с силой толкает ее так, что, пытаясь сделать шаг, та просто падает на колени, а после закрывает лицо и начинает плакать.       Я смотрю на нее, и сначала испытываю какую-то жалость к ней, а потом вспоминаю в ее белых волосах, в ее надрывном рыдании ту чародейку, которая была там, при дворе.       Которая, видно, и наложила на меня эту дрянь.       Она, конечно, не сделала ничего плохого, она меня даже не пытала, я ее и видел всего пару раз — но я яро ее ненавижу.       Она ведь знала, все прекрасно знала, и…              Мысль обрывается.       И что дальше? Она чародейка, просто выполняла свою работу, понятия не имея, что и для чего. Она даже не была вовлечена в их дела так, чтобы заслужить такое к себе отношение.       Но это все еще война.       Берут всех, пытают всех.       Это просто акт подчинения. Возможно, им не нужно от нее ничего, но они хотят показать свою силу, что они мог подчинить.       А может она что-то и знает. Все-таки, она была при дворе. Король вполне мог сбежать.       Вариантов много, но ведь исход один — она сидит на коленях, избитая, и плачет от ужаса.       Я вижу в ней себя. Ведь я был в точно такой же ситуации. Точно так же я плакал от ужаса, когда осознал, что меня никто не спасет. Что это не кончится.       Что я в аду.       Так что да, определенно, мне ее жаль. Было бы, будь у меня на это силы.       Ведь со мной творились вещи и похуже, и никто меня не жалел. И она — тоже.       Поэтому я смотрю на нее без интереса. Когда Альдия хватает ее волосы во мне ничего не дергается, мне все равно. Ведь сейчас война, и это самая милая вещь, какую можно лицезреть на поле боя.       — Давай-давай, поторапливайся.       Девушка делает неуверенный шаг и смотрит на мое лицо заплаканными глазами.       — Меня попросили… Ограничить си…       — Я и без тебя это поняла, — прерывает ее Альдия сухим, низким голосом. Девушка дергается и жмурится от него. Ждет удара. — Какое именно заклинание?       Девушка что-то лепечет белыми губами, а Альдия понятливо кивает. А после рычит что-то охране и девушку, дрожащую и спотыкающуюся, уводят.       — Зачем вы ее сюда привели?       — Пять минут она мне клялась, что не знает тебя и не заклинала никаких ведьмаков.       — Но ведь она и вправду не заклинала… Я был под иллюзией…       Альдия смотрит на меня с мягкой снисходительностью — эмоции в ней сменяются так быстро, что я даже успеваю почувствовать себя некомфортно.       — Она чародейка. Она видит иллюзии.       Я моргаю.       — Так она знала?..       — Разумеется.       Я открываю рот, хочу спросить, почему она ничего не сказала. Она ведь наверняка слышала о моих криках, о том, что я ведьмак, не маг. Она не могла не слышать те крики. Или минимум — слухи. Не могла.       Она все прекрасно знала.              Ко мне снова возвращается дикое раздражение и злость.       — Прикрой глаза. Я знаю это заклинание, ничего сложного.       Я послушно закрываю глаза, плотно сжимая кулаки.       Она ведь могла меня спасти даже не прилагаю никаких усилий… просто сказав им, кто я. Могла же…              И не было ей меня жаль. Ни одной секунды ей не было меня жаль.       Даже во мне больше человечности.       Потом в груди что-то покалывает, это чувство идет вниз, по плечам, по рукам и ногам. Оно даже застревает у меня в глотке, и похоже на то восполнение, из-за которого у меня так жутко болели легкие.       А потом оно исчезает, а за ним следует чувство неописуемого облегчения.       Я раскрываю глаза и глубоко выдыхаю, чувствуя, как с этим вдохом вдыхаю саму жизнь. Как она наполняет мои легкие. Внезапно мир становится ярче и четче.       Я чувствую силу в своих руках, в своей спине и ногах.       Внезапно я чувствую такое облегчение, будто до этого я был укрыт одеялом, полного камня, а сейчас его сняли.       Я трогаю покрывало под собой, и мои руки кажутся мне больше моими чем еще пять минут назад. Я контролирую каждое движение. Я снова сжимаю руки в кулаки — это выходит так легко и просто!       Пораженно моргая, я замечаю Альдию, которая склонилась над моей рукой с детским удивлением на лице. Она шепчет:       — Да, они в самом деле затягиваются прямо на глазах.       Я перевожу взгляд на предплечье, видя, как затягивается рана сама по себе — медленно-медленно, но этот процесс вполне можно заметить.       Альдия хмыкает, выпрямляясь, а я аккуратно пытаюсь присесть. Если раньше это действие сопровождалось дикой головной болью, головокружением и слабостью, то сейчас это все так естество и легко, как и дыхание.       Как мое новое дыхание — легкое, простое, без боли и тяжести. Мои легкие больше не наполнятся сажей.       Я пораженно моргаю.       — Ох… Вау… Я уже и забыл, что мое тело может ощущаться так.       — Может к тебе и воспоминания вернулись?       Я медленно качаю головой.       Лютик. Да, его имя припоминаю, и в голове даже смутно вырисовывается его образ, но я почти уверен, что это совокупность моих снов и ничего более.       — Черт… Я жив.       Да, в этот момент я понимаю, что жив по-настоящему.              Я резко поворачиваюсь к Альдии, смотрю на ее лицо, и теперь вижу форму ее глаз, губ и носа. Теперь, когда на ее лице появились очертания человеческого лица, она стала мне казаться куда более симпатичной.       Она хмыкает.       — Что ж, не благодари. Как я полагаю, полностью ты восстановишься через пару суток. Кстати, еду выдают в палатке недалеко. Ты, думаю, найдешь по запаху. Понятно?       Я пораженно киваю.       Блять. Я же жив.       Во мне такой приток сил, что я себе места не нахожу. Когда Альдия уходит, я вскакиваю с кровати и в шоке хожу по палатке. От одного конца к другому. Приседаю. Потом в шоке делаю несколько отжиманий — мышцы не болят, не ноют, я даже не чувствую напряжения в них, когда отжимаюсь.       Даже не верится, что это в самом деле мое тело.       Оно будто новое. И даже отдохнувшее.       Сердце стучит медленно и ровно. Дыхание безболезненное.       Я жив.       Мне даже приносят одежду — неплохого состояния сапоги, скорее всего, снятые с трупа, плотные кожаные штаты, в которых будет преть кожа, и рубашка на размер больше — но зато из хорошего, плотного материла, и когда я впервые выхожу на улицу, в ней даже не холодно.              Я в шоке оглядываю лагерь. Вау. Тут ходят люди.       Рядом понапичканы друг с другом палатки, ходят люди, о чем-то говорят. Проходя дальше, я даже нахожу небольшой рынок для местных. В основном там продают одежду, оружие и какие-то побрякушки. Есть оружейник. Целители, которые обрабатывают раны.              Я хожу по этому месту и для меня сейчас это вообще самое приятное и крутое. Будто бы ничего лучше я вообще в своей жизни не видел.       Я хожу с раскрытым ртом, оглядываясь по сторонам, пока не натыкаюсь на Тину. Ту целительницу с рыжими волосами. Она помогала кому-то в одной из палаток, но, заметив меня, вскочила со стула и быстро подошла ко мне, придерживая подол своего платье.       — К вам заходила Альдия, да? — она хлопает в ладоши, с восторгом глядя на меня. — Я так рада, так рада! Вы выглядите… живым! Простите, но еще вчера вы все равно выглядели так, будто умерли еще три дня назад…       Я понимающе улыбаюсь, вообще в шоке с того, что могу улыбаться.       Когда я вообще в последний раз это делал?       Но ее лицо в самом деле вызывает у меня неподдельную радость.       Оказывается, у нее есть веснушки.       — Я сам в шоке. Только сейчас понял, что тогда я сам себя считал мертвым…       — Что она сделала?       — Притащила ко мне какую-то чародейку за волосы.       Тина удивленно на меня смотрит, и я поясняю:       — На меня наложили заклятье, из-за чего мое тело было… ну, слишком человеческим. Та девушка его наложила, и вот, она узнала, что за оно и сняла его. И вот, я снова жив.       — То есть… ваше тело само справилось?!       — Фактически.       — Клянусь, возможности вашего тела бесконечны… — лепечет она.       Я пожимаю плечами.       — Не так бесконечны, как ты думаешь. Помогаешь тут?       — Я… да, конечно. Это моя работа. Моя мама всегда хотела, чтобы я занималась медициной.       — Хм, а ты? Тоже об этом мечтала?       — Не особо, но я счастлива помогать людям, — четно признается она. — Мне столько здесь всего рассказывают… К тому же, очень много новых знакомств и…       — Смертей. Болезней. Травм. Инвалидностей. Да. Романтично.       Она резко опускает взгляд на траву и пожимает плечами.       — Я тоже был на войне. И, мне кажется, это не время для историй.       — Вы правы… — тихо говорит она. — Но ведь что я должна тогда делать? Лечь на траву и страдать? Я просто пытаюсь не унывать даже здесь. В конце концов, у меня даже тут есть друзья…                    Я хочу сказать, что ее друзья, возможно, умрут, но смог сдержаться. В самом деле, неделю она меня выхаживала, была рядом и как-то веселила меня. Она пыталась быть мне другом.       Кстати, ее глаза — голубые. Глядя в них, в моей голове снова и снова всплывает имя Лютика, но я понятия не имею, если честно, почему.       Будто бы в ней я вижу что-то знакомое от него.       Будто я в самом деле что-то могу вспомнить.       Но нет, всего лишь сердце екает каждый раз, когда она смотрит мне в глаза.       — Думаю, ты права, — я киваю. — Надо учиться радоваться, а то так и с ума сойти можно.       Почему-то что-то внутри меня считает, что этот Лютик — он такой же.       Найдет повод для улыбки даже во время войны.       — Вы на ужин?       — Э… Да, наверное, да. Я голоден.       — Подождете меня? — она улыбается, склоняя голову к плечу. — Мы с вами ели каждый день. Ну как ели… Я вас кормила. Теперь мне будет одиноко.       Я улыбаюсь.       — Что ж… Да, хорошая идея. Я все равно тут никого не знаю.       — Тогда подождите меня! Я скоро буду! Ждите здесь!       — Ага. И обращайся ко мне на ты.       Она моргает, смущенно улыбается, кивает и быстро уходит. А я остаюсь ее ждать, засунув руки в карманы и смотря на небо. Оно все еще темное и тяжелое, трава мокрая. Да, точно. Сейчас же осень, осенью всегда такая погода.       Я прикрываю глаза, думаю об осени, о скорых морозах. Надо искать место, где переждать зиму. Каэр Морхен… Да, очевидно, что Каэр Морхен.       Мне что-то умирать просто перехотелось, так что я уверен, что приеду в Каэр Морхен. Тем более такая история появилась!       Мои веки дергаются, когда в моей голове появляется мысль о том, что осень я думал провести с кем-то. На улице будет холодно, а мы будем рядом, в тепле, смотреть на дождь и обниматься.       Ко-то с именем Лютика…       Я отчаянно пытаюсь напрячь свой мозг, заставить себя вспомнить, кто этот Лютик, но у меня только голова заболела.       Пытаясь вспомнить, перед глазами только мелькает та серая стена с кровавым словом Лютик на ней. На этом я перестаю пытаться вспоминать.       Если забыть Лютика означает забыть те три месяца ада, то, что ж, я почти уверен, что не такая это уж и страшная потеря.       Наконец, ко мне возвращается Тина. Ее волосы распущенны и, надо же, у нее локоны. Она переоделась, сменив то посеревшее от стирки платье на похожее платье той чародейки — которое плотно облегало ее грудь и бедра, но открывало ключицы.       Во время ужина я даже спрашиваю, для кого она так приоделась.       Она смотрит на меня, как на идиота.       А потом я понимаю.       И, слава Богу, когда она зовет меня к себе в палатку, я не задаюсь вопросом о том, чем мы там будем заниматься.       Признаться честно, я даже считаю этот день хорошим. Очень хорошим. Я жив, мое тело прекрасно функционирует, я легко дышу, легкие не болят. Могу ходить, бегать, думать, говорить. Не устаю.       Я смотрю на рыжую макушку на своей груди в свете трех свечей. Тина мягко поглаживает меня по каждому шраму, обводит их, иногда спрашивая, откуда они. Я рассказываю, на удивления, помня все. Я вообще, вроде, все помню кроме последних событий. И Богу слава.       Она тихо хихикает, когда я целую ее в голое плечо, когда она тянется за водой.       И резко одергиваю себя, когда замечаю, что снова вывожу на постельном белье имя Лютика.       — Все в порядке? Где-то болит? — она взволнованно смотрит на меня, кладя свою руку на мою. На ту руку, которой я выводил имя Лютика.       — Нет. Все в порядке. Просто услышал шорох, а это кто-то мимо палатки проходил.       — Ты слишком дерганый, — она гладит меня по груди, целует в шрам у ключицы и говорит: — Налью тебе вина, это помогает расслабиться, —Тина юрко вскакивает с кровати, идя куда-то в сторону.       Опираясь на локти, я спрашиваю, смотря на ее белые, подтянутые ягодицы:       — У тебя даже вино есть?       — Конечно. Я же целительница. Нам много подарков периодически дают… Во время войны не так много, конечно, но все-таки, — она демонстрирует мне бутылку вина.              Я улыбаюсь и киваю, снова ложась на кровать.              И пытаюсь не думать о Лютике. В этот вечер с вином и теплой девушкой под боком я не должен думать о Лютике.       Но Тина снова подкрадывается мне под бок, подавая вино, и смотрит мне в глаза.       И я снова вижу в них мутный силуэт Лютика.