Caramel et amethysts

      После переезда Рамуда потихоньку осваивается, в краткие сроки привыкая настолько, будто он всегда жил здесь, всегда видел растрёпанного по утрам Джакурая, всегда был рядом и видел всё его повседневное великолепие, от которого что-то сладко умирает внутри, стоит лишь задержать взгляд на секунду дольше положенного. Смены в магазине никуда не деваются, но их становится меньше, Рамуда работает, отправляет деньги матери, учится, считает, и среди всей этой суеты время в квартире Джакурая будто останавливается, замирая между сплетением длинных аметистовых прядей. Он рисует, свернувшись у Джингуджи на коленях по вечерам за какой-нибудь передачей по телевизору, хотя и весь её смысл проходит у Амемуры мимо ушей, он чувствует гораздо бо́льшую наполненность смыслом иного порядка, вот так легко исчерчивая блокнот на чужих тёплых коленях под тихий шум экрана. Джакурай обычно начинает дремать, легко склоняя голову набок где-то на тридцати минутах монотонного бормотания ведущего, и роняет чуть влажные после душа волосы ровно на Рамуду, на что тот лишь морщится от прохладной сырости и кладёт голову ему на грудь, слушая, как сердце сонно отбивает ритм. В носу у Амемуры стоит запах фруктового шампуня, и он сам не замечает, как через какое-то время проваливается в мягкую дрёму, и как его где-то на грани сознания приобнимают чужие руки. Рамуда обожает эти моменты спокойствия настолько сильно, насколько может, и каждая клетка его мозга желает, чтобы они не заканчивались никогда, застывая навечно, как в стеклянном шаре с искусственным снегом, что Амемура разбил в далёком детстве.       И даже ежедневная рутина смягчается, когда они находятся в одном помещении, домашняя работа Рамуды становится не такой гадкой как обычно, и бумаги Джингуджи заканчиваются как будто гораздо быстрее. Рамуда стабильно плюхается на мягкий диван, закончив с конспектами, и тогда уже полностью расслабляется, распластавшись, почти растворяясь в мягкой дымчатой обивке. — Эй, Джа~курай, давай приготовим что-нибудь вместе? Джакурай выглядывает из-за листков, которые держит на уровне глаз, сверяя, и с лёгким вопросительным выражением на лице переводит взгляд на Амемуру. — Например, Рамуда-кун? — удостоверившись, что всё в порядке, доктор откладывает свои записи и обращает уже всё свое внимание на разболтанного и такого домашнего студента, который неторопливо потягивается, сверкая глазами-льдинками в сторону Джингуджи. — Разберёмся! — Рамуда хихикает и грациозно сползает с дивана, подходя и обвиваясь вместо диванных подушек вокруг доктора.       Разбирается Амемура неторопливо – бубнит себе под нос, перерывая холодильник, видимо, надеясь найти там пару идей, и периодически хмурит брови, поддакивая сам себе, делая вид, будто уже всё решил. Джакурай опирается на спинку дивана, слегка разминая затёкшие от долгого сидения мышцы, но взгляд не отводит, скользя по Рамуде липким сиропом, впрочем, вовремя отвлекаясь, когда тот победно восклицает, вытащив чуть ли не три полки продуктов из холодильника на стол. — Смотри, ты решаешь, что мы сегодня едим – я помогаю, — студент испускает смешок и с уверенностью размером с Юпитер вкалывается острым, как игла, взглядом в доктора, парализуя его до коматозного состояния. — Так и быть, — Джингуджи отводит взгляд, не желая провалиться вглубь всего существа Рамуды через эти его бездонные глаза-ледяные колодцы, и принимается за ужин, поясницей чувствуя, как по плечам прошёлся холодок, тут же растворившийся под чужим тёплым выдохом возле кожи, проникающим до самых костей.       Амемура и правда старается помочь, но одного взгляда на Джакурая становится достаточно, чтобы он в третий раз за десять минут бросил нож на разделочную доску и снова приклеился к нему жвачкой в волосах, никак не желая отцепляться – будто вырвать его теперь можно только с корнем, уничтожив всё возле, иначе – никак. Рамуда неестественно сильно тянется к васильковым искрам в глазах, к блестящему вороху сиреневых прядей и ко всему, из чего хоть на малость состоит Джакурай Джингуджи. Рамуде хочется залезть ему под кожу, пересчитывать капилляры, влезть в мозг, и чтобы Джингуджи обожал его всем своим существом, потому что Рамуда потерялся, а Джакурай нашёл его истлевающую в одиночестве душу и разжёг до пожара, стремящегося к поглощению всего живого. — Ты над чем так задумался? — доктор улыбается невесомо-ободряюще лишь одному Рамуде в этот миг, и студенту хочется, чтобы этот миг длился сорок вечностей и лет сто вдобавок – если ему не хватит. С плиты пахнет обнадеживающе вкусно, и Амемура отодвигает всё на второй план, блаженно растягивая губы в предвкушающей полуулыбке. Стряпня доктора – хороший способ получше узнать доктора. Джакурай же думает, что всё больше привыкает к этому чертёнку, который ведёт себя порой так по-детски, но в глазах которого несомненно полыхает огромное пламя, под которое однажды может попасть и он. Попасть – и сгореть, отдаваясь бархатным оттенкам смерти, крича в предсмертной агонии, когда всё, что Джингуджи наверняка увидит, перед тем, как навсегда сомкнуть тяжёлые веки, – это хаос и надежда, лёд и огненные вспышки, Рамуда Амемура и его бездонно-голубые глаза, доверху забитые монолитным слоем снега, смеющиеся истерически громко в тишине черепной коробки Джакурая. — Было вку~сно, Джакурай постарался, — Амемура глупо хихикает и треплет его по волосам в знак благодарности. — Я помою посуду, ладно? — Тогда спокойной ночи, Рамуда-кун, — Джингуджи заправляет за ухо тонкую, как лиловая органза, прядь волос. — Спокойной ночи, Джакурай, — Рамуда полностью погружается в мытьё, ни на секунду однако не выпуская из головы образ Джингуджи, будто сотканный из кусочков света среди вечернего мрака глубокого цвета горячей виноградной карамели. Амемура настойчиво чистит и трёт, всё-таки не переставая нагружать мозг размышлениями, и в итоге доходит до того, что все его мысли вновь сходятся в одной единственной точке, наверняка уже мирно дремлющей под бежевым пледом в своей комнате, укрытой мягкими сливовыми оттенками. Рамуда трясёт головой – однако безуспешно, и в конце концов решает, что чёрт бы с ним, с этим Джакураем. Чёрт и так постоянно с ним, по правде говоря. Розовые волосы на плече, сладкая от карамелек слюна на языке, горячее дыхание, сопровождающее, как адское пламя повсюду, и нигде не скрыться от Рамуды Амемуры. Да и стоит ли? Студент отдаётся во власть своему богатому воображению, и оно мгновенно выбивает из него всю сонливость, которой и так было негусто, подбрасывая всё новые картинки с Джингуджи, всё более подробные, подливая масла в огонь, который грозит переброситься на самого Джакурая, сжигая до основания – только пальцем помани. Он не манит, Амемура приходит сам. Гордо перебирая цветные пряди волос, скользит в беззвучно-фиолетовой ночи, совсем по-свойски передвигаясь по чужой комнате, и опускается на край кровати, накрытой бежевым пледом. Глупо. Рамуда нежно оглаживает размётанные по подушке серебрящиеся в темноте пряди и проводит пальцем по тёплой скуле доктора, на что тот лишь тихо ворчит во сне – видит повсюду побеги амброзии, заполняющие лёгкие ненавязчивым горько-пряным ароматом. Студент засыпает прямо так, приткнувшись к спине Джингуджи, сжигаемый собственным огнём среди белых астр.