Caramel et amethysts

Слэш
R
В процессе
23
Размер:
планируется Миди, написано 32 страницы, 11 частей
Описание:
С каждым днем блокнот Рамуды все больше испещряется неясными образами, и у каждого второго из них – длинные аметистовые волосы, ловко сплетённые в прически острым карандашом.
Посвящение:
Всем моим друзьям которые поддерживают меня,,
Отдельное огромное спасибо моей соавторке за помощь в развитии и создании аушки
Примечания автора:
Изначально эта работа должна была быть драбблом, вдохновленным стихотворением, но в итоге она разрослась и обрела совершенно отличный от начальной версии вид, став нежной историей, которую я очень полюбила, как автор
Надеюсь, что она найдёт отклик и в вашем сердце👉👈
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
23 Нравится 16 Отзывы 5 В сборник Скачать

Пастель и слёзы

Настройки текста
Щелчок мышкой, ритмичный стук длинными пальцами по клавиатуре, даже в небольшом перерыве от работы – снова работа. Точность в медицине, как правило, превыше всего, и перепроверить всю заполненную информацию никогда не бывает лишним, чем Джакурай и решает заняться в кусочек отдыха между пациентами из чувства ответственности, которое постоянно нашептывает где-то на периферии сознания, что лучше перебдить, чем недобдить. Больничная карта Рамуды оказывается неожиданно объемной, и еще раз пролистав окно с записями о выписке, Джингуджи из легкого, но такого непростительного для квалифицированного врача интереса пробегается по номерам страниц. У Амемуры в списке болезней все как у всех – простуды, ветрянка, мелькают записи о множественных ссадинах и синяках – Джакурай улыбается – наверное, Рамуда был активным ребенком. Но чем дальше Джингуджи листает, тем больше их становится, детские синячки превращаются в уродливые гематомы сухим текстом отмеченные на электронных страницах, ссадины расплываются кровоподтеками, и у доктора дух перехватывает – слишком ясно становится, от чего они, и так же ясно перед глазами встает крохотный Рамуда, весь в побоях, и горьких слезах, текущих по полотняно-белой коже вниз, солеными каплями оглаживая синяки. Назад поворачивать уже поздно? Джакурай уже не в силах остановить себя, и продолжает листать, делая все более и более ужасные выводы, сочувствует Рамуде, и замирает едва дыша, проглатывая комок в горле, когда доходит до подросткового возраста. Период цветущей и невинной юности прокатывается по Амемуре катком из приступов агрессии и изрезанного до потери сознания тела. Ребёнок со сломанным сердцем, ребенок, нарочно калечащий себя. Ребёнок, чуть не умерший от собственных рук. Доктор потирает переносицу, и закрывает карту, осознав, что слишком тяжёлые знания свалились на его плечи. •♡.• — Знаешь, кто подобрал тебя? Ты должен быть благодарнее, Рамуда. — Женщина лет сорока пяти с темными волосами с лёгкой проседью произносит его имя так, будто сплёвывает, мол, большего не заслужил. На гладком холодном полу мерцают осколки стеклянного шара и блестящая искуственным снегом жидкость, Рамуда подпинывает их, не глядя на мать, и расколовшийся пополам Санта грустно подмигивает ему частью своего глаза, когда-то бывшего целым. — Я ведь не нарочно, — шестилетний мальчик больше всего на свете боится не монстров под кроватью, а собственную мать, и едва заметно дрожит, когда та заносит над ним руку. Амемура падает, и глаз Санты навсегда закрывается под каплями крови с разбитой детской коленки. •♡.•° В мае в Йокогаме цветут тюльпаны, а в Шинджуку Рамуда пролистывает фото с ними и выключает телефон. Из открытого окна дует совсем тёплый ветер, и мягко обволакивает его лицо, неаккуратно раскрашивая щеки розовым. Сегодня его законный выходной, и он волен заниматься чем захочет, так что, взбодрившись, Амемура тянет руки к верхней полке шкафа — достаёт позабытые в водовороте из учебы и работы альбом и полуистёртую пастель, сиреневые отпечатки пальцев на коробке которой тут же отдаются воспоминаниями. Молчаливая пышная грация полувековых глициний неразрывно связана с Джакураем, и Рамуда трепетно прикладывает палец к чужому отпечатку — скучает. В терапевтическом всегда много пациентов, и Джингуджи как обычно нарасхват, но Амемура и не жалуется, не маленький ведь, сам все понимает. Парень включает телевизор, просто чтобы звук приглушенно создавал фон, и наконец берёт в руки пастель, очерчивая на плотной кремовой бумаге контур лица. Рамуда спешно растирает цветные линии, придавая объём, мажет фиолетовым, хаотично расставляет блики, и через минут двадцать и вовсе забывается, прорисовывая небесно-голубые глаза доктора. Амемура думает, что он наверное отчаянно влюблён и слаб на объект своей влюбленности, и, окончательно пропав, коротко чмокает нарисованные губы, едва успевая перевернуть вырванный в конечном итоге лист, когда в замке щёлкает ключ. Рамуда от неожиданности пугается, и прикрывает глаза, в надежде сойти за заснувшего. Джакурай практически беззвучно заходит, даже с учетом того, что в квартире и так необычно тихо, только телевизор фоном работает. Телевизор? Доктор внимательно оглядывает уголки и закутки, смотрит на все двери в поисках розового урагана - везде молчание, тишь да гладь. В Йокогаме цветут тюльпаны, в Токио завтра — плюс двадцать. Телевизор монотонно плюется в него информацией, которая не успевает толком соотнестись с окружающим миром для восприятия, как он решает заглянуть за спинку дивана. Джингуджи осторожно свешивается, держась обеими руками за серую обивку, и видит Рамуду, у которого едва заметно подрагивают такие по-детски нежные и светлые ресницы. Одно неловкое движение, и весь аметистовый водопад волос Джакурая проливается на Амемуру, который тут же открывает глаза, таращась на него так, будто впервые увидел. Картину, которую видит Рамуда не сравнить ни с чем, ее не способно передать ни бархатное масло, ни мраморная гуашь, ни мягкие мазки пастели, ни даже прозрачно-стеклянная красота акварели. Единственный способ запечатлеть, думает студент, это только так. И притягивает к себе не успевшего опомниться Джакурая, вцепляясь ему в губы отчаянным поцелуем творца, который видит перед глазами образ всего живого и самой жизни, все тайны мироздания держит на ладони, и язык грубо проталкивает в чужой рот, забывая о всех эпохах до и после, переворачивая крошечную планету с ног на голову, желая только никогда не забыть этого чувства. А у самого Джингуджи только голова идет кругом, и он отстраняясь от мёртвой хватки целующего его до потемнения в глазах Рамуды, в пару шагов огибает диван, хватая студента за полуголые бёдра в домашних шортах. Сам Амемура к такому раскладу не привык — в момент меняет положение, вдавливая высоченного, и о боже, сложенного как фарфоровая статуэтка в масштабе настоящей статуи, Джакурая в дымчатый, облюбованный им диван, снова и снова калеча суховатые губы поцелуями, сравнимыми только с порезами ножа. Доктор старается плавно и нежно отвечать ему поначалу, а потом крышу срывает у обоих — художественно красивые поцелуи перетекают в грубые рывки по дёснам, кроющийся внутри Рамуды пожар набирает силу, и Джакурай горит, по самую макушку объятый сверхъестественным жаром, на который не способен ни один смертный человек. Крохотный и милый Амемура грубо стягивает с него одежду, и когда Джингуджи открывает глаза, пламя набирает силу, сравнимую с тысячей костров, на его глазах разверзается ад, и он уже не понимает, творит Рамуда или разрушает, когда парень наваливается на него, и стягивает с дивана на ковер, проезжая по светлой коже зубами, очерчивая по всему торсу доктора рваные пятна засосов, неприлично алеющие на мраморной неприкасаемо-гладкой коже. Студент хватает его за длинные сиреневые пряди, и опускается, оставляя на шее Джингуджи влажные дорожки языком, бегло касается сосков большими пальцами, царапает вниз по податливому телу одному ему ведомый узор, выводит предложения на умерших языках, а Джакурай смотрит на него, и пропадает. Плавится на жидкий металл, испещрённый невидимыми надписями как древняя скрижаль, проклятый и исцелённый одновременно. Неловким движением руки Амемура зацепляет альбом с рисунками, и все они рассыпаются вокруг Джакурая душащим ореолом, на половине из них — его лицо, но Рамуда не останавливается, чтобы их убрать, и доктор, разгорячённо разложенный на полу, в кругу из рисунков, на которых он сам, весь в цветущих пятнах засосов и царапинах от ногтей, больше напоминает жертву на алтаре, подношение неведомой силе за гранью человеческого разума, но Амемура думает, что это — вероятно, его лучшее творение. Он с нажимом вдавливает доктора в поверхность ковра, и незакреплённый слой пастели робко пачкает его спину и плечи, аметистовые всполохи мечутся в возбуждённой агонии, ложе Джакурая — фиолетовые волосы, мерцающие неестественным блеском, размётанные во все стороны. Рамуда лепит из него что хочет, Джингуджи — его часть, и его глина, его мир и его сверкающая бездна, Амемура сдаётся, и надавливая, касается члена доктора через элегантное нижнее белье, заставляя того распахнуть глаза, и смотреть сквозь эту пелену жара в голубые-голубые льды глаз студента, в которых плещется чистый интерес. — Уже готов, да? — Рамуда усмехается, и рывком стягивает чужие боксеры, обхватывая — даже член у Джингуджи будто фарфоровый, – и легко проводит языком, сначала просто желая вывести на реакцию спокойного и собранного доктора. Очнувшись через какое-то время от сладкого дурмана, пеленой застилающего всю способность мыслить, Джакурай пытается хотя бы сфокусировать взгляд, и прийти в себя, тело горит, исцарапанное острыми ноготками, на руках и торсе цветные пятна, и повсюду размазанные в пылу портреты, неясные очертания его самого, как будто дом его посетили оккультисты. Рамуда мирно дремлет у него на груди, во сне он пожалуй выглядит даже слишком невинно. Джингуджи улыбается уголками губ, и думает, что это не очень-то соответствует реальности. Доктор осторожно подхватывает Амемуру на руки и несёт в спальню, пока тот даже в полусне ухмыляется, до неприличия довольный. Джингуджи осторожно укладывает его под одеяло, бесшумно раздевает до белья, и останавливается, пораженный каким-то страхом, что он увидел слишком много, залез в душу и переворотил там всё. У Рамуды тело точёное и аккуратное, как у подростка, но пересечённое множеством шрамов, а на руках живого места нет от красных полосок и бледной белой паутины более мелких линий, оставленных явно нарочно. Джакурай касается их трепетно и ласково, но Амемура сопит и переворачивается, и Джингуджи убирает руку, залезая, однако, к нему под одеяло, и легонько приобнимает, на что студент придвигается к нему ближе, уютно устраиваясь на сиреневой россыпи волос, неосознанно тыкаясь губами куда-то доктору в острую ключицу. Рамуда просыпается не скоро, а проснувшись, сразу впадает в панику, не видя на себе кофты с длинным рукавом. Шарит вокруг, не находит — может он его и не разглядывал? Джакурай спит крепко, а Амемура от страха и тревожности не знает куда себя деть, спешно натягивает какую-то из водолазок Джингуджи, чтобы просто закрыть руки и не разрыдаться от обиды на месте. Он не привык представать обнаженным настолько, в его случае обнажить тело — это обнажить душу, обнажить все травмы и ушибы, увечья не только физические, но и моральные. Он — калека, и никто не должен видеть его таким, потому что это лишняя возможность сделать выводы, и часто — неправильные, увидеть его насквозь и отказаться. Рамуде проще отказаться от человека самому, чем ждать пока он поймет что к чему, и оставит его. Парень понимает, что Джакурай явно видел все его уродливые рубцы, и на смену печали приходит злость. Злость за то, что он влез, куда Амемура его не звал, когда он совсем не готов к тому, чтобы открыться настолько. Не готов. Студент натягивает рукава ниже, и едва сдерживает слёзы, как молитву повторяя, что он все проглотит, и выдержит, только бы доктор не поднимал эту тему. За самокопанием Рамуды проходит битый час, и все это время он сидит, сжавшись в комок, прокручивая в голове самые худшие варианты, нервно теребит рукава чужой кофты, и старается успокоиться запахом человека, на которого он сейчас в обиде больше всего. Амемура старается притуплять свою агрессию, и постепенно она переливается в серую безликую апатию, и как раз в этот момент Джингуджи начинает ворочаться, сонно жмуря глаза. Джакурай расслабленно потягивается, и усаживается на кровати, перекидывая волосы через плечо, и почти тянется за поцелуем к Рамуде, но в последний момент замирает, видя его напряженную позу и натянутую едва ли не до колен водолазку. — Ты можешь поделиться со мной, если что-то тебя тяготит, — Джингуджи даже дыша не в полную силу включает свою сторону терапевта, вспоминая больничные записи, и сейчас это — худшее из всего, что Амемура хотел бы услышать в данный момент. Он прорабатывает свои травмы, но сейчас ему достаточно и легкого толчка, чтобы сломаться, и начать рушить всё вокруг. В марте он уже срывался, навязчивая агрессия не давала ему покоя, тревога не оставляла ни на секунду, ставшая самой лучшей подругой — отвратительно нелюбимый университет, отсутствие близких людей, давящая на него всеми силами мать, он всегда старался держаться до последнего, но как это бывает, последняя секунда перед падением в бездну становится контрольной, и всё, что Рамуда обычно видел, было осколками того, что он разрушил собственными руками. В марте он сорвался. Хватило одного раза, чтобы прийти в себя, вернуть миру вокруг пульс, выйти из бесплотного пепельного купола, почувствовав хоть что-то, наконец выместить и боль, и злобу, просто вонзив себе в руку ножницы. Настоящее чувство контроля — когда в кои-то веки твоя жизнь в твоих собственных руках, и решение принимаешь ты сам. И Рамуда принимает решение жить, поспешив в больницу. И Рамуда выбирает Джакурая, потому что с ним он чувствовал дыхание жизни. И Рамуда выбирает. — Видеть тебя больше не хочу, не звони мне, — затуманенный слезами взор устремляет на Джингуджи, и слезая с кровати ссутуливается, разворачиваясь на босых пятках.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты